Нити марионеток

Мысли постоянно возвращались к Белоснежке – к искусственно нарисованным губам, к огромным глазам, к тем самым кукольным ресницам, к гномам, расставленным вокруг тела так, будто кто-то создавал композицию для ребёнка, который всю жизнь знал только сказки. И в этот момент она вспомнила своё детство – то самое, где её отец, Алексей, вырезал ей кукол, где она сама разыгрывала истории о спасении, о том, что мир наполнен чудесами, добром и светом, и никогда, ни в одной из этих историй, не было места крови, жестокости или боли. С каждым годом же мир становился всё реальнее, тяжелее, грубее, и теперь, взрослая, она стояла среди тел, среди следов преступлений, которые будто специально обращались к её прошлому, перенося сказочные сюжеты в изломанную реальность убийств.

Она подумала о Матвее – о том, что это уже второе убийство в новой цепочке, и чем дальше они продвигались, тем отчётливее она чувствовала, что разгадка где-то очень близко, настолько близко, что почти можно было дотронуться до неё пальцами, но что-то постоянно ускользало, словно убийца играл с ними, подбрасывая ложные следы, выводя на ложные страхи, заставляя двигаться туда, куда он сам хотел. Что связывает всё это с Матвеем? Что связывает с ней? Почему все эти куклы, костюмы, тщательно подобранные жертвы – словно пазлы, которые складываются в психологическую картину, только вот картину эту нарисовал не они, а кто-то другой, и этот кто-то ведёт свою игру, от которой кровь холодеет.

Поездка к родителям Матвея казалась единственным решением – не плановым, не логичным, но внутренне необходимым. Они всегда принимали её с теплом, без лишних вопросов, без тени подозрения. После смерти Матвея Андрей Владимирович и Мария Аркадьевна стали для неё чем-то большим, чем просто родители жениха; они стали тем тихим островком, где можно было позволить себе быть человеком, а не следователем, где не требовалось держать спину прямой и глаза настороженными. Андрей Владимирович – строгий, мудрый, сдержанный; Мария Аркадьевна – мягкая, утончённая, обладающая невероятным умением согревать атмосферу одним взглядом.

Она вдруг поймала себя на том, что снова вспоминает отца – строгого, но такого родного Алексея, который никогда не оставлял её в одиночестве, как будто знал, что однажды ей придётся научиться жить в мире, полном теней. Эти воспоминания согревали её, и потому дорога к дому Луговых была для неё как глоток воздуха, как возвращение туда, где человека встречают не по должности, не по боли, а по тому, что он просто есть. Здесь её принимали не как следователя, который копается в человеческой тьме, а как женщину, которой нужно хоть немного отдыха, чтобы не провалиться в ту бездну, что грозит поглотить каждого, кто слишком долго смотрит в глаза злу.

Её машина мягко свернула на узкую грунтовую дорогу, ведущую к дому Луговых, и чем ближе она подъезжала, тем спокойнее становилось её дыхание, потому что она знала: там, за этим порогом, никто не заговорит первым о преступлениях, никто не заставит её снова и снова возвращаться к телам и крови – там её ждёт тишина, тёплое освещение, запах чая, и люди, которые видят в ней прежде всего человека, а не носителя должности.

Она немного расслабилась, отпустив напряжение, которое сжимало ее сердце. В эти моменты, когда она совершала последний поворот и видела свет в окнах дома, где всегда царили порядок и уют, в голове ее вдруг становилось немного легче. В конце концов, всегда можно найти мир, если его искать в правильном месте.

Маргарита свернула на грунтовую дорогу, ведущую к дому Луговых.

Она остановила машину перед уютным загородным домом, который был знаком ей уже много лет. Она обессиленно вышла из машины, сделала глубокий вдох свежего воздуха и направилась к двери.

Когда она позвонила в дверь, ей открыл Андрей Владимирович. Несмотря на его привычную строгость, он выглядел немного уставшим. Темные круги под глазами, сжатые губы – все выдавало, что этот человек переживает тяжкое бремя утраты. Но, несмотря на свою боль, он встретил ее как родного человека, кивнув в знак приветствия.

– Маргарита, – сказал он, приглашая её войти, и в его голосе слышалась привычная теплая мягкость, всегда сопровождавшая её визиты, – рад тебя видеть, проходи, Мария уже ждёт. Внутри царила та же тёплая атмосфера, что всегда наполняла этот дом, и Мария Аркадьевна сидела в кресле у окна, скрестив руки на коленях, подняла глаза, увидела Маргариту, и на её лице появилась лёгкая улыбка; женщина была в возрасте, но взгляд её оставался живым, полным интеллекта, интуиции и той редкой чуткости, от которой иногда возникало ощущение, будто она может увидеть дальше того, что человек готов показать. Маргарита села рядом с ней, а Андрей Владимирович устроился напротив, и их встреча, как всегда, проходила без суеты, спокойно, размеренно, однако в этот раз воздух был наполнен тяжёлой, вязкой тишиной, словно каждое слово, произнесённое в этом доме, могло стать последним и потому весило больше, чем обычно.

– Как ты, Маргарита? – спросила Мария, стараясь смягчить напряжение хоть каким-то движением души, – как идёт расследование? Маргарита глубоко вздохнула, понимая, что скрывать здесь больше нет смысла, и сказала: – Трудно, каждое новое убийство – это как очередной шаг в бездну, убийца продолжает играть в свои игры, и я даже не уверена, что понимаю, что движет им; а вы… как вы справляетесь, как?.. – и этот последний вопрос, поднявшийся к губам, словно застрял там, не решившись стать словом.

Андрей Владимирович, словно отступив в собственные мысли, не спешил отвечать, он просто смотрел на неё, пытаясь понять не то, что она сказала, а то, что она хотела бы сказать, и этот взгляд, глубокий, молчаливый, говорил куда больше, чем могла бы выразить любая фраза.

– Мы переживаем, – наконец произнёс он, и голос его был спокойным, но тяжёлым, – но ты должна понимать: что бы ты ни делала, ты не одна, мы здесь, мы рядом, ты нам как дочь, и… – на этих словах он замолчал, будто взвешивая каждое следующее движение сердца, – мы просим тебя… не поднимать дело Матвея; это слишком опасно, Маргарита, мы не хотим потерять ещё и тебя.

Маргарита замерла, не ожидая такой просьбы, и слова эти легли на неё так тяжело, что на мгновение дыхание сбилось; она вспомнила тот момент, когда её жизнь перевернулась – смерть Матвея, стрельба, кровь, его последние слова, неизбежная потеря, отрезавшая часть её души, – и, хотя она знала, что сама пережила многое, она понимала: Луговые пережили куда больше, чем она, для них эта утрата была бесконечной, обжигающей трагедией, и она разделяла их боль, но работа оставалась превыше всего, и Маргарита знала это всей своей сутью, даже когда сердце требовало остановиться.

– Я не могу это игнорировать, – тихо сказала она, и в голосе её прозвучало то упрямое, спокойное отчаяние, которое возникает, когда человек уже принял решение сердцем, – это не просто личная трагедия, это вопрос справедливости, и Матвей заслуживает того, чтобы его смерть была расследована, чтобы нашли того, кто это сделал, чтобы правда, какой бы она ни была, наконец вышла из тени.

Мария взяла её за руку, её пальцы дрожали, и в глазах стояли слёзы, которые она из последних сил пыталась удержать, чтобы не разрушить ту хрупкую спокойную оболочку, что держалась на ней все эти годы.

– Я понимаю, – сказала она едва слышно, – но ты не можешь так поступать, мы уже потеряли сына, и если ты пойдёшь в это дело, если опять войдёшь туда, где всё ломает людей, мы можем потерять и тебя, Маргарита; мы не переживём этого, мы просто не сможем.

Маргарита подняла глаза и посмотрела на них обоих – на строгого Андрея Владимировича, который всегда сохранял сдержанность, но сейчас был наполнен той тревожной, отцовской заботой, которую он редко позволял себе показывать, и на Марию, чьи глаза выражали не только беспокойство, но и тот горький, почти физический страх, который приходит к тем, кто уже знает, что такое настоящая утрата.

– Я не могу оставить это, – повторила Маргарита, хотя сама ощущала, как в её голосе дрожит нерешительность, слабая, но настоящая; она понимала их страхи, разделяла их боль, но так же ясно знала, что не сможет остановиться, пока не раскроет все тайны, пока не доберётся до конца, каким бы он ни оказался.

Они сидели молча, и это молчание было куда тяжелее любых слов – каждый из них понимал, что дальнейшее обсуждение лишь углубит рану, что им не удастся найти здесь согласия, потому что истина, за которую цеплялась Маргарита, и страх, которым жили Луговые, существовали в разных плоскостях и тянули каждого в свою сторону; и в этот короткий миг Маргарита почувствовала, как давит на неё весь этот мир – мир с его болью, несправедливостью, незавершёнными историями и неизбежными выборами, от которых невозможно уйти, даже если очень хотелось бы.

Молчание долго висело в воздухе, тяжёлое и плотное, словно между ними возникла невидимая стена, прежде чем она наконец встала и, собрав в себе столько решимости, сколько смогла, произнесла:

– Мне нужно идти. Благодарю вас за поддержку. Я обязательно вернусь.

Эти слова прозвучали твёрдо, почти уверенно, хотя и она сама чувствовала, что той уверенности, которую её голос пытался изобразить, ей сейчас отчаянно не хватает. Маргарита ещё раз взглянула на Луговых, и в их глазах, полных света и той тихой, зрелой любви, которую рождают годы и боль, она увидела не только заботу, но и тот глубокий страх за неё, который невозможно спрятать; они понимали – как бы они ни просили, ни убеждали, она всё равно продолжит расследование, потому что иначе просто не может.

Когда Маргарита вышла из дома, её сердце билось быстрее, чем обычно, будто пытаясь догнать мысли, разорванные между чувством долга и пронзительной человеческой болью. На пороге она на мгновение остановилась и повернулась назад, взглянув на окно, где стояли они – двое взрослых людей, переживших самое страшное, что только можно пережить, родители, потерявшие единственного сына, и теперь смотрящие в её сторону так, словно в ней оставалась последняя нить, связывающая их с тем, что когда-то называлось жизнью.

Рядом с ними стояла память о Матвее – тёплая, живая, не отпускающая – и надежда, тихая, почти не слышная, но всё же существующая, что однажды всё это будет раскрыто, и справедливость вернётся в этот дом, и боль, пусть не исчезнет, но хотя бы перестанет быть такой острой, рвущей, невыносимой.

Маргарита вела машину по узкой грунтовой дороге, которая тянулась между мокрыми деревьями, блестевшими в свете фар так, словно сама ночь решила отражать каждую её мысль, и слова родителей Матвея всё ещё звенели в голове, давили, не отпускали, заставляли её снова и снова переживать тот короткий разговор, в котором было слишком много боли, страха и любви, чтобы просто выбросить его из памяти. Они просили её не лезть глубже, не поднимать то, что может уничтожить её, умоляли остановиться, пощадить себя, но Маргарита знала, что если она уйдёт с этого пути, то предаст Матвея, предаст себя и предаст всё то, ради чего она когда-то вообще стала следователем.

Она смотрела на дорогу – на блестящие от ночной влаги ветви по обе стороны, на тонкую полоску земли, уходящую в темноту, на рассеянное свечение фонарей, будто провожавших её вперед, – и именно в тот момент, когда тишина в салоне стала почти живой, плотной, нарушая ход мыслей своим ровным дыханием, телефон в её кармане завибрировал, прорезав эту вязкую пустоту, и, увидев имя Ильи на экране, она сразу поняла, что это не просто звонок, а что-то, требующее её внимания без промедления; она ответила и мягко притормозила, чтобы ничто не отвлекло её от его слов.

– Алло, Илья, слушаю.

– Маргарита, когда ты будешь в Следственном комитете? – его голос звучал спокойно, почти обыденно, но под этой спокойной оболочкой чувствовалась тонкая, напряжённая струна нетерпения, которая никогда не появлялась в его речи без серьёзной причины, – у нас новая информация по делу, тебе нужно это видеть.

Маргарита на секунду задержала дыхание, и сердце, измотанное долгим, давящим днём, сделало едва заметный рывок, будто пытаясь ускориться, несмотря на то, что силы медленно уходили.

– Я через полчаса буду, – сказала она, уже выстраивая маршрут в голове, – скажи, что нашли?

Илья на мгновение замолчал, и по этой короткой, почти неощутимой паузе она сразу поняла, что он подбирает слова, пытаясь сформулировать новость так, чтобы не обрушить её на неё слишком резко.

