Странные люди

Конечно, здесь есть тонкая грань. Шутить о страшном в кругу коллег, которые понимают контекст – это одно. Шутить о чужом горе в лицо пострадавшим – совсем другое. Чёрный юмор – это инструмент, и как любой инструмент, его можно использовать неуместно. Но само его существование – это прекрасная иллюстрация того, как наша психика находит неожиданные способы справляться с невыносимым.

Селфхарм: Парадокс исцеления через боль

Теперь нам предстоит нырнуть в более тёмные воды. Мы поговорим о явлении, которое многих шокирует и вызывает непонимание – о самоповреждении, или селфхарме [от английского self-harm – причинение вреда самому себе].

Статистика говорит, что примерно каждый пятый подросток хотя бы раз в жизни намеренно причинял себе физическую боль. Это могут быть порезы на коже, ожоги, удары, вырывание волос, расцарапывание до крови. Для большинства людей, никогда с этим не сталкивавшихся, такое поведение кажется абсолютно непостижимым. Зачем? Почему? Что может заставить человека добровольно делать себе больно? Это воспринимается, как странность. Ноту нее есть рациональное объяснение.

Давайте сразу развеем один важный миф. Селфхарм – это обычно не попытка самоубийства. Это принципиально разные вещи. Человек, который режет себе предплечье, как правило, не хочет умереть. Он хочет прямо противоположного, он хочет почувствовать себя живым. Или хочет получить контроль. Или хочет заглушить одну боль другой. Но смерть обычно не является целью. Это очень важно понимать, потому что непонимание этой разницы мешает помочь людям, которые прибегают к самоповреждению.

Так какова же логика этого странного поведения? Почему физическая боль может казаться решением эмоциональных проблем?

Первый механизм – переключение внимания. Эмоциональная боль – тоска, отчаяние, тревога, стыд – это мучительные переживания, от которых очень трудно отвлечься. Они преследуют вас, крутятся в голове бесконечной каруселью, не дают покоя. Физическая боль работает как мощнейший переключатель. Когда вам физически больно, внимание мгновенно фокусируется на источнике боли. Психологические страдания отходят на второй план, хотя бы на время. Для человека, которого душевная боль довела до края, даже несколько минут передышки могут казаться спасением.

Второй механизм – биохимический. Когда мы испытываем физическую боль, организм запускает защитные механизмы и выбрасывает в кровь эндорфины [естественные обезболивающие вещества, структурно похожие на опиаты]. Эндорфины не только снижают болевые ощущения, но и вызывают чувство эйфории и спокойствия. После акта самоповреждения многие люди описывают состояние облегчения, расслабления, даже блаженства. Это не воображение – это реальный биохимический эффект. По сути, человек неосознанно «лечит» себя собственными внутренними наркотиками.

Третий механизм – восстановление контроля. Многие люди, прибегающие к селфхарму, живут в ситуациях, где они чувствуют себя совершенно беспомощными. Это могут быть абьюзивные отношения [отношения, в которых один партнёр систематически подавляет и травмирует другого], дисфункциональные семьи, травматические обстоятельства, над которыми человек не властен. Самоповреждение парадоксальным образом даёт ощущение контроля: «Я не могу контролировать то, что делают со мной другие люди, но я могу контролировать это. Моё тело – моё. Эта боль – моя. Я сам решаю, когда она начнётся и когда закончится».

Четвёртый механизм – самонаказание. Многие люди с опытом самоповреждения испытывают глубокое чувство вины и стыда, иногда обоснованное, чаще нет. Они чувствуют себя плохими, недостойными, виноватыми во всём. Физическая боль становится формой искупления. «Я плохой – я заслуживаю наказания, я наказываю себя, теперь я искупил вину». Это искажённая логика, но для человека в таком состоянии она может казаться абсолютно убедительной.

Пятый механизм – коммуникация. Иногда самоповреждение – это способ показать миру боль, которую невозможно выразить словами. Люди, выросшие в семьях, где эмоции подавлялись, где было не принято жаловаться и показывать слабость, часто не имеют инструментов для вербализации своих страданий. Шрамы на коже становятся видимым свидетельством невидимой боли. Это отчаянное послание: «Мне плохо. Посмотрите, насколько мне плохо. Помогите».

Важно понимать, что селфхарм – это не решение проблемы, а симптом проблемы. Это как повышенная температура при инфекции: сбивая температуру, вы не лечите болезнь. Но так же, как температуру иногда нужно сбивать, чтобы организм мог восстановиться, селфхарм выполняет свою функцию, пусть и дисфункциональную, пусть и вредную в долгосрочной перспективе. Человек не «псих» и не «ненормальный». Он пытается справиться с невыносимой ситуацией теми инструментами, которые у него есть.

И тут мы подходим к очень важному моменту. Если вы узнали, что кто-то из ваших близких прибегает к самоповреждению, то пожалуйста, не реагируйте паникой, гневом или отвращением. Не говорите: «Это же глупость! Прекрати немедленно!». Не устраивайте скандал и не усугубляйте чувство стыда. Человеку нужна помощь, профессиональная психологическая помощь. Селфхарм редко проходит сам по себе, и чем дольше он продолжается, тем сильнее закрепляется как привычный способ справляться со стрессом. Терапия может помочь найти более здоровые способы регуляции эмоций. Но путь к терапии начинается с понимания и поддержки, а не с осуждения.

Боль и удовольствие: Неожиданные соседи

Раз уж мы заговорили о связи боли и облегчения, давайте посмотрим на эту тему шире. Оказывается, боль и удовольствие связаны гораздо теснее, чем мы привыкли думать. И это проявляется не только в патологических случаях, но и в совершенно обыденной жизни.

Возьмём, например, острую пищу. Капсаицин [вещество, придающее перцу жгучий вкус] вызывает настоящую болевую реакцию. Когда вы едите что-то острое, ваши болевые рецепторы посылают в мозг сигнал: «Опасность! Химический ожог!». Логично было бы такой еды избегать. Но нет. Миллионы людей по всему миру намеренно едят острое и получают от этого удовольствие. Почему?

Частично, из-за тех же эндорфинов. Боль от острого запускает выброс внутренних обезболивающих, и после того, как жжение проходит, остаётся приятное ощущение эйфории и расслабления. Мы буквально кайфуем от перца чили. Кроме того, есть элемент «безопасной опасности», мозг получает сигнал об угрозе, но при этом понимает, что реальной опасности нет. Это похоже на удовольствие от американских горок или фильмов ужасов: мы наслаждаемся ощущением опасности в контролируемых условиях.

Или возьмём интенсивные физические нагрузки. Марафонцы описывают состояние, которое называется «эйфория бегуна» – это чувство блаженства и парения, которое накатывает после длительной изнурительной нагрузки. Это тоже работа эндорфинов и эндоканнабиноидов [естественных веществ, похожих по действию на каннабис, которые вырабатываются организмом при физической нагрузке]. Чтобы получить это удовольствие, нужно сначала пройти через боль и истощение. Мы страдаем, и награда находится на другой стороне страдания.

Массаж, особенно глубокий спортивный массаж, часто бывает весьма болезненным. Но эта боль воспринимается как «хорошая боль», «полезная боль». Мы терпим её, потому что за ней следует облегчение и расслабление. То же самое с растяжкой в йоге, с банями и холодными обливаниями, с татуировками, с эпиляцией и множеством других вещей, которые мы делаем добровольно, несмотря на болевые ощущения.

Наш мозг устроен так, что боль и удовольствие обрабатываются в пересекающихся нейронных цепях. Они не являются противоположными концами одной линии, скорее, это две переплетённые нити. Более того, сама нейрохимия удовольствия и облегчения от боли частично совпадает. Поэтому неудивительно, что при определённых обстоятельствах одно может переходить в другое.

Понимание этой связи помогает нам смотреть на явления вроде селфхарма не как на необъяснимое безумие, а как на крайнюю точку спектра, в котором мы все находимся. Вы любите острую еду? Вы когда-нибудь расчёсывали укус до крови, потому что это приносило странное удовлетворение? Вы занимаетесь спортом через «не могу» ради ощущения после тренировки? Если да, а я уверен, что да, значит вы тоже используете связь боли и удовольствия. Просто в социально приемлемых формах.

Страх без причины: Введение в мир фобий

Теперь давайте сменим тему и поговорим о страхах. Страх – одна из базовых эмоций, и она абсолютно необходима для выживания. Бояться – нормально и правильно. Страх удерживает нас от прогулок по карнизам небоскрёбов, от поглаживания бродячих собак с пеной у рта и от инвестирования всех сбережений в криптовалюту, которую рекламирует незнакомец в интернете. Здоровый страх – наш друг и защитник. Наш союзник.

Но иногда страх выходит из-под контроля. Он становится непропорциональным угрозе, иррациональным, парализующим. Человек понимает умом, что бояться нечего, но тело отказывается слушать разум. Сердце колотится, ладони потеют, ноги подкашиваются, накатывает паника, и всё это из-за чего-то, что объективно не представляет никакой опасности. Это фобия [патологический, иррациональный страх, не соответствующий реальной угрозе].

Фобий существует великое множество. Специалисты насчитывают сотни, если не тысячи различных страхов, от распространённых до крайне экзотических. Арахнофобия – страх пауков. Клаустрофобия – страх замкнутых пространств. Акрофобия – страх высоты. Это «классика жанра», известная всем. Но есть и более экзотические варианты. Коулрофобия – страх клоунов. Трипофобия – страх скоплений мелких отверстий. Ксантофобия – страх жёлтого цвета. Анатидаефобия – страх, что где-то за вами наблюдает утка. Да, это реально существующая фобия. Нет, я не шучу. Сам удивился, когда о таком узнал.

Откуда берутся эти страхи? Почему взрослый, разумный человек может впадать в панику при виде безобидного клоуна на детском празднике или при взгляде на губку для мытья посуды? Чтобы ответить на этот вопрос, нам придётся совершить путешествие в глубины эволюционной истории и нейробиологии.

Древний мозг в современном мире

Наш мозг – результат миллионов лет эволюции. И большая его часть сформировалась в условиях, радикально отличавшихся от современных. Наши предки жили в мире, полном реальных опасностей: хищников, ядовитых животных, враждебных племён, болезней. В таком мире паранойя была добродетелью. Те, кто боялся недостаточно сильно, погибали. Те, кто боялся слишком сильно, выживали и передавали свои гены потомкам.

Эволюция «запрограммировала» нас бояться определённых вещей: змей, пауков, высоты, темноты, незнакомцев, признаков болезни. Это так называемые «подготовленные страхи» [страхи, к которым мы эволюционно предрасположены]. Научиться бояться змеи гораздо проще, чем научиться бояться электрической розетки, хотя розетка в современном мире объективно опаснее. Наш мозг знает, что змеи были угрозой на протяжении миллионов лет, а розетки появились сто лет назад, эволюция просто не успела обновить прошивку.

Это объясняет, почему многие распространённые фобии связаны с вещами, которые действительно были опасны для наших предков. Страх пауков? Многие пауки ядовиты. Страх высоты? Падение с высоты обычно заканчивается плохо. Страх закрытых пространств? В пещере или норе труднее убежать от хищника. Страх темноты? В темноте на вас могут напасть, а вы не увидите угрозу. Эти страхи не иррациональны с эволюционной точки зрения, они устарели, но когда-то были абсолютно разумны.

Но как объяснить страхи, которые явно не имеют эволюционных корней? Клоуны, кажется, не охотились на наших предков в саванне. Давайте разберём несколько таких «странных» фобий подробнее.

Коулрофобия: Почему клоуны пугают

Страх клоунов – одна из самых известных «странных» фобий, во многом благодаря массовой культуре. Пеннивайз из «Оно» Стивена Кинга, Джокер, злобные клоуны в бесчисленных фильмах ужасов, образ страшного клоуна прочно вошёл в наш культурный код. Но страх клоунов существовал задолго до этих произведений. Исследования показывают, что значительная часть детей, по некоторым данным, до 50%, испытывают дискомфорт или страх в присутствии клоунов. Многие больницы уже отказались от визитов клоунов к маленьким пациентам, потому что они чаще пугают детей, чем радуют.

Почему? Что не так с этими безобидными развлекателями?

Первая причина связана с так называемой «зловещей долиной» [феномен, при котором объекты, похожие на человека, но не совсем человеческие, вызывают отторжение]. Наш мозг очень хорошо настроен на распознавание человеческих лиц. Мы мгновенно считываем эмоции, намерения, идентичность. Но когда лицо искажено, тем же гримом, маской, странными пропорциями, наша система распознавания сбоит. Мы видим что-то человекоподобное, но не совсем человеческое. Это вызывает глубинный дискомфорт, ощущение неправильности.

Грим клоуна намеренно искажает естественные пропорции лица: огромный рот, преувеличенные глаза, неестественные цвета. Настоящие эмоции человека под гримом невозможно считать, вы не знаете, что он на самом деле чувствует. Улыбается ли он искренне? Или эта улыбка нарисована, а под ней злоба? Неспособность прочитать намерения другого человека – это эволюционно очень тревожный сигнал. Тот, чьи намерения непонятны, потенциально опасен.

Вторая причина – непредсказуемость. Клоуны ведут себя странно: они нарушают социальные нормы, делают неожиданные вещи, вторгаются в личное пространство. Ребёнок привык к тому, что взрослые ведут себя определённым образом. Клоун нарушает все ожидания, и это дезориентирует, пугает.

Третья причина – культурное научение. Мы живём в эпоху, когда образ злого клоуна стал частью массовой культуры. Дети видят страшных клоунов в фильмах, на картинках, в играх. Они впитывают идею «клоун = страшно» задолго до того, как встретят реального клоуна. Когда они наконец встречают его, страх уже готов и ждёт активации.

Наконец, есть индивидуальная история. Многие люди с выраженной коулрофобией могут вспомнить конкретный эпизод в детстве, когда клоун их напугал. Может быть, он слишком резко приблизился. Может быть, ребёнок не понимал, что под гримом скрывается обычный человек, и думал, что это какое-то существо. Может быть, родители оставили его с клоуном против воли. Одного травматического опыта достаточно, чтобы страх закрепился на всю жизнь.

Трипофобия: Дырочки ужаса

Трипофобия – страх скоплений мелких отверстий, стала широко известна относительно недавно, во многом благодаря интернету. Кто-то выкладывает фотографию семян лотоса или пчелиных сот, и тысячи людей в комментариях пишут, что им стало дурно. Что их охватило отвращение, тревога, желание отвести взгляд. До интернета эти люди, возможно, думали, что они одни такие странные. Оказалось, их миллионы.

Интересно, что трипофобию часто не признают «настоящей» фобией в клиническом смысле. Многие исследователи считают, что это скорее отвращение, чем страх. Но для тех, кто испытывает эту реакцию, разница между отвращением и страхом может быть чисто академической, ибо ощущения одинаково неприятные.

Существует несколько теорий, объясняющих трипофобию. Самая популярная связывает её с эволюционным механизмом распознавания опасности. Скопления мелких отверстий визуально напоминают паттерны, которые встречаются в природе в контексте угрозы: поражённая болезнью кожа, ядовитые животные с характерной расцветкой, гнёзда опасных насекомых. Наш мозг видит эти паттерны и посылает сигнал тревоги: «Осторожно! Потенциальная угроза!».

Исследователи из Кентского университета провели анализ изображений, которые вызывают трипофобную реакцию, и обнаружили, что они имеют определённые визуальные характеристики – высокий контраст, специфическое расположение элементов. Эти же характеристики свойственны изображениям ядовитых животных, таких как синекольчатый осьминог или некоторые змеи. Возможно, трипофобия – это «ложное срабатывание» древней системы распознавания ядовитых тварей.

Другая теория связывает трипофобию с отвращением к паразитам и болезням. Кожные заболевания, вызванные паразитами или инфекциями, часто проявляются в виде скоплений отверстий, язвочек, бугорков. Отвращение к таким паттернам могло защитить наших предков от контакта с заразными сородичами. Мы буквально запрограммированы избегать всего, что напоминает больную кожу.

Что интересно, трипофобия сильно различается по интенсивности у разных людей. Одни испытывают лёгкий дискомфорт, другие полноценную паническую атаку. Некоторые люди могут спокойно смотреть на пчелиные соты, но приходят в ужас от губки для посуды. Универсального триггера нет, реакция очень индивидуальна.

Как формируются фобии: Условный рефлекс на стероидах

Чтобы понять, как работают фобии, нужно познакомиться с концепцией условного рефлекса и её применением к страху. Вы наверняка слышали об экспериментах Ивана Павлова с собаками: звонок – еда – слюна, повторить много раз, и вот уже собака начинает выделять слюну просто на звук звонка, без еды. Мозг связал нейтральный стимул [звонок] со значимым [еда].

То же самое происходит со страхом. Нейтральный объект, скажем, белый кролик, может стать источником ужаса, если он был связан с пугающим опытом. Это блестяще продемонстрировал знаменитый [и этически сомнительный по современным меркам] эксперимент Джона Уотсона с «Маленьким Альбертом» в 1920 году. Девятимесячному младенцу показывали белую крысу, и в момент, когда ребёнок тянулся к ней, за его спиной раздавался громкий пугающий звук. После нескольких повторений малыш начал бояться крысы, и это страх распространился на всё пушистое и белое: кроликов, собак, шубу из меха, даже бороду Санта-Клауса. Это пример классического обусловливания страха [формирования условного рефлекса, связывающего нейтральный стимул с реакцией страха].

В реальной жизни формирование фобии обычно происходит сложнее и не требует такого «чистого» эксперимента. Иногда достаточно одного сильного испуга в присутствии определённого объекта. Ребёнка укусила собака, и он боится собак всю жизнь. Человек застрял в лифте, и у него развивается клаустрофобия. Травма создаёт мощнейшую ассоциацию, которую очень трудно разрушить.

Но бывает и так, что фобия формируется без какого-либо личного негативного опыта. Мы можем научиться бояться, просто наблюдая за страхом других людей. Если мама при виде паука визжит и вскакивает на стул, ребёнок усваивает, что пауков надо бояться. Это называется викарное научение [обучение через наблюдение за опытом других] или моделирование.

Более того, мы можем научиться бояться через информацию. Вы никогда не видели медведя вживую, но знаете, что его надо бояться, потому что читали об этом, смотрели документальные фильмы, слышали рассказы. Информационное научение – мощнейший механизм, который в современном мире работает во многом через медиа. Постоянные новости о терактах создают страх перед терроризмом, даже если реальный риск стать жертвой исчезающе мал. Фильмы ужасов о клоунах создают коулрофобию. Интернет-статьи о болезнях создают ипохондрию.

Интересно, что некоторые страхи формируются легче, чем другие – это как раз те самые «подготовленные страхи», о которых мы говорили. В экспериментах люди легче обучались бояться фотографий змей и пауков, чем фотографий цветов или грибов, хотя процедура обучения была идентичной. Наш мозг как бы «ждёт» определённых страхов и готов выучить их при малейшем поводе.

Почему фобии так трудно победить

Если вы когда-нибудь пытались логически переубедить человека с фобией, вы знаете, что это бесполезно. «Этот паучок размером с ноготь. Он не может тебе навредить. Ты в тысячу раз больше него. Чего ты боишься?». Человек всё это понимает. Он не глупый. Его неокортекс [наиболее молодая часть коры головного мозга, отвечающая за рациональное мышление] прекрасно знает, что маленький домашний паук не представляет угрозы. Но его амигдала [миндалевидное тело, часть мозга, отвечающая за эмоции, особенно страх] не слушает неокортекс. У неё своё мнение. И это мнение оказывается весомее.

Дело в том, что система страха в мозге работает быстрее и примитивнее, чем система рационального мышления. Информация от органов чувств поступает в амигдалу напрямую, минуя сложную обработку в коре. Это эволюционно разумно: когда на вас прыгает тигр, нет времени на рассуждения, нужно бежать или драться прямо сейчас. Но это означает, что страх запускается до того, как мы успеваем его осознать и оценить рационально. К моменту, когда неокортекс говорит: «Это просто паук, всё нормально», тело уже залито адреналином, сердце колотится, колени дрожат. Рациональная мысль приходит слишком поздно.

Более того, страхи очень устойчивы к забыванию. Это тоже имеет эволюционный смысл: если вы однажды еле спаслись от хищника в определённом месте, вам лучше помнить об этом всю жизнь, а не забыть через неделю. Амигдала хранит эмоциональные воспоминания очень надёжно, и простое избегание пугающего объекта не помогает, страх не угасает, если вы с ним не сталкиваетесь.

Именно поэтому классическая терапия фобий работает не через убеждение, а через экспозицию [постепенное, контролируемое предъявление пугающего объекта или ситуации]. Человека постепенно, шаг за шагом, сближают с объектом страха, начиная с минимальной интенсивности и очень медленно повышая ставки. Боитесь пауков? Сначала просто смотрите на фотографию паука. Потом, на видео. Потом, на живого паука в закрытой банке на другом конце комнаты. Потом, поближе. И так далее, пока не сможете спокойно держать паука на руке.

Это работает благодаря механизму угасания условного рефлекса [постепенное ослабление условной реакции при отсутствии подкрепления]. Когда вы раз за разом сталкиваетесь с пауком и ничего плохого не происходит, амигдала постепенно «перезаписывает» свою оценку: «Хм, паук есть, а катастрофы нет. Может, паук не так опасен?». Новое научение не стирает старое, но конкурирует с ним и может его подавить.

Страхи полезные и не очень: Где граница?

Возникает резонный вопрос: когда страх – это нормальная реакция, а когда – проблема, требующая лечения? Границу провести не всегда просто, но есть несколько критериев.

Во-первых, пропорциональность. Бояться напавшей на вас собаки в общем-то нормально. Бояться всех собак, включая крошечных чихуахуа на поводке, уже менее нормально. Бояться фотографий собак, ещё менее нормально. Бояться слова «собака», это уже точно проблема. Чем больше страх превышает реальную угрозу, тем больше он похож на фобию.

Во-вторых, влияние на жизнь. Если вы боитесь акул, но живёте в Москве и не собираетесь в океан – это неприятно, но не мешает жить. Если вы боитесь выходить из дома – это серьёзно ограничивает вашу жизнь и требует помощи. Если страх заставляет вас избегать работы, отношений, повседневных дел – это проблема.

В-третьих, степень дистресса [психологического страдания]. Фобия – это не просто лёгкий дискомфорт. Это интенсивный, мучительный страх, часто сопровождающийся паническими атаками, нарушениями сна, навязчивыми мыслями. Если ваш страх причиняет вам настоящие страдания – это повод обратиться за помощью.

В-четвёртых, осознание иррациональности. При большинстве фобий человек понимает, что его страх чрезмерен и не имеет рациональных оснований. Но это понимание не помогает, страх всё равно присутствует. Если человек уверен, что его страх полностью оправдан, это может быть признаком другого состояния, например, бредового расстройства. Ну а это повод обратиться за помощью к врачу.

Имейте в виду, фобии отлично поддаются терапии. Экспозиционная терапия имеет очень высокую эффективность, по некоторым данным, до 90% случаев значительно улучшаются. Когнитивно-поведенческая терапия [метод психотерапии, работающий с мыслями и поведением для изменения эмоций] добавляет работу с иррациональными убеждениями. Есть даже современные методы с использованием виртуальной реальности, которые позволяют безопасно «встретиться» с объектом страха в контролируемой среде.

Фобии – одно из самых «благодарных» расстройств для терапевта: результаты видны относительно быстро, и улучшения обычно устойчивы. Так что если какой-то страх отравляет вам жизнь, не миритесь с этим. Помощь существует и работает. Вам только нужно ею воспользоваться.

Социальные страхи: Боязнь себе подобных

Мы много говорили о страхах перед объектами и животными, но самые распространённые и изнуряющие фобии связаны с другими людьми. Социальная фобия [социальное тревожное расстройство – патологический страх социальных ситуаций] – одно из самых частых тревожных расстройств, затрагивающее около 7-12% населения в течение жизни.

Человек с социальной фобией боится быть оцененным, осуждённым, униженным. Он боится сказать глупость, покраснеть, показаться странным. Он избегает публичных выступлений, вечеринок, знакомств, иногда, любых ситуаций, где нужно общаться с незнакомыми людьми. В тяжёлых случаях это приводит к полной социальной изоляции.