Странные люди

Эволюционные корни социальной тревожности понятны. Для наших предков изгнание из группы означало почти верную смерть, в одиночку в саванне не выжить. Поэтому мы запрограммированы очень остро реагировать на любые сигналы возможного социального отвержения. Нахмурился ли собеседник? Не слишком ли громко я смеялся? Не подумали ли обо мне плохо? Эти вопросы преследуют социально тревожных людей постоянно.

Интересно, что социальная тревожность часто связана с повышенным вниманием к себе и искажённой оценкой того, как нас воспринимают другие. Исследования показывают, что люди с социальной фобией систематически переоценивают, насколько негативно о них думают окружающие. Они уверены, что все заметили их покрасневшие щёки и трясущиеся руки, хотя на самом деле большинство людей слишком заняты собой, чтобы обращать внимание на чужие щёки.

Есть и специфические социальные страхи. Глоссофобия – страх публичных выступлений, она настолько распространена, что в опросах люди иногда ставят её выше страха смерти. Эритрофобия – страх покраснеть, она создаёт замкнутый круг: человек боится покраснеть, эта тревога вызывает прилив крови к лицу, человек краснеет, смущается ещё больше и краснеет сильнее. Скопофобия – страх того, что на тебя смотрят, делает невыносимым нахождение в любом общественном месте.

Странные страхи: От арахибутирофобии до номофобии

Напоследок давайте пробежимся по некоторым необычным фобиям, которые демонстрируют, насколько причудливой может быть человеческая психика.

Арахибутирофобия – страх того, что арахисовое масло прилипнет к нёбу. Да, это настоящая фобия, и для людей, которые ею страдают, она совершенно не смешна. Они этого очень боятся. Корни могут уходить в страх удушья или потери контроля над собственным телом.

Омфалофобия – страх пупков. Как своего собственного, так и чужих. Люди с этой фобией избегают прикасаться к своему пупку, смотреть на него, испытывают отвращение при виде чужих пупков. Пляж для них – пыточная камера.

Эйсоптрофобия – страх зеркал. Не обязательно связанный с суевериями о «зазеркалье» – часто это страх увидеть собственное отражение, связанный с проблемами образа тела или даже страхом встретить в зеркале «кого-то другого».

Хиппопотомонстросесквипедалиофобия – страх длинных слов. Да, название этой фобии – жестокая шутка. Возможно, придуманная тем же человеком, который назвал боязнь произношения сложных слов «лалофобия».

Номофобия – страх остаться без мобильного телефона. Это относительно новая фобия, продукт нашей эпохи. Исследования показывают, что многие люди испытывают настоящую тревогу, когда их телефон разряжается или забыт дома. Мы настолько срослись с нашими гаджетами, что их отсутствие воспринимается почти как потеря части тела.

Филофобия – страх влюбиться. Люди с этой фобией избегают близких отношений, потому что боятся эмоциональной уязвимости, боли расставания, потери контроля, которую несёт с собой любовь. Печально, но очень понятно.

Каждая из этих фобий, какой бы странной она ни казалась со стороны, имеет свою внутреннюю логику и причиняет реальные страдания. Они напоминают нам, что мозг – это все-таки не рациональная машина, а сложнейшая система, которая может выдавать самые неожиданные реакции.

Что всё это значит

Мы прошли длинный путь в этой главе, от нервного смеха до страха пупков. Что объединяет все эти явления?

Главный урок: наши эмоции – это не простые реакции «стимул-ответ». Это сложнейшие процессы, в которых участвуют древние инстинкты и современная психика, биохимия и личный опыт, социальные нормы и эволюционное наследие. Иногда все эти факторы согласуются, и мы ведём себя «нормально», мы смеёмся, когда смешно, плачем, когда грустно, боимся того, что опасно. Но иногда система выдаёт парадоксальные результаты: смех на похоронах, слёзы от счастья, облегчение от боли, ужас перед безобидным.

Эти «сбои» – не признаки поломки. Это проявления того, как устроена система. Мозг пытается справиться с перегрузкой, и использует для этого доступные инструменты, даже если результат выглядит странно. Человек пытается выжить эмоционально и находит способы, которые могут быть непонятны окружающим, но имеют свою логику изнутри.

Понимание этой логики не означает одобрения всех способов справляться. Селфхарм [преднамеренное повреждение своего тела] – это крик о помощи, а не здоровая стратегия. Фобии – это ограничения, от которых можно и нужно освобождаться. Но понимание помогает нам относиться к себе и другим с большим состраданием. Не «что с тобой не так?», а «что с тобой произошло?». Не «прекрати немедленно», а «чем я могу помочь?». Не «это глупо», а «я пытаюсь понять».

Когда вы в следующий раз увидите человека, который ведёт себя эмоционально «неправильно» – смеётся в неподходящий момент, плачет без видимой причины, боится чего-то безобидного, вспомните эту главу. За каждой странной реакцией стоит история. За каждым «сбоем», попытка системы справиться с чем-то, что для неё слишком. Мы все немного странные, потому что мы все – люди с древним мозгом в современном мире, с биохимией, которая не читала книг по этикету, и с травмами, которые оставляют следы, невидимые глазу.

И ещё один важный момент. Если вы узнали себя в каких-то описаниях этой главы, скажем, в нервном смехе, в слезах счастья, в иррациональных страхах, даже в тяге к боли – это не делает вас ненормальным. Это делает вас человеком. Человеком, чья психика работает именно так, как она эволюционировала работать, просто иногда выдаёт результаты, которые выглядят странно в контексте современных ожиданий.

Но если какие-то из этих «странностей» причиняют вам страдания, мешают жить, разрушают отношения или здоровье, помните, что помощь существует. Фобии лечатся. Селфхарм можно заменить более здоровыми стратегиями. Эмоциональная регуляция – это навык, которому можно научиться. Вы не обречены оставаться заложником своих реакций. Мозг пластичен [способен меняться и формировать новые связи] в любом возрасте. То, что было выучено, может быть переучено.

В конце концов, само существование этих механизмов, того же смеха для разрядки, или слёз для сброса напряжения, даже боли для переключения внимания, говорит о том, что наша психика отчаянно хочет справиться. Она ищет выходы, она изобретает решения, она борется за наше выживание и благополучие, пусть и странными способами. Это не враг, с которым нужно сражаться. Это союзник, которого нужно понять и направить.

А теперь, когда мы разобрались с парадоксами эмоций, со смехом сквозь слёзы и тягой к боли, пришло время поговорить о вещах ещё более странных и загадочных. В следующей главе мы нырнём в тёмные воды человеческих привязанностей. Почему люди влюбляются в серийных убийц? Как жертва может полюбить своего похитителя? И что заставляет человека вступить в брак с Эйфелевой башней или грузовым самолётом? Приготовьтесь, будет очень странно, но, как всегда, во всём этом есть своя извращённая логика.

Глава 3. Странные отношения: Любовь к монстрам и предметам

Сексуальные и романтические девиации с точки зрения психологии привязанности

Любовь – это, пожалуй, самая воспеваемая и одновременно самая непонятная человеческая эмоция. Поэты слагают о ней стихи, учёные ломают головы над её биохимией, а обычные люди совершают во имя неё поступки, которые со стороны выглядят как чистейшее безумие. Случаев с безумной любовью великое множество. Бросить карьеру и уехать за любимым на край света? Пожалуйста. Простить измену и дать второй шанс? Легко. Ждать из армии, из тюрьмы, из кругосветного плавания? Сколько угодно. Мы привыкли к тому, что любовь не подчиняется логике, и даже романтизируем эту её иррациональность. «Сердцу не прикажешь» – говорим мы и понимающе киваем.

Но что, если сердце приказывает любить серийного убийцу? Что, если объект страсти – не человек, а Берлинская стена или самолёт «Боинг»? Что, если жертва похищения искренне влюбляется в того, кто держит её взаперти с пистолетом у виска? Тут понимающие кивки обычно прекращаются, и начинается растерянное молчание. Это уже не милая иррациональность – это какое-то извращение, болезнь, ненормальность. Или нет? Давайте разбираться.

В этой главе мы заглянем в те уголки человеческой психики, куда большинство из нас предпочитает не заглядывать. Мы поговорим о людях, чьи романтические и сексуальные привязанности настолько выходят за рамки привычного, что вызывают оторопь, отвращение, а иногда и болезненное любопытство, когда нам хочется знать, ну как такое вообще возможно. Мы попытаемся понять не «что с ними не так», а «как это работает». И, как обычно, обнаружим, что за самыми странными проявлениями человеческой природы скрываются механизмы, которые в той или иной степени есть у всех нас. Просто у некоторых людей эти механизмы работают на максимальных оборотах или сбились с курса под влиянием обстоятельств. Но сами механизмы – универсальны. В общем, сейчас вам будет, возможно, неуютно, местами жутко, но, надеюсь, познавательно.

Гибристофилия: Когда плохие парни слишком притягательны

В январе 1989 года американский серийный убийца Тед Банди был казнён на электрическом стуле во Флориде. К этому моменту он был осуждён за убийство как минимум тридцати молодых женщин, хотя реальное число его жертв могло быть значительно выше. Банди похищал, насиловал, убивал и расчленял своих жертв. Он возвращался к их телам для некрофилии. Он хранил отрезанные головы как трофеи. По любым меркам это был монстр в человеческом обличье.

И у этого монстра были поклонницы. Не просто любопытствующие – настоящие фанатки, которые приходили на судебные заседания, чтобы его увидеть. Они писали ему любовные письма в тюрьму. Они носили причёски, как у его жертв, в надежде привлечь его внимание. Одна из них, Кэрол Энн Бун, вышла за него замуж прямо во время судебного процесса, воспользовавшись странной особенностью флоридского законодательства, и даже родила от него дочь благодаря супружеским визитам в тюрьму.

Тед Банди – не единственный серийный убийца, собравший армию поклонниц. Ричард Рамирес, известный как «Ночной охотник», получал в тюрьме мешки писем от влюблённых женщин и тоже женился на одной из них. Чарльз Мэнсон, лидер секты, члены которой совершили серию жестоких убийств, имел невесту, которая была моложе его на пятьдесят три года. Даже норвежский террорист Андерс Брейвик, убивший семьдесят семь человек, получает любовные письма.

Это явление имеет научное название – гибристофилия [сексуальное и романтическое влечение к людям, совершившим жестокие преступления]. Термин образован от греческого слова «hybridzein», означающего «совершать насилие над кем-либо», и «philia» – любовь, влечение. Буквально – любовь к насильникам. Та ещё вещь.

Первый и самый очевидный вопрос: почему? Почему женщина – а гибристофилия статистически чаще встречается у женщин – может испытывать романтическое влечение к человеку, который убивал таких же женщин, как она? Это кажется не просто странным, а биологически абсурдным, противоречащим инстинкту самосохранения. И всё же это происходит снова и снова. Значит, за этим должна стоять какая-то логика, пусть и извращённая.

Исследователи выделяют несколько психологических механизмов, которые могут лежать в основе гибристофилии, и они не взаимоисключающие – чаще всего работает комбинация нескольких факторов.

Первый механизм можно назвать «синдромом красавицы и чудовища» или спасательной фантазией. Многие женщины, влюбляющиеся в заключённых-убийц, верят, что они смогут «исцелить» этого человека. Что их любовь настолько сильна и чиста, что способна преобразить монстра. Что под маской убийцы скрывается раненая душа, которая просто не встретила правильной женщины. «Он убивал, потому что его никто не любил по-настоящему. Но я буду любить его так, как он заслуживает, и он изменится». Честно сказать, я в эту версию не верю. Она мне кажется высосанной из пальца. Ну да ладно, главное, что она есть и мы о ней знаем.

А так эта фантазия питается классическими культурными нарративами [повествованиями, историями, которые формируют наше восприятие мира]. Сколько сказок и романов построено на сюжете «хорошая девушка перевоспитывает плохого парня»? «Красавица и Чудовище», «Грозовой перевал», бесчисленные романтические истории, где девственно чистая героиня растапливает ледяное сердце циника, негодяя или демона. Мы с детства впитываем идею, что любовь – это трансформирующая сила, способная победить любое зло. И некоторые женщины принимают эту идею слишком буквально. Видимо, чтобы украсить свою не самую яркую жизнь.