– Мы определили личность жертвы, – наконец произнёс он, и в его голосе слышалась лёгкая, почти ускользающая нотка облегчения, словно один крошечный фрагмент хаоса всё-таки удалось вырвать из тьмы и назвать по имени, – это Анастасия Михайлова, тридцать два года, работала в рекламном агентстве «Альфа Имидж»; внешность всё та же: красивое лицо, тёмные волосы, карие глаза, и исчезла она неделю назад, причём, похоже, никто толком даже не заметил, что её нет.

Маргарита чуть сильнее сжала руль, и в груди поднялась та тяжёлая, глухая волна, которую она знала слишком хорошо – не отчаяние, нет, но обжигающее сожаление и горечь за чужую судьбу, за чью-то тишину, за то, что жизнь способна исчезнуть так незаметно, что никто не поднимет тревогу, пока тело не окажется в чужой мрачной постановке.

– А что-то, что может нас привести к убийце, есть? – спросила она, стараясь удержать голос спокойным, хотя внутри всё уже начинало понемногу сжиматься.

– Пока нет, – ответил Илья, и по тому, как менялась его интонация, как слышалось его шагание по кабинету, казалось, что он пытается собрать хаос мыслей в единую линию, – мы проверяем её окружение, ищем, была ли у неё какая-то связь с предыдущими жертвами, не исключаем, что убийца выбирает своих девушек не только по внешности, но и по какому-то скрытому критерию, звену, которое мы пока не видим; всё, что у нас есть, говорит о том, что он планирует заранее, продумывает каждый шаг и не оставляет лишних следов.

Эти слова висели в воздухе, тяжёлые, густые, словно даже телефонная линия не могла выдержать их полностью.

– Поняла, – тихо сказала Маргарита, принимая эту новую порцию неопределённости, которая не облегчала, а лишь углубляла бездну.

Они завершили разговор, и в машине снова зазвучала только дорога – её ровное дыхание, мягкий ритм шин, влажные ветви, отражающие свет, бесконечная темнота, словно тянущаяся в глубину её мыслей; и Маргарита, глядя вперёд, чувствовала, как дело втягивает её всё глубже, как будто убийца тянет за нить, которой она сама, несмотря на страх и усталость, не может позволить упасть, и каждое новое убийство становится узлом в этой мрачной вязи, через которую ей предстоит пройти, даже если каждый следующий шаг приближает её к чему-то, что, возможно, изменит всё.

Она увеличила скорость, проезжая знакомые улицы, и, чувствуя внутреннюю дрожь, понимала – впереди её действительно ждут новые откровения, и они вряд ли будут приятными, но отступать она не намерена, даже если следующая дверь, которую ей предстоит открыть, ведёт прямо в пасть тьмы.

Маргарита припарковала машину перед зданием следственного комитета, ощущая, как напряжение снова сковывает тело. Она выключила двигатель и некоторое время сидела не двигаясь, уставившись в темные окна здания. Сегодняшний день оставил тяжелое впечатление – каждый момент расследования, каждый новый след в деле о Белоснежке, как клеймо, на которое невозможно не обратить внимание. Она знала, что ей нужно быть сильной, но этот случай уже казался слишком личным.

Она вздохнула и вышла из машины. Когда Маргарита вошла в холл и прошла к лифту, она ощутила знакомое беспокойство – работа в следственном комитете была всегда напряженной, но сейчас, после смерти Матвея, любое дело становилось еще тяжелее. Поднявшись на этаж, она прошла к своему кабинету, где ждал Илья.

– Маргарита, – Илья поздоровался, слегка кивнув, – начальник ждет нас. Игорь Борисович уже в курсе ситуации, давай доложим все как есть.

Маргарита кивнула, и они направились в кабинет Игоря Борисовича Раевского. В коридоре ощущалась строгая и деловая рабочая атмосфера, и она резко контрастировала с их внутренним состоянием. Раевский был человек жесткий, но справедливый, и, несмотря на личное горе Маргариты, от нее всегда требовали результата.

Игорь Борисович сидел за столом, уткнувшись взглядом в россыпь документов, словно каждая цифра и каждая строчка на этих листах удерживали его от разрушительного напряжения, которое он, вопреки всем попыткам скрыть, всё же излучал. Когда дверь тихо приоткрылась и в кабинет вошли Маргарита с Ильёй, он поднял голову, медленно, будто возвращаясь из мира, где решения принимаются без посторонних глаз, и нехорошая тень усталости мелькнула в его лице, прежде чем он коротким жестом указал на кресла напротив, давая понять, что долгие обходные разговоры здесь будут только мешать.

– Садитесь, – произнёс он низким, потускневшим голосом, в котором слышалось не только напряжение, но и внутреннее давление, с каждой неделей ложившееся на него всё тяжелее. – Ну что, как у вас там?

Маргарита только раскрыла рот, чтобы изложить первые результаты, но Илья, не выдержав, будто посчитал нужным сразу обозначить главную проблему, вмешался, наклонившись чуть вперёд и бросая взгляд на отчёты в папке:

– Мы по-прежнему не можем точно установить личность того, кто присылает этих кукол, – сказал он, и его голос, обычно спокойный, на мгновение прозвучал сдержанно, но жёстко. – Улики, которые мы собрали на месте, криминалисты уже изучают, и завтра у нас будет полная сводка по вскрытию, но первые данные ясно показывают, что смерть жертвы – тщательно продуманный, выверенный план.

– Знаем, – отозвался Игорь Борисович, коротко кивнув, и взгляд его сделался острым, внимательным, как будто он мысленно отмечал каждую крупицу информации. – А по другим направлениям что?

Тогда Маргарита, собравшись, продолжила уже тем ровным, профессиональным тоном, который она использовала всегда, когда нужно было отвлечься от собственных мыслей и перейти к сути:

– Мы планируем завтра провести беседу с сотрудниками рекламного агентства «Альфа Имидж», – сказала она, слегка наклоняя голову, словно прокручивая в уме предстоящий день. – Также завтра состоится обыск в квартире погибшей. Ордер судья пока не выдал, но мы получим его утром. Сегодня приедет мать погибшей на опознание, и сразу после мы её опросим.

Раевский медленно провёл пальцами по подбородку, словно это помогало ему сосредоточиться, и долго смотрел на неё, оценивая не только слова, но и её состояние – он всегда умел видеть глубже, чем казалось.

– Как думаешь, Маргарита? Всё будет под контролем?

Она кивнула так уверенно, насколько могла.

– Я сделаю всё возможное, чтобы улики были собраны правильно. Мы не будем действовать в спешке.

Раевский перевёл взгляд на Илью – тот сидел спокойно, но его напряжённая осанка говорила сама за себя, – затем снова посмотрел на Маргариту, и голос его стал заметно тяжелее, будто он наконец позволил себе сказать то, что мучило его не первый день:

– Очень хорошо. Но вы же прекрасно понимаете, – произнёс он почти глухо, – что из центра на меня давят так, что уже невозможно дышать. Я на вас двоих полагаюсь, верю , что вы справитесь, но времени у нас всё меньше. И я не могу быть уверен, что эта история не взорвёт всё вокруг общественным скандалом. Нам нужны результаты, и чем быстрее, тем лучше. Работайте.

Маргарита почувствовала, как внутри у неё что-то глухо отозвалось, будто сердце, до сих пор сдержанное, теперь ударило сильнее, но она подавила проявление эмоций, отвечая ровно:

– Мы сделаем всё, чтобы не подвести.

Игорь Борисович не стал продолжать. Он поднялся, словно этот разговор вытянул из него последние силы, и направился к двери, не оборачиваясь:

– Ладно. Тогда вперёд, не теряйте времени.

Маргарита и Илья тоже поднялись и вышли вслед за ним, и дверь кабинета мягко, почти бесшумно закрылась за их спинами. Коридор встретил их тусклым светом, лёгким дуновением сквозняка и тишиной, в которой даже дыхание казалось лишним. Илья посмотрел на Маргариту долгим, понимающим взглядом, но ничего не сказал, потому что слова в этом моменте действительно были не нужны.

Она медленно выдохнула, сжимая руку в кулак, будто собирая волю в одно точечное усилие, и знала, что теперь опять предстоит идти вперёд, в ту часть работы, которая всегда начинается после таких разговоров.

Маргарита встретила мать Анастасии Михайловой в холле морга. Женщина выглядела совершенно сломленной – ее глаза были красными от слез, а лицо искажено горем. Она с трудом держалась на ногах, словно силы покинули ее. Маргарита подошла и положила руку ей на плечо, стараясь передать хоть немного поддержки.

– Я… я не могу, – прошептала мать, еле сдерживая слезы, когда они подошли к двери, ведущей в морг. Маргарита кивнула, понимая, что женщина не готова. Но все же она вздохнула и мягко сказала:

– Я понимаю, как вам тяжело, но мы должны сделать это, чтобы помочь расследованию, это сейчас действительно важно.

Женщина кивнула с усилием, будто этот жест требовал от неё последних сил, и Маргарита медленно открыла дверь, позволяя ей пройти внутрь помещения, где стоял холодный металлический стол, окружённый тусклым, резким светом, исходящим от одинокой лампы в углу, создававшей болезненно тревожную атмосферу, в которой каждая тень становилась гуще, каждая деталь – резче, а воздух – тяжелее. На столе, под аккуратно уложенной белой простынёй, лежало тело Анастасии, и, когда они приблизились, Маргарита невольно остановилась на секунду, будто сама чувствовала вес этого момента, а мать Анастасии едва заметно задрожала, сделав несколько неуверенных шагов вперёд, словно каждый метр давался ей с бо́льшим трудом, чем предыдущий, и наконец остановилась у стола, уже не в силах идти дальше, опустив голову так низко, что казалось, она не выдержит и сломается прямо сейчас.

– Вы готовы? – тихо спросила Маргарита, стараясь смягчить голос до предела, чтобы он не ранил эту женщину ещё сильнее, и мать Анастасии посмотрела на неё с тем выражением, в котором смешались просьба о прощении, страх, невозможность принять реальность и всё же какая-то внутренняя решимость, после чего всё-таки кивнула.

Маргарита медленно откинула простыню, обнажив лицо Анастасии, и в этот момент мать девушки схватилась за края стола обеими руками, будто пыталась удержать себя от падения, её ноги подкосились, дыхание сорвалось, и она на мгновение застыла между отчаянием и шоком, сжимая металл так крепко, что побелели костяшки пальцев.

– Это… это моя дочка, – прошептала она почти беззвучно, так тихо, что слова едва различались, но Маргарита видела по её лицу, как внутри этого хрупкого человека всё рушится, будто огромная тяжесть одним ударом обрушилась на сердце, и, чтобы дать ей хоть какое-то пространство для того, чтобы пережить это мгновение, она чуть отступила назад, позволяя женщине быть наедине со своим горем хотя бы несколько секунд.

Мать глубоко вздохнула, дрожащий звук словно разорвал тишину, и, не отрывая взгляда от лица дочери, всё же выдохнула:

– Это… действительно она.

Сердце Маргариты болезненно сжалось – она привыкла к смерти, привыкла к моргам, вскрытиям, отчётам, но никогда не привыкла к встрече матерей со своими детьми, лежащими под простынёй; эту боль невозможно вынести привычкой, и она знала это слишком хорошо. Она подошла ближе, положила ладонь на плечо матери Анастасии – мягко, осторожно, как будто любое неверное движение могло окончательно разбить этого человека, – и тихо сказала:

– Я понимаю, как вам тяжело. Давайте пройдём в мой кабинет. Мы зададим вам несколько вопросов. Это поможет нам в расследовании.

Женщина медленно кивнула, словно очнувшись от ступора, будто реальность наконец прорвалась через толщу шока, и с трудом оторвала взгляд от тела дочери, всё ещё сдерживая слёзы, которые то подступали, то отступали, и казалось, сами выбирают, когда ей давать передышку. Она сделала неуверенный шаг назад, и Маргарита мягко поддержала её под руку, чтобы она не потеряла равновесие, и так, почти неслышимыми шагами, они вышли из морга, оставляя за собой ту холодную комнату с лампой и металлическим столом, направляясь к выходу, где их ждали тишина коридора, запах документов и ещё одна тяжёлая часть работы, которую нужно было пройти как можно бережнее.

Илья открыл дверь кабинета, и Маргарита проводила женщину внутрь. В тот момент, когда мать переступила порог, было видно, как ее тело напряглось, а взгляд стал более собранным. Она села за стол и вытерла глаза, стараясь взять себя в руки.

Маргарита присела напротив и мягко заговорила:

– Спасибо, что согласились поговорить. Мы понимаем, как это тяжело, и не хотим вас слишком сильно беспокоить, но нам нужно немного больше информации, чтобы понять, что могло привести к этому.

Мать кивнула, с трудом выдыхая. Ее голос был хриплым и сдержанным, но она начала говорить: