Нити марионеток

– А потом? – спросила она тихо.

– А потом она просто снова улыбнулась, – ответил мужчина, пытаясь подобрать точные слова. – Такая… светлая улыбка была. Будто чему-то радовалась. Или… – он осёкся, беспомощно развёл руками, – я уже не знаю, как это понять.

Маргарита кивнула чуть заметно, позволяя ему говорить в собственном ритме.

– Она не приносила с собой ничего необычного? – уточнила она, хотя знала, что вопрос больной.

Женщина покачала головой, и платок на её плечах чуть дрогнул.

– Нет, ничего, – сказала она, стараясь удержать голос ровным. – Всё как всегда: привозила фрукты, пироги… она любила готовить. Всегда что-то для нас делала.

Маргарита сделала несколько быстрых пометок в блокноте – не потому что боялась забыть, а чтобы у родителей было ощущение, что её работа становится опорой, а не вторжением. Затем она медленно поднялась, давая им возможность подготовиться к завершению разговора.

– Спасибо, это действительно важно, – сказала она мягко, но уверенно. – Если вспомните ещё что-то – даже мелочь – обязательно позвоните мне. В любое время.

Она протянула визитку; женщина взяла её дрожащими пальцами, словно удерживала не бумажку, а последнюю ниточку надежды.

– Найдите, кто это сделал… пожалуйста… – прошептала она, сдавшись всхлипу, который до этого держала внутри.

Маргарита кивнула, чувствуя, как внутри сжимается всё – не от профессионального давления, а от живой боли за этих людей, за их дом, в котором теперь поселилась пустота.

– Я сделаю всё возможное, – твёрдо сказала она, вложив в эту фразу не формальное обещание, а личную клятву, после чего направилась к выходу, оставляя их в тихой, бережной тишине, которая всегда следует за трагедией и никогда не бывает по-настоящему пустой.

Выходя на улицу, она глубоко вдохнула холодный, острый воздух, пытаясь собрать мысли в единое русло; морозная свежесть обожгла лёгкие, словно напоминая ей, что за пределами дома Левашовых жизнь движется дальше, но то, что она услышала внутри, будет преследовать её ещё долго. Слова отца Татьяны звучали в голове, как тихое, упорное эхо, повторяя свою зловещую формулу: «Скоро всё изменится…» – и от этих слов казалось, что время действительно дрогнуло где-то на границе событий, ожидая следующего удара.

Маргарита возвращалась в Москву по той же извилистой дороге, но теперь пейзаж за окном уже не казался просто осенним: стелющийся по полям туман походил на полузабытую память, которая тянется за машиной, не отставая ни на метр. Мысли её скользили беспорядочно, никак не находя покоя. Убийство Татьяны оставило в душе тяжёлый, густой след, как будто кто-то провёл по внутренней поверхности её сознания холодным лезвием и не дал зажить этой ране.

Почему он выбрал именно Красную Шапочку? Что именно он хотел этим сказать? Каждая деталь – корзинка, плащ, поза тела – казалась не декорацией, а частью тщательно выстроенного символа, и Маргарита не могла избавиться от ощущения, что это не просто игра с образами, а что-то более глубокое, личное, выверенное под неё так, как преступник рассчитывал заранее. Она не могла позволить себе уйти в эти догадки слишком глубоко: интуиция требовала осторожности, профессиональный инстинкт – собранности, но тревога, как неизменная тень, двигалась рядом, повторяя её каждый шаг.

И всё же – как бы она ни старалась удерживать себя в настоящем – мысли снова и снова возвращались к тому зимнему вечеру, когда её жизнь, такая, какой она была до этого, разрушилась мгновенно, оставив после себя только холод, тишину и пустое пространство, где раньше были любовь и свет.

И чем ближе она подъезжала к Москве, тем острее становилось чувство, что убийца не просто разыгрывает сказку – он вытаскивает её собственную историю, её собственную боль и переводит их на сцену, где каждый новый акт будет всё ближе к тому, чего она боялась больше всего.

Зимний вечер, который она никогда не забудет.

Тот вечер был, как и все новогодние, наполнен запахом мандаринов и блеском елочных игрушек. В доме царил уют, а мама Анна готовила ужин. Отец, Алексей, работал в своей мастерской, а точнее, заканчивал мастерить для нее новую куклу – куклу в ярком платье, как всегда. Маргарита сидела рядом с новогодней елкой, обложенная игрушками, и играла, прижимая куклу к себе. Все было так, как должно было быть в этот праздник: семья вместе, тепло, покой.

Но потом пришли они. Эти незнакомые люди, чьи голоса она слышала через закрытую дверь.

Тот вечер был, как все остальные. Пока не раздался стук в дверь.

– Алексей, кто это? – спросила мама с тревогой в голосе.

– Не знаю, – ответил отец, и его голос прозвучал напряженно.

– Рита, иди в шкаф, быстро! – приказала мама, ее глаза метнулись по комнате. Она быстро закрыла дверь за собой и крикнула: – Не выходи, не двигайся, даже если услышишь шум!

Маргарита послушно побежала к угловому шкафу, но не могла понять, что происходит. Минуту назад мама сжимала ее в своих руках, шепча, чтобы она не выходила, не двигалась. В тот момент Маргарита увидела, как кукла, с которой она играла, осталась на полу рядом с елкой, забытая, но она не успела ее забрать, потому что мама поторопила.

Маргарита спряталась в шкафу так глубоко, будто пыталась раствориться между маминым клетчатым пальто и коробкой с пуговицами, запах нафталина обволакивал её, превращая пространство в тёмную, тесную нору, где каждое биение сердца казалось не своим, а огромным и хищным. Девочка держала ладони у рта, стараясь не издать ни звука, и всё же её дыхание стучало внутри, словно кто-то барабанил по стенкам шкафа маленькими кулачками. Через узкую щель она видела кусочек прихожей, тёплый свет на полу, мамины ноги, которые нервно переминались, будто на холодном цементе.

Сначала она услышала не шаги, а тень, которая упала на порог, раздвинула тишину и заставила маму инстинктивно отступить, пытаясь понять, кто пришёл и почему так поздно. Потом уже появились сами шаги – тяжёлые, уверенные, чужие – и мама, словно надеясь удержать мир на грани, вышла в коридор, осторожно наклонив голову, чтобы разглядеть гостей. Но гости не пришли, они вошли, как входят люди, для которых двери – формальность, а чужие дома – почти их собственность.

Маргарита видела кусочек куртки одного из мужчин, слышала, как другой что-то пробурчал, не заботясь о том, слышат ли его посторонние, и в этой грубости уже чувствовалось что-то окончательное. Папа остановился напротив мужчин, и хотя держался прямо, по тому, как у него напряглись плечи, Маргарита поняла – он всё понял ещё до того, как они произнесли первое слово.

– Чего вам нужно? – спросил он, не стараясь скрыть в голосе осторожность, в которой слышался и страх, и попытка защитить семью.

Один из мужчин фыркнул так, будто вопрос был смешным и неуместным, будто он пришёл не выяснять, а констатировать, и, сделав шаг вперёд, толкнул Алексея в грудь, не сильно, но достаточно, чтобы показать, кто здесь решает.

– Давай без шарад, – сказал он устало, как человек, который привык решать всё огнём и железом. – Знаешь, зачем мы пришли.

Алексей молчал, и от этого молчания Маргарита почувствовала, что мир качнулся, будто пол под шкафом подался вниз.

Тот, что щёлкнул замком куртки, заговорил лениво, без нажима, как рассказывают о погоде или о том, что пора сменить резину на машине:

– Да нам плевать, показывал ты снимок или нет. Ты видел момент, понял? Ты снял тех, кого видеть нельзя. Тех, кто убрал Артура Львовича. И такие вещи не живут долго – ни фотографии, ни люди, которые их делают.

Слова тонули в воздухе, как камни в воде, тяжело и безвозвратно. Маргарита, которой было всего три года, не понимала значений, но смысл чувствовала кожей: что-то страшное сейчас случится, и никто не сможет это остановить.

Отец сделал шаг назад, словно хотел закрыть собой маму, но выстрел рванул пространство раньше, чем он успел поднять руки. Грохот был резкий, оглушающий, как удар по пустой металлической раме. Мама вскрикнула, голос сорвался, словно её саму ударили по дыханию, и Маргарита сжалась в комок, пока мир вокруг не превратился в один длинный, дрожащий звук.

Второй выстрел прозвучал тише, будто исполнитель хотел поставить аккуратную, чистую точку, не забрызгивая ничего лишнего. Потом наступила тишина – настолько густая, что казалось, в ней можно задохнуться.

Мужчины ходили по квартире спокойно, как по пустому складу. Один остановился у полки, где стояли фарфоровые куклы, маленькое театральное войско, которое Маргарита любила расставлять по местам; он взял пару кукол, осмотрел, будто выбирал спелые яблоки на рынке, и, усмехнувшись, бросил:

– Заберу. Дочери понравятся.

Его голос был равнодушным, будто он не только убивал, но и собирал сувениры с каждого заказа.

Маргарита сидела тихо, как мышь под половицей, и ей казалось, что если она пошевелит даже ресницей, мир взорвётся. Она слышала, как мужчины уходят, как дверь захлопывается, и тишина постепенно, нехотя, возвращается в дом, который уже перестал быть домом.

Она вылезла из шкафа, когда страх стал хуже темноты. Её маленькие ступни ступали по полу так осторожно, словно он мог рассыпаться. Мама лежала рядом с Алексеем, оба неподвижные, будто спящие, только слишком тихо. Полка с куклами зияла пустотой, как выбитый глаз. Маргарита стояла посреди комнаты, трёхлетняя девочка, которая ещё не знала слов для всего, что произошло, но уже почувствовала ту пустоту, которая потом станет частью её самой.

И время текло дальше – не торопясь, вязко, будто та самая мутная река лихих девяностых, что знала слишком много и никогда не делилась своим знанием. Она несла в глубине следы, имена, недописанные протоколы, исчезнувших без раскаяния убийц, и всякий раз, когда вода вздымалась на ветру, казалось, что она шепчет о тех, кто так и не был найден.

А Маргарита осталась – словно тихий, упрямый свет над бурой водой, с памятью, которая не поддавалась времени, не тускнела и не рассыпалась в пыль, памятью, от которой не удавалось укрыться ни в самых долгих сменах, ни в ледяных утренниках перед выездом на место преступления, и именно эта память, тяжёлая и нужная, становилась её якорем и её огнём, удерживающим на поверхности тогда, когда сама реальность пыталась утянуть на дно.

Машина двигалась по серому, покрытому дождем Подмосковью, а мысли все не отпускали. Внутри было что-то пустое, как забытая комната, в которой давно не включали свет. Воспоминания об убитых родителях, о том, как она трехлетним ребенком пряталась в шкафу, прорывались, обжигая разум. Но она пыталась их отогнать, заставить себя думать о том, что важно сейчас, – о деле, о жертвах, о том, что ей предстоит сделать.

Все это время она старалась не думать о том, что ее жизнь, как и жизнь других, может быть отобрана какой-то странной силой, притаившейся в тени. Порой ей казалось, что она все еще ищет своих кукол, оставшихся в доме, как ищут потерянный мир.

А еще эта кукла, кукла Красной шапочки, которую прислали мне …

Маргарита сидела за столом в своём кабинете, погружённая в разложенные вокруг неё бумаги, схемы, протоколы и фотографии с места преступления, и хотя шум улицы пробивался сквозь стекло, он не мог нарушить ту глубокую сосредоточенность, которая всегда охватывала её, когда очередная загадка требовала не просто внимания – сердечного участия, включённости, почти личного вызова. Мысли упорно возвращались к убийству Татьяны Левашовой, и чем дольше Маргарита рассматривала каждую деталь, тем сильнее ощущала странное, тревожащее чувство, будто эта смерть была не просто преступлением, а частью сложной, тщательно разыгранной постановки, какой-то закулисной интриги, где каждый жест, каждый предмет на месте преступления и даже выражение лица жертвы были продуманы заранее, словно кто-то невидимый режиссировал сцену, а следствие – всего лишь запоздалая публика, пытающаяся догадаться по остаточным следам о первоначальном замысле автора.

Илья стоял у доски, где фотографии были закреплены в хаотичном, но понятном только следователям порядке, и вот на одной из них – Левашова, с тем самым выражением неподвижности, которое навсегда остаётся на лицах жертв. Он изучал снимки с привычной, почти холодной внимательностью, не отвлекаясь на эмоции, потому что эмоции только мешают, размывают границы между фактом и предположением, а он привык к строгой линии, ведущей от улика к выводу. Маргарита взяла ручку, медленно прокрутила её в пальцах, словно предмет мог помочь собрать мысли в единый узор, и её взгляд вновь остановился на фотографии Татьяны, и в ту секунду она почувствовала то мучительное состояние, когда кажется, что разгадка находится где-то рядом, буквально на расстоянии дыхания, но ускользает, как тень, делающая один лёгкий шаг назад.

– Ты заметил, Илья, – произнесла она тихо, почти погружённо, не отрывая глаз от снимка, – всё это похоже на театральную постановку. Зачем она, зачем этот образ Красной Шапочки? Кто-то ведь старательно создавал именно такую сцену, и я никак не могу понять, почему выбран именно этот мотив, что он должен нам сказать, какой символ в нём спрятан.

Илья, не поднимая головы от доски, ответил так, как всегда отвечал в моменты размышлений, когда мысли текут ровно и спокойно, словно он наблюдает за тем, как на поверхности воды появляется круг от упавшей капли:

– Возможно, это сделано нарочно, чтобы отвлечь наше внимание от чего-то более важного, от того, что не должно лежать на поверхности.

Маргарита на мгновение замерла, словно услышав не его слова, а то, что скрывалось за ними, и её взгляд стал более настороженным, потому что иногда интуиция цепляется за едва заметный нюанс и тянет за собой цепочку таких же хрупких деталей, пока не превратит их в связное предположение. Она снова посмотрела на фото, пытаясь выстроить логическую нитку, но та упрямо ускользала.

– Мотивация, – произнесла она медленно, будто пробуя слово на вкус. – Что мы вообще знаем о самой Татьяне, о её жизни, о её связях?

Илья перевёл взгляд на записи, где значились аккуратно отмеченные пункты биографии.

– Бухгалтер компании «Энигма», серьёзная структура в фармацевтической сфере. Работала дисциплинированно, без нарушений, без конфликтов. По словам коллег, была тихой, почти незаметной, из тех людей, которые не стремятся участвовать в общих разговорах. Её дважды видели с каким-то мужчиной, но никто толком не знает, кто он, что за отношения их связывали, и существует ли связь между ним и её смертью.

Маргарита кивнула, но её глаза оставались настороженными, потому что что-то в этой тишине жизни Левашовой казалось слишком аккуратным, слишком ровным, будто кто-то заранее вычеркнул из неё всё, что могло бы навести следствие на нужную мысль.

– Может быть, она узнала слишком много, – сказала Маргарита, не сводя взгляда с фотографии. – Может быть, стала невольным свидетелем чего-то, что выйти наружу никак не должно было. Но тогда почему кукла? Кукла, которую прислали лично мне… Господи, как я могла упустить этот момент.

Илья продолжал изучать доску, его глаза быстро пробегали строку за строкой, словно он пытался выловить ускользающую деталь среди множества других.

– Мы пока не можем сказать точно, – произнёс он, не отрывая взгляда от материалов, – но создаётся впечатление, что она либо оказалась втянута в нечто крупное, либо действительно наткнулась на информацию, которая могла кому-то стоить слишком дорого. В фармацевтическом бизнесе хватает тёмных мест – коррупция, махинации, отчёты, которые переписываются, чтобы скрыть следы, люди, которые исчезают, если знают лишнее.

Маргарита поднялась, медленно подошла к доске и встала рядом, рассматривая снимки Левашовой, документы, карту связей. Она взяла фотографию той самой куклы – странной, фарфоровой, с выверенной детальностью – и прикрепила её рядом с изображением Татьяны, словно ставя недостающий штрих в композиции. Сейчас, когда всё оказалось перед глазами, когда рядом оказались фармацевтическое прошлое Левашовой, её скрытая жизнь, образ Красной Шапочки и присланная ей кукла, Маргарита чувствовала, как внутри нарастает напряжение. В этой отрасли действительно хватало теневых зон, где деньги текли рекой и никто не желал, чтобы лишние глаза наблюдали за тем, как они текут; она вспомнила десятки дел, где нарушения замалчивались, преступления маскировались под ошибки, а большие люди наживали себе состояния на чужом здоровье.

И чем дольше она смотрела на комбинацию фотографий, тем яснее становилось, что Татьяна Левашова не была случайной жертвой, а часть истории, куда гораздо глубже и темнее, чем казалось на первый взгляд.

– Её смерть странная, но где, скажи мне, проходит та самая тонкая нить, связывающая это убийство с бизнесом и коррупцией? – произнесла Маргарита, и в её голосе прозвучала твёрдая, спокойная решимость человека, который не готов удовлетвориться поверхностными ответами и который инстинктивно чувствует, что под слоем бытовой видимости скрывается куда более глубокая схема, чем это могло показаться в первый момент. – Мы обязаны копать глубже, потому что вся эта история слишком аккуратно оформлена, чтобы быть случайной, и вот тут появляется имя Лаврова. Дмитрий Иванович. Генеральный директор «Энигмы». Его фамилия мне не просто знакома – она звучала тогда, когда Матвей вёл дело о коррупции в минздраве, и звучала достаточно громко, чтобы я её не забыла.

Илья резко обернулся, словно услышал выстрел за спиной, и в его внезапно расширившихся глазах Маргарита уловила ту самую смесь удивления и осторожной тревоги, которая возникает, когда случайная деталь вдруг оказывается ключом к скрытой двери. Он давно знал, что Лавров – фигура не из простых, человек, чьи связи уходят далеко вверх, но он и предположить не мог, что нити, тянущиеся от Левашовой, могут вести в его кабинет.

– Ты уверена? – спросил он так, будто надеялся услышать отрицание. – Лавров? Если это действительно он, то мы приближаемся к людям, у которых влияние сильнее, чем нам хотелось бы признавать, и такая фамилия в деле может стать не только уликой, но и предупреждением.

Маргарита стояла у доски, склонившись над фотографией Лаврова, и казалось, что она пытается заглянуть в пределы неподвижного изображения, чтобы увидеть не только лицо, но и мотивы, и тайны, которые его обрамляют.

– Я уверена, – сказала она ровно, почти тихо, но громче любой клятвы. – Матвей говорил о нём тогда, когда расследовал ту схему с откатами в минздраве. Лавров был в числе тех, кого нельзя было подвести под статью, но кто слишком активно манипулировал фармацевтическими контрактами, подбирая подрядчиков и прикрывая махинации под видом «медицинских реформ». Возможно, именно Татьяна видела то, о чём ей не следовало знать, или обнаружила документы, которые могли разрушить их игру. Я почти убеждена, что её смерть вписана в чью-то стратегию. Хотя, конечно, нельзя исключать и другой вариант – что она сама коснулась чего-то, не понимая, насколько опасным это было.

Илья нахмурился, и тень этого нахмуренного выражения легла на его лицо, делая его серьёзнее и жёстче.

– Если всё действительно так, то мы вступили в игру, где ставки намного выше, чем казались утром. Лавров способен на многое, чтобы замести следы, и если Татьяна была угрозой, то ее устранение – лишь один ход на их шахматной доске. Но чтобы утверждать уверенно, нам нужно понимать, что именно она знала. Без этого мы движемся вслепую. Нам придётся разговаривать с ним, нравится нам это или нет.

Сердце Маргариты ускорило свой ритм, словно пытаясь предупредить её о надвигающейся опасности, но она лишь глубже вдохнула, позволив интуиции занять то место, где у других начинается страх. Она прекрасно понимала, что шаг вперёд может привести их в места, где законы перестают действовать, где слово «интересы» значит больше, чем человеческая жизнь, но именно поэтому она не могла остановиться, потому что остановка означала бы отказ от правды, а отказ от правды – предательство не только дела, но и памяти о тех, кто уже заплатил своей жизнью.

– Мы поговорим с ним, – произнесла она, подойдя к столу и отложив фотографии так, будто готовила их к долгому, важному разговору, – но перед этим нам надо собрать всё, что можем. Нам нужно понимать устройство «Энигмы» изнутри, знать, с кем она сотрудничала, какие контракты проходили через её руки, какие схемы могли вскрыться. Только тогда мы будем действительно готовы идти к Лаврову.

Илья снова посмотрел на неё, и его взгляд стал твёрдым, решительным, как у человека, который принял решение и теперь собирается идти до конца, даже если путь окажется опасным.

– Мы не можем терять времени, – сказал он. – Начнём с проверок, поднимем архив, запросим дело Матвея. Если Лавров действительно замешан, если он хоть как-то связан с убийством Татьяны, мы это найдём. Мы его раскроем, даже если он привык считать себя неуязвимым.

Маргарита кивнула, чувствуя, как напряжение сгущается вокруг них, как воздух в кабинете становится гуще, словно история, которую они пытаются распутать, обретает собственное дыхание. Всё, что происходило сейчас, всё, что соединяло смерть Левашовой, фармацевтический бизнес, коррупцию, тень Матвея и имя Лаврова, складывалось в сложную мозаику, в которой ещё не хватало центрального фрагмента, но она знала – когда этот фрагмент найдётся, картина будет страшной.т

И всё же она была готова идти дальше, готова – и обязана, потому что любое расследование живёт лишь до тех пор, пока у следователя есть мужество сделать следующий шаг.

Маргарита и Илья подъехали к зданию фармацевтической компании, в которой работала Татьяна Левашова. Перед ними возвышалась стеклянная башня, отражавшая серое московское небо так, будто сама пыталась стать частью его холодной равнодушной громады. Решимость в глазах обоих была явной, но под этой решимостью скрывалось понимание: Лавров – человек из той породы, что привык говорить лишь тогда, когда сам захочет, и слушать только то, что выгодно ему.

Когда они вошли в кабинет, Лавров не потрудился встать. Он сидел за массивным столом так, словно этот стол был его крепостью, и провожал их взглядом, в котором напряжение сочеталось с едва заметным оттенком досады. Казалось, он уже заранее просчитал возможные вопросы и подготовил ответы, выверив тон, паузы и степень участия.

– Приветствую, – сказал он наконец, указав на кресла перед собой. – Чем могу помочь?

В этот миг воздух в кабинете стал гуще, словно стены, стекло и даже свет ламп настороженно задержали дыхание, ожидая, кто первым сделает неверный ход.

Маргарита с Ильёй устроились в креслах напротив, выдерживая ту дистанцию, которая давала возможность наблюдать за каждым движением Лаврова.

– Мы хотели бы поговорить о Татьяне Левашовой, – спокойно начала Маргарита, удерживая его взгляд так, будто проверяла, не дрогнет ли что-то в глубине. – О её работе в вашей компании.

Легкий, почти незаметный отклик прошёл по его лицу тонкой тенью; мышцы чуть напряглись, но внешняя невозмутимость осталась неизменной – как у человека, привыкшего держать оборону за стеклянными стенами собственного авторитета.

– Левашова была отличным сотрудником. Ответственная, трудолюбивая. У нас не было к ней претензий, – произнёс он сухо, будто читая заранее подготовленную характеристику и не намереваясь добавлять ни слова сверх.

Илья наклонился вперёд – не демонстративно, но достаточно, чтобы напомнить Лаврову: перед ним не кадровики, а следователи, у которых есть право на неудобные вопросы.

– Но вы не могли не заметить, что она исчезла, – сказал он, не скрывая недовольства. – А теперь её нашли убитой. Может, вы знаете, были ли у неё личные сложности? Кто-то давил на неё? Какие-то обстоятельства, которые могли бы на неё влиять?

Лавров выдержал паузу чуть дольше, чем требовалось, словно искал формулировку, позволявшую избежать и лжи, и прямого участия. И, подобрав слова, отступил на привычную территорию равнодушной вежливости:

– Я уже сказал: по работе к ней не было вопросов. Что касается личных проблем… я этим не занимаюсь. Личная жизнь сотрудников – их зона ответственности, не моя.

Он говорил так, будто ставил пунктирную черту между их интересом и своей компетенцией – и одновременно проверял, рискнут ли они эту черту переступить.

Маргарита не отводила от него взгляда, позволяя тишине между ними обрести собственный вес – и этот вес давил куда сильнее, чем любой формальный вопрос. Интуиция подсказывала ей, что Лавров утаивает не мелочь, а часть конструкции, без которой вся картина становится фальшивой, и отступать она не собиралась.

– А как насчёт её контактов вне работы? – уточнила она мягким, почти бесстрастным тоном, который опытный собеседник воспринимает как предупреждение. – Могли ли быть у неё отношения с кем-то из-за пределов офиса? Вы слышали хоть что-то, что могло бы помочь нам понять её окружение?

Лавров засунул руки в карманы пиджака – жест в сущности бытовой, но в его исполнении слишком быстрый, будто он хотел спрятать не пальцы, а собственное напряжение. Он пожал плечами, слегка, небрежно, выдавая тем самым и пренебрежение к вопросу, и собственное желание увести разговор в сторону.