Есть в этом и элемент нарциссизма [чрезмерной сосредоточенности на себе, завышенной самооценки]. «Я – та единственная, кто смог увидеть в нём настоящего человека. Я – особенная. Моя любовь – особенная. То, что не удалось никому другому, удастся мне». Это даёт мощное чувство собственной значимости и исключительности. Вы не просто любите, вы совершаете подвиг, вы спасаете погибающую душу, вы – героиня собственной драмы. Это уже что-то более серьезное, на мой взгляд. Женщины, у которых проблемы с чувством собственного достоинства, таким образом компенсируют свое чувство неполноценности выдумыванием себе подобной миссии.

Второй механизм связан с эволюционной психологией и так называемой тягой к «альфа-агрессии». Это более спорная теория, но она заслуживает рассмотрения. Согласно этой гипотезе, где-то в глубинах женской психики сохранились древние программы, которые когда-то помогали нашим прародительницам выбирать партнёров для максимально успешного размножения.

В первобытных условиях мужчина, способный на насилие, мог быть более эффективным защитником и добытчиком. Он мог отогнать хищников, победить соперников, захватить лучшие ресурсы. Да, он был опасен, но эта опасность могла обернуться преимуществом, если направить её наружу, на врагов. Женщина, которая «приручила» такого мужчину, получала для себя и своего потомства мощного защитника. Действительно, звучит сомнительно. Потому что, ну как природа может одну опасность заменять другой. Хищники и прочие угрозы ничуть не серьезнее угрозы, исходящей от близкого человека, который может в любой момент проявить к тебе агрессию. Где же тут выгода от отношений с подобным человеком. Но, у природы могут быть свои расчёты.

И конечно, это не означает, что современные женщины сознательно думают: «О, этот мужчина убил двадцать человек – какой прекрасный отец он будет для моих детей!». Это уж точно звучит как бред. Эволюционные программы не работают на уровне сознательной логики. Они проявляются как смутное влечение, как необъяснимое «химия» между людьми, как иррациональное «сердцу не прикажешь». Убийца-харизматик [обладающий особой притягательностью, способностью очаровывать] вроде Теда Банди может бессознательно активировать эти древние программы, даже если сознательный разум кричит об опасности. И я думаю, что чем менее интеллектуально развита женщина, чем она менее осознанно, тем сильнее ее тянет к таким персонажам.

Здесь важно подчеркнуть: это не оправдание и не «биологический детерминизм» [представление о том, что жизнь человека и общества в целом полностью определяется биологическими факторами]. Наличие эволюционной склонности не означает, что мы обязаны ей следовать. У нас есть сознание, культура, воспитание, личный выбор, правда, мы не всегда этим умело пользуемся, но эти вещи существуют. Большинство женщин прекрасно справляются с любыми древними программами и не влюбляются в маньяков. Но у некоторых – по разным причинам – фильтры работают хуже, и архаичные [древние, устаревшие] импульсы прорываются наружу. Повторю, я считаю, что дело в уровне интеллекта, в основном.

Третий механизм связан с иллюзией безопасности. Как ни парадоксально это звучит, отношения с заключённым убийцей могут восприниматься как безопасные – безопаснее, чем обычные отношения. Почему? Потому что они полностью контролируемы.

Мужчина за решёткой никуда не денется. Он не бросит вас, не изменит, не уйдёт к другой. Он зависим от ваших визитов, ваших писем, ваших денег на тюремный счёт. Вы видитесь с ним в контролируемой обстановке – через стекло или под надзором охраны. Физическая близость ограничена или невозможна, что снимает тревогу у женщин с проблемами в сексуальной сфере. По сути, это отношения, в которых вы держите всё под контролем, а партнёр лишён возможности причинить вам вред – по крайней мере, напрямую. Вот это, для некоторых женщин, действительно важно. Они могут больше бояться мужчин на свободе, из-за очень плохого опыта отношения с ними, но не бояться убийц в тюрьме, которые вроде бы под контролем.

Для женщин с травматическим прошлым – с историей домашнего насилия, абьюзивных отношений, сексуального насилия – такой формат может казаться просто идеальным. Повторю, парадоксально, но отношения с убийцей за решёткой безопаснее, чем отношения с обычным мужчиной на свободе, который может ударить, унизить, предать. Это объективный вывод. Потому что тюремная решётка работает как защитный барьер, позволяющий испытывать романтические чувства без страха. Другое дело, что, конечно, такие отношения полноценными не назовешь. Но некоторые женщины и не рассчитывают в своей жизни на большее.

Четвёртый механизм – это банальная жажда славы и внимания. Стать «девушкой серийного убийцы» – значит мгновенно оказаться в центре внимания. Журналисты хотят интервью, документалисты снимают фильмы, интернет обсуждает вашу историю. Для людей с нарциссическими чертами или глубокой неудовлетворённой потребностью во внимании это может быть очень соблазнительно. Вы больше не безликая серая мышка – вы главная героиня драмы с высокими ставками. Вполне себе рабочая версия, нередко находящая подтверждение своей истинности.

Есть и пятый механизм, о котором говорят реже: прямое сексуальное возбуждение от насилия и власти. Не все гибристофилы [люди, которые испытывают сексуальное и романтическое влечение к человеку, совершившему тяжкие преступления] питают спасательные фантазии. Некоторых привлекает именно то, что этот человек сделал. Власть над жизнью и смертью, способность переступить главное табу – это может восприниматься как проявление экстремальной маскулинности [мужественности], абсолютной силы и контроля. Для людей с определёнными садомазохистскими [связанными с получением удовольствия от причинения или получения боли] наклонностями это может быть очень притягательно.

Важно понимать, что гибристофилия – это спектр. На одном конце – лёгкая склонность находить «плохих парней» более привлекательными, чем «хороших». Это настолько распространено, что стало культурным стереотипом. «Милые девочки любят плохих мальчиков» – сколько песен, фильмов и книг построено на этом сюжете? На другом конце спектра – люди, которые целенаправленно ищут отношений с осуждёнными убийцами, пишут им в тюрьмы, выходят замуж и посвящают этому жизнь. Между этими полюсами – множество промежуточных вариантов.

Большинство из нас находится где-то в начале этого спектра. Мы можем находить привлекательными киношных злодеев – Локи, Джокера, Ганнибала Лектера – и это совершенно нормально. Это игра воображения, безопасная эротизация опасности. Проблемы начинаются, когда эта тяга переносится на реальных людей, совершивших реальные преступления против реальных жертв. Когда фантазия перестаёт быть фантазией. В реальной-то жизни все иначе, в ней не то что на диване перед телевизором, в ней больно. Но некоторые люди, оторвавшиеся от реальности, из-за своего жизненного опыта, этой разницы не видят. А когда увидят, а точнее ощутят, будет уже слишком поздно.

Что можно сказать о самих объектах такой любви – о серийных убийцах, получающих мешки любовных писем? Многие из них – манипуляторы высочайшего класса. Психопатия [расстройство личности, характеризующееся отсутствием эмпатии, поверхностным обаянием и манипулятивным поведением] часто сочетается с умением очаровывать, говорить людям то, что они хотят услышать, создавать иллюзию глубокой связи. Тед Банди был известен своим обаянием – именно так он заманивал жертв. То же обаяние он использовал на судебных заседаниях и в переписке с поклонницами.

Эти люди знают, как играть роль «непонятого страдальца», «жертвы обстоятельств», «раскаявшегося грешника». Они рассказывают душещипательные истории о трудном детстве, обещают измениться, клянутся в вечной любви. И женщины, которые хотят верить – верят. Они игнорируют факты, находят оправдания, выстраивают альтернативную реальность, в которой их любимый – не чудовище, а жертва несправедливости или болезни. Можно сказать, что тут просто нужные слова находят нужные уши.

Есть печальная ирония в том, что женщины, влюбляющиеся в убийц женщин, часто уверены, что уж им-то ничего не грозит. «Он убивал тех женщин, но меня он любит по-настоящему. Со мной всё будет иначе». Это классический пример магического мышления [веры в то, что мысли или желания могут влиять на реальность вопреки причинно-следственным связям] и отрицания реальности. К сожалению, в тех редких случаях, когда такие заключённые выходили на свободу, история не всегда заканчивалась хорошо для их поклонниц.

Стокгольмский синдром: Когда жертва любит палача

Двадцать третьего августа 1973 года в Стокгольме произошло событие, которое войдёт в историю психологии. Ян-Эрик Олссон, бывший заключённый, вошёл в банк «Кредитбанкен» с автоматом и взял в заложники четырёх сотрудников – трёх женщин и одного мужчину. Началось противостояние с полицией, которое продлилось шесть дней.

То, что произошло за эти шесть дней, удивило всех, включая самих участников. Заложники начали испытывать симпатию к своему захватчику и страх перед полицией. Одна из заложниц, Кристин Энмарк, позвонила премьер-министру Швеции и попросила его позволить ей уйти с грабителями. После освобождения заложники отказывались давать показания против Олссона. Некоторые из них навещали его в тюрьме. Кристин Энмарк впоследствии утверждала, что террористы «были очень милы» с заложниками.

Криминолог Нильс Бежерот, консультировавший полицию во время этого кризиса, предложил термин «стокгольмский синдром» для описания этого парадоксального явления – эмоциональной привязанности жертвы к своему мучителю. С тех пор этот термин прочно вошёл в обиход и применяется к самым разным ситуациям – от заложничества до домашнего насилия, от тоталитарных сект до токсичных рабочих отношений.

Но что стоит за этим странным феноменом? Почему человек, которого держат под дулом пистолета, угрожают убить, лишают свободы – вдруг начинает испытывать тёплые чувства к своему тюремщику?

Первое и главное, что нужно понять: стокгольмский синдром – это не болезнь и не слабость характера. Это адаптивный механизм выживания [способ приспособления, который повышает шансы на выживание]. Наш мозг, в который раз я это повторяю, чрезвычайно прагматичная машина, и в экстремальных ситуациях он делает то, что максимизирует шансы остаться в живых, даже если со стороны это выглядит странно или унизительно.

Представьте себе ситуацию заложничества. Вы полностью беспомощны. Абсолютно. Ваша жизнь зависит от прихоти человека с оружием. Вы не можете убежать, не можете сопротивляться, не можете позвать на помощь. Единственное, что вы можете контролировать – это ваши отношения с захватчиком. И ваш мозг начинает работать над тем, чтобы сделать эти отношения как можно лучше.

Это не сознательный выбор – это автоматическая реакция. Ну если только вы специальным образом не подготовлены, чтобы сознательно играть в такие игры. Большинство людей не подготовлены, поэтому действуют автоматически. Мозг понимает: если я буду ненавидеть этого человека, если буду сопротивляться и провоцировать, вероятность того, что он меня убьёт, возрастает. Если я буду с ним сотрудничать, проявлять понимание, искать точки соприкосновения, шансы выжить повышаются. И мозг начинает формировать соответствующие эмоции.

Звучит цинично? Возможно. Но эволюция не интересуется благородством, она интересуется выживанием. На протяжении миллионов лет наши предки попадали в ситуации, когда их жизнь зависела от более сильного противника, будь то хищник, враждебное племя или жестокий вождь собственного клана. Те, кто умел приспосабливаться, умиротворять агрессора, находить с ним общий язык – выживали и передавали свои гены. Те, кто сопротивлялся до последнего – чаще погибали.

Стокгольмский синдром – это проявление этой древней адаптации в современных условиях. Мозг не знает, что на дворе двадцать первый век и что снаружи стоит полиция. Мозг видит: агрессор, угроза, беспомощность. И запускает программу, которая работала миллионы лет: подружись с агрессором, стань для него ценным, не провоцируй.

Но механизм идёт дальше простого прагматизма. Происходит нечто более глубокое – перестройка восприятия реальности. Психика не может долго находиться в состоянии острого конфликта между «я ненавижу этого человека» и «я полностью от него завишу». Это когнитивный диссонанс [психологический дискомфорт от одновременного удержания противоречащих друг другу убеждений] такой силы, что мозг ищет способ его разрешить.