Странные люди

Самый простой способ – это изменить отношение к захватчику. Не «я притворяюсь, что он мне нравится, чтобы выжить», а «он на самом деле не такой плохой». Мозг начинает искать и находить позитивные качества в тюремщике. Он дал мне воды, когда я попросила. Он не ударил меня, хотя мог. Он рассказал о своём тяжёлом детстве, что значит, он тоже жертва. Постепенно образ врага трансформируется в образ друга или даже спасителя.

Параллельно происходит демонизация тех, кто пытается помочь. Полиