Нити марионеток

– Препарат… – Мельников задумался. – Слушайте, вы знаете, что я не могу подписывать какие-либо бумаги без должной проверки, не так ли? А то, что вы предлагаете, – слишком рискованно, это игра на грани, Вы хотите, чтобы мы вместо настоящего лекарства поставили физраствор?

Лавров, почувствовав, что зашел слишком далеко, сделал паузу, но не отступал, в его глазах промелькнуло что-то хитрое и мгновенно пропало.

Лавров медленно повернул бокал, наблюдая за тем, как вино поднимается по стенкам, и лишь после этого поднял глаза на Мельникова, который сидел напротив, чуть подавшись вперёд, словно хотел сократить расстояние между ними не физически, а смыслово – так, чтобы каждое слово звучало как часть единого, давно задуманного плана. Лавров говорил спокойно, ровно, будто речь шла не о судьбах людей, а о логистике, привычной и рутинной:

– Олег Александрович, все мы прекрасно понимаем, как устроена фармацевтика, и не стоит делать вид, что речь идёт о благотворительности; важно лишь то, чтобы хотя бы у части пациентов наблюдался эффект, потому что это даст нам возможность отчитаться о результатах, а что будет происходить на самом деле, мы оба знаем – лечение получит не каждый, а только те, кому действительно повезёт, потому что мы сделаем так, чтобы препараты, которых будет не хватать на рынке, появились в продаже в достаточном количестве, но лишь часть из них будет настоящей, а остальное – обычный физраствор, и пусть те, кому достанется рабочий препарат, получат свои улучшения, а остальные станут частью статистики, которой никто не интересуется.

Он поднёс бокал к губам размеренно, без суеты, как человек, давно привыкший к собственным решениям, и всё же в глубине его взгляда пробегала напряжённая тень, словно даже он осознавал, что играют они не просто с жизнями, а со своей собственной судьбой, выстраивая её на зыбком фундаменте чужой доверчивости.

Мельников слушал внимательно, чуть прищурившись, а потом, откинувшись на спинку стула, произнёс негромко, но с тяжестью, которой невозможно было не почувствовать:

– Дмитрий Иванович, вы должны понимать, что решение, которое вы озвучиваете, может накрыть нас обоих, и накрыть так, что уже не встанешь; если хотя бы крупица информации выйдет наружу, мы оба окажемся под ударом, потому что ваши схемы – это не просто риск, это тень, которая неминуемо падает и на мою репутацию, и на все те связи, которые я строил годами.

Лавров взглянул на него резко, почти обжигающе, словно слова Мельникова были не предупреждением, а сомнением в его способности довести дело до конца:

– Я рискую ничуть не меньше вас, Олег Александрович, и вы это прекрасно понимаете, потому что если сделка сорвётся, последствия для нас могут оказаться куда серьёзнее, чем любые обвинения; мы договорились о том, что должно быть сделано, и обе стороны получили обещание выгоды, которую нельзя сравнить с обычной прибылью; неужели вы действительно хотите допустить, чтобы кто-то вмешался в то, что мы выстраивали так долго, и подставил нас в самый неподходящий момент?

Мельников тяжело выдохнул, словно сбрасывая с себя последнюю попытку сопротивляться, осознавая, что пути назад нет, да и не было никогда, потому что их разговор давно перестал быть обсуждением – это было подтверждение договора, который уже вступил в силу.

– Хорошо, – сказал он наконец, словно принимая удар и собственное участие одновременно. – Мы сделаем это. Поставки пойдут, как договорено, и физраствор тоже пойдёт, только мы будем двигаться очень осторожно, вы это понимаете, и помните, что если что-то пойдёт не так, то ответственность падёт и на вас, потому что вы будете тем человеком, который держит ситуацию под контролем.

Лавров едва заметно улыбнулся, но в этой улыбке не было ни удовлетворения, ни радости – лишь усталое принятие того, что игра продолжается и остановиться уже невозможно. Он кивнул легко, почти безэмоционально, но твёрдость в голосе была непреложной:

– Понимаю, Олег Александрович, и уверен, что всё будет сделано именно так, как мы договорились, без колебаний и без лишнего шума.

Мельников кивнул в ответ и медленно отпил вина, словно проверяя, сможет ли терпкость напитка перебить вкус решений, которые они только что утвердили. Лавров подождал, пока тишина окончательно пропитает собой пространство между ними, и, глядя прямо на собеседника, произнёс уже без тени сомнения:

– Я сделаю всё, чтобы эта сделка не нанесла вреда ни вам, ни мне, чтобы она прошла чисто и без следов, но вы должны помнить, что если эта история всё-таки всплывёт, мы с вами окажемся в одной лодке, и тогда уже никто не сможет отличить капитана от пассажира.

Мельников посмотрел на него, снова задумался. Лавров внимательно следил за его реакцией и, когда тот не ответил, понял: их сделка уже состоялась. Но за этим стояли другие люди и другие жизни.

Скоро они покинули ресторан, но Лавров в тот момент уже знал, что ступил на опасный путь, это было не просто бизнесом, это было нечто большее.

Маргарита сидела в машине, ее взгляд был устремлен на дорогу, но мысли блуждали далеко. Порой она не могла избавиться от воспоминаний о своем детстве, о том, как ее родители погибли в одну зиму. Вся жизнь, как и картина событий в ее доме в ту минуту, когда она пряталась ребенком в шкафу, была словно скрыта в тумане, где остались лишь яркие, болезненные образы, которые она никак не могла стереть из памяти. А теперь ее мысли снова возвращались к делу Матвея. Почему все так вышло? Как они с ним, такие молодые, оказались здесь, в центре этой грязной игры, где царят тени, где правда не имеет значения, а борьба идет за жизни и судьбы?

Илья сидел рядом, молчаливый и сосредоточенный. Он знал, что сейчас не стоит заводить разговоров, особенно с ней. Но тем не менее он заметил, как она все больше углубляется в свои мысли.

Тишина в машине держалась вязкой, словно была частью их мыслей, когда внезапно её разорвал резкий, неприятно дребезжащий звонок – тот самый звук, который Маргарита терпеть не могла, потому что он всегда означал нечто срочное и неприятное. Телефон вибрировал у неё в ладони настойчиво, как будто сам хотел заставить ответить, и когда она бросила взгляд на экран, дыхание невольно прервалось, поскольку имя, высветившееся в верхней строке, оставляло мало места для сомнений: начальник Следственного комитета.

Она нажала на вызов, стараясь сохранить спокойный, собранный тон, хотя внутри уже ощущалось, как что-то тёмное и тревожное поднимается от солнечного сплетения вверх, к горлу:

– Да, слушаю.

Но в трубке раздался взрывной голос, который был похож не на распоряжение, а на удар:

– Марго, немедленно ко мне в кабинет, без промедления, вы даже секунды не должны терять, вы понимаете меня? Срочно, я жду вас.

В этом голосе было всё: тревога, раздражение, скрытый страх, который начальник умел прятать от окружающих, но не от тех, кто работал с ним бок о бок много лет. Маргарита мгновенно поняла, что это не простой вызов, не рутинное распоряжение – за этим стоял какой-то новый поворот, возможно, опасный, возможно, неприятный, но точно значимый.

Она отключила звонок и повернулась к Илье; он уже всё понял по выражению её лица и даже не стал задавать вопросов, потому что машина в этот момент сама, будто подчиняясь общей атмосфере, начала замедляться у здания Следственного комитета, словно знала, что её остановка здесь была неизбежной.

Илья посмотрел на неё внимательно, спокойно, тем взглядом, в котором всегда было больше поддержки, чем слов, и едва заметным движением руки дал знак, что она должна идти первой, потому что разговор, который её ждёт, был предназначен только ей и касался, вероятно, вещей, которые затронут их дело сильнее, чем они готовы предположить.

Маргарита кивнула, собрала дыхание, словно собиралась нырнуть под лёд, и открыла дверь.

Раевский Игорь Борисович сидел за своим столом, лицо его было мрачным, как всегда, когда приходили новости о делах, которые не укладывались в рамки обычного расследования. Но сейчас выражение его лица стало особенно тревожным. Он поднял взгляд, когда дверь кабинета открылась и Маргарита вошла. За ее плечом стоял Илья – молчаливый и собранный, как всегда в кабинете начальника. А так он был главным шутником.

– Ты что творишь, Маргарита? – В голосе Раевского слышалась неприкрытая тревога. – Ты совсем с ума сошла?! Почему ты опять полезла в это грязное дело?

Маргарита шагнула в кабинет не колеблясь, и в ее глазах был огонек решимости, который он так хорошо знал. Она уже привыкла к его беспокойству. Он всегда был ей как отец, всегда тревожился о ее безопасности. И в этот раз его тревога была особенно оправданной.

– Игорь Борисович, я не хотела… – начала она, но ее голос звучал твердо.

– Я не специально влезла в дело Матвея. Это как-то получилось само собой. Но когда мы начали расследовать убийство этой женщины в костюме красной шапочки, в котором фигурирует присланная мне кукла, все стало указывать на забытые нераскрытые дела. Я… чувствую, что это связано с коррупцией в фармацевтической отрасли и с тем, что расследовал Матвей.

Раевский вскочил из-за стола, и его лицо покраснело. Он прошел к окну, вглядываясь в дождливую Москву. Его переживания были понятны – он знал, что это не простое дело. Его беспокойство было оправданным.

– Маргарита, ты не понимаешь, что ты делаешь! – Он снова повернулся к ней, и в его голосе звучала не просто злость, а настоящая боль. – Ты же рискуешь всем! Мы с тобой уже не раз проходили через этот ад. Ты хочешь в это снова влезть?! Ты же сама видишь, что здесь не просто убийства. Я тебе говорю – там люди, которые не стесняются ничего. Ты ведь помнишь, что произошло с Матвеем.

Маргарита сделала шаг вперёд, и хотя её внешность оставалась спокойной, будто выточенной из хладнокровия, в глубине её глаз блеснула та внутренняя решимость, которую невозможно спутать ни с упрямством, ни с наивностью – это была та самая решимость, что появляется у человека, пережившего боль и научившегося носить её как броню.

– Я помню, – сказала она негромко, но в её голосе звучало не воспоминание, а утверждение. – Это не просто случайность, Игорь Борисович. Я давно перестала верить в совпадения, особенно после того, что произошло с Матвеем. Я не думаю, что его смерть была случайной, и сейчас, когда я связала убийство Татьяны Левашовой с той куклой, которую мне прислали, и с тем расследованием, над которым работал Матвей, у меня нет ощущения хаоса – наоборот, всё это начинает складываться в одну линию, будто кто-то давно прядёт нить, которая соединяет эти смерти, и я просто не могу остановиться, потому что если остановлюсь, то сама себе не прощу.

Раевский на мгновение замолчал; в его взгляде, всегда строгом, точном, будто натянутом как струна, промелькнула мягкая тень – редкая, почти человеческая. Он не мог её одёрнуть, не мог осудить, потому что понимал, как мало людей поднимаются после такого удара, и как редко кто-то делает это с прямой спиной. Но он также знал другую сторону – ту, о которой она ещё не догадывалась.

– Ты не понимаешь, во что ввязываешься, – сказал он, подходя ближе, и его голос стал низким, сдержанным, почти отчаянным. – Ты ещё слишком молода, Маргарита, чтобы знать, на что способны эти люди, насколько глубоко они прячут свои следы, насколько легко рывком стирают тех, кто подходит слишком близко. Ты думаешь, что они просто так убили Матвея? – он задержал дыхание, словно сам боялся произносить эти слова вслух. – Ты была с ним, он был с тобой, и ты понимаешь, что они могли знать о вас обоих. И если бы ты продолжала в том же направлении, если бы сделала шаг дальше, то этим всё могло бы и закончиться – не только для него, но и для тебя. А если ты не справишься, Маргарита, если ты сделаешь неверный шаг…

Она молчала, но в этом молчании не было ни страха, ни колебания, лишь тихий, тяжёлый голос внутри, который знает дорогу, даже если впереди темно. Сердце её, конечно, сжалось; любое упоминание о Матвее ударяло так, будто всё случилось вчера, но она не отвела взгляд.

– Я знаю, что это опасно, Игорь Борисович, – произнесла она тихо, как человек, который принимает не приговор, а собственную судьбу. – Но я не могу оставить это. Не имею права. Я должна узнать правду. Я не могу позволить, чтобы Матвей умер просто так, чтобы его смерть осталась без ответа. Я обязана это сделать, даже если путь приведёт меня туда, где мне будет тяжело.

Раевский перевёл взгляд на Илью, который стоял неподвижно у двери, словно часть темнеющего пространства, но тот, кто видел его взгляд, понимал – вся невысказанная поддержка, вся скрытая готовность идти рядом были именно там. Илья не произнёс ни слова, но его лицо, спокойное и сосредоточенное, ясно говорило: он сюда пришёл не как наблюдатель.

– И ты, Илья… – Раевский задержал на нём взгляд, полный тревоги, которой он не позволил отразиться в голосе, но не смог скрыть в глазах. – Ты тоже влез в это? Понимаешь ли ты, что сейчас мы все стоим под прицелом, все трое, и если кто-то решил, что Зимняя должна остановиться, то ты автоматически идёшь рядом с ней. Ты должен осознавать последствия.

Он говорил это не как начальник – как человек, который знает слишком много о мире, где за правду платят жизнью.

Илья молча кивнул, и в этом коротком движении было больше решимости, чем в длинных речах; его взгляд оставался серьёзным, сосредоточенным, без тени сомнения, потому что он прекрасно понимал, во что они оба ввязываются, что это не просто расследование, а игра, из которой не всегда возвращаются, и понимал также, что Маргарита, шагнув в эту тьму, не позволит никому отговорить себя, и именно поэтому он не мог, да и не хотел, оставить её одну.

Раевский, наблюдая за ними обоими, тяжело выдохнул и на мгновение сжал кулаки, будто пытался удержать внутри вспыхнувшее желание остановить их, вернуть, приказать, но понимая, что приказ не изменит ни её решения, ни её характер, ни ту силу, с которой она уже вступила на этот путь. Он медленно опустил плечи, словно принимая не только их выбор, но и собственное бессилие перед тем, как устроена жизнь.

– Ладно, – произнёс он, и его голос стал неожиданно тише, почти преломлённым, как у человека, который устал бороться с неизбежным. – Я тебя предупреждал, Маргарита. Иди, делай то, что считаешь нужным, но помни: последствия могут оказаться фатальными, и если вдруг всё пойдёт не так, не говори, что я не пытался тебя остановить. Ты… – он запнулся, будто ему было сложно произнести это вслух, – ты для меня как дочь.

На секунду между ними прошёл тихий, почти невидимый ток – не служебный, не формальный, а человеческий, глубокий; Маргарита слегка улыбнулась, еле заметно, словно улыбка была не в жестом благодарности, а знаком внутренней связи между наставником и тем, кого он столько лет оберегал.

– Я всё понимаю, – сказала она так мягко, что голос её почти растворился в воздухе, но при этом не потерял ни силы, ни решимости. – Спасибо.

Она повернулась, не позволяя себе ни оглянуться, ни задержаться, и пошла к двери уверенно, как человек, знающий, что если он остановится хотя бы на полшага, сомнение может войти в кровь. Илья, как тень, последовал за ней, не произнося ни слова, неслышно, но уверенно.

Когда дверь закрылась, Раевский ещё долго стоял у окна, глядя туда, где сновали фигуры простых прохожих; он понимал, что совершает ошибку, позволяя им идти дальше, знал, что риски огромны, что события давно вышли из-под контроля и разворачиваются по чьей-то чужой воле, но в то же время знал и другое – удержать её было бы ещё большей ошибкой. Она всё равно пошла бы, но уже без его благословения, а это могло бы обернуться куда худшими последствиями.

Маргарита и Илья вышли из кабинета, и коридор встретил их сухим холодом и той вязкой тишиной, в которой мысли становятся особенно громкими. Они шли рядом, но молчали оба, потому что каждый переваривал тяжесть разговора по-своему; и потому что ни один не хотел первым нарушить тот хрупкий баланс, в котором ещё держалось их спокойствие. Игорь Борисович всегда был строг, его голос часто резал воздух и своим нажимом освобождал голову от лишних мыслей, но сейчас, когда он говорил тихо, не давил, не приказывал, а открывался по-настоящему, – именно это и выбило их из привычной колеи.

Они снова оказались в мире, где каждый шаг может стать решающим, где любое решение способно повернуть судьбу в ту сторону, к которой никто не готов, и где больше нет ни страховки, ни подстраховки – только путь, на который они ступили добровольно.

В коридоре, Илья первым нарушил молчание.

– Ну что, Марго, – его голос был легким, даже немного ироничным, – как ты думаешь, чем мы дальше займемся? Пора бы хотя бы чайку выпить. Я так и не поел сегодня. Ты тоже, небось?

Маргарита кивнула. Она не могла вспомнить, когда в последний раз нормально ела, но сейчас, в этот момент, мысль о чае и бутербродах вдруг показалась ей единственным хорошим планом на фоне всего происходящего.

– Пойдём, – сказала Маргарита, и в её голосе звучала не столько простая усталость, сколько желание хоть на секунду выйти из той плотной вязкости мыслей, в которой они оба варились последние часы; она чуть заметно улыбнулась и добавила: – Чая точно не хватает, а по делу… я не уверена, что мы располагаем достаточным количеством улик, чтобы увидеть полную картину, но что-то внутри меня настойчиво говорит, что ниточка тянется к фарме, так или иначе всё в конце концов переплетается.

Они зашли в свой кабинет – тот самый, куда они нередко забегали перекусить, перевести дух, схватить пару минут тишины перед следующим витком работы. Илья, как всегда действуя без промедления и лишних слов, первым шагнул внутрь, направился к небольшому холодильнику, стоявшему в углу, рывком открыл его, достал несколько бутербродов, положил их на стол, налил кипятка из термоса и начал есть с той привычной практичностью офицера, который знает, что если он сейчас не поест, потом возможности может и не оказаться.

Он поднял свою чашку чуть насмешливо, но в этом жесте слышалось не веселье, а усталое признание очевидного:

– Да, ты права, Марго, пока у нас нет ни следа, ни чёткой улики, ни даже намёка на зацепку, которой можно было бы уцепиться; убийца вычистил всё до блеска, словно заранее знал, что мы придём, и сделал это настолько продуманно, что отсутствие ДНК-следов выглядит не случайностью, а намерением, что вообще-то очень плохо вписывается в портрет маньяка, действующего в горячке или аффекте, и гораздо лучше – в работу людей, которые привыкли решать вопросы аккуратно, без шума и лишних отпечатков.

Маргарита откинулась на стуле, позволив себе пару секунд неподвижности; она потянулась к чашке так медленно, будто её пальцы ещё не решили, хотят ли они тепла или хотят продолжить держаться за холод реальности, и прикрыла глаза, потому что усталость накопилась, но внутри неё оставалась та ясность, которая приходит не от отдыха, а от внутреннего пульса интуиции.

– Я думаю, что здесь участвует кто-то действительно влиятельный, Илья, – произнесла она протяжно, чуть прищурившись, словно пытаясь рассмотреть в своей памяти очертания невидимого профиля. – Те самые люди, которых мы ни разу не коснулись напрямую, но которые всегда держались рядом, на границе нашего зрения; всё, что сейчас происходит, и даже эта женщина в костюме Красной Шапочки, вся эта театральность, эти странные символы – кажется, будто кто-то нарочно бросает нам ложные следы, путает карты, сбивает направление, словно ведёт по кругу к тому моменту, когда мы наконец дрогнем.

Илья тяжело вздохнул, молча соглашаясь взглядом, и видно было, что он тоже ощущает ту зыбкость почвы, на которой они стоят, и что это ощущение не даёт ему покоя.

– У тебя есть идея, как нам продвинуться дальше? – спросил он, не отводя глаз от её лица. – Если честно, я пока не до конца понимаю, в какую сторону делать следующий шаг; у нас слишком мало фактов, слишком много домыслов, и всё меняется так быстро, что зацепиться не за что. Но знаешь… – он сделал паузу, словно выстраивал в голове карту опасного маршрута, – мне всё больше кажется, что Лавров держит не один, а целую охапку секретов, и что он знает куда больше, чем позволяет нам увидеть. Как ты думаешь, если мы слегка его встряхнём, аккуратно, не переходя границ, может, что-то выпадет? Может, мы наконец увидим ту ниточку, за которую можно потянуть?

Он говорил это мягко, но внутри слышался металлический отзвук – понимание, что следующий шаг может стать первым шагом на минное поле.

Как только они обменялись взглядами, в кабинет зашел криминалист Иванов Сергей и патологоанатом Василий Степанович. Сергей был средних лет, с уставшим взглядом, который говорил о многолетней борьбе с «темной стороной» правосудия. Василий Степанович, напротив, был человеком с железной выдержкой, с большим опытом и всегда готовый поддержать коллег в трудную минуту.

– Ну что, коллеги, – начал Иванов немного нервно. – Мы тут с Василием Степановичем пытались найти хоть какие-то следы. Но, увы… Отпечатков нет, ДНК тоже. Он работал в перчатках, как вы и подозревали.

Маргарита посмотрела на него, стараясь скрыть свое разочарование. Иванов был опытным криминалистом, и когда он говорил такие вещи, это означало, что действительно ничего не нашли.

– Это не новость, – сказала она, отставив чашку в сторону. – Мы так и предполагали. А что с причиной смерти?

Василий Степанович вздохнул, вытаскивая из кармана свои перчатки и слегка нервно их стискивая. Было видно, что его работа не была для него просто рутиной.

– Убийца задушил ее, – ответил он. – Не было следов борьбы, значит, она даже не успела понять, что происходит. Странно, что жертва не пыталась сопротивляться, но, похоже, она была застигнута врасплох. Возможно, она знала убийцу, поэтому и не сопротивлялась. Она не успела ничего почувствовать. Он усыпил ее уколом, а потом задушил. Я отдал на анализ ее кровь.

Илья нахмурился; на лице его проступило напряжение, знакомое каждому следователю, который сталкивался с делом, где слишком много чистоты, слишком много аккуратности – а это всегда значит одно: перед ними не импульсивный убийца, а человек, привыкший работать в тени.

– Значит, убийца не оставил никаких следов, – произнёс он, и в голосе прозвучала нервная досада, обращённая скорее к пустому пространству, чем к собеседникам. – Всё идеально чисто. Слишком чисто.

Маргарита стояла у окна, и взгляд её был устремлён куда-то сквозь отражение, сквозь серый город и собственные мысли. Всё происходившее начинало походить на запутанный лабиринт, где повороты уводят в никуда, а настоящая дверь прячется за самыми простыми стенами. Но что-то в этой истории – то ли жесты Лаврова, то ли сухие слова бухгалтеров, то ли образ мужчины, который старался быть «слишком обычным» – начинало складываться в настораживающую, но чёткую картину.

И, главное, в этой картине всплывал Матвей.

– Мы ещё не нашли улик, – тихо, но твёрдо сказала Маргарита, словно сама в себе отмечала линию, через которую нельзя позволить делу перейти. – Но это не значит, что их нет. Кто-то работает аккуратно, вычищает всё до последней пылинки… но любая система даёт сбой, если достаточно внимательно смотреть. Нам нужна хотя бы одна маленькая зацепка – и весь узор начнёт разворачиваться.

Илья налил себе ещё чашку чая, хотя едва ли чувствовал вкус. Он кивнул – коротко, по-деловому, но с той внутренней решимостью, которая появляется у следователей, когда дело начинает говорить с ними шёпотом.

– Найдём, – сказал он просто. И в этой простоте была уверенность, которую не купишь опытом; она рождается только тогда, когда два следователя видят одну и ту же тень, тянущуюся из прошлого.

Тишина кабинета, густая и вязкая от бесконечных отчётов, разрозненных уликов и напряжённых размышлений, была нарушена едва слышным стуком в дверь – таким осторожным, будто тот, кто стоял за порогом, сам боялся войти и нарушить хрупкое равновесие между усталостью и надеждой. Маргарита подняла взгляд от стола, над которым уже час пыталась свести воедино все имеющиеся факты, словно собирала разбросанные по полу осколки единой картины, и на секунду скользнула взглядом по Илье и остальным: каждый был погружён в работу, и в этой сосредоточенности ощущалась общая, не проговариваемая вслух тревога.

– Заходи, – сказала она, слегка подняв руку в приглашающем жесте.

Дежурный вошёл, держа в руках самую обычную картонную коробку, которая, однако, сразу притянула к себе внимание – не вещью, а тем, как он её держал: слишком осторожно, слишком напряжённо. Лицо его побледнело, взгляд нервно метнулся к Маргарите, и, поставив коробку на край её стола, он тут же отступил – будто расстояние могло защитить от того, что скрыто внутри.

– Снова… вам доставили посылку, – произнёс он дрожащим голосом, словно каждое слово давалось ему с трудом, и поспешно отошёл в сторону, явно чувствуя, что происходящее выходит далеко за рамки привычных дежурных обязанностей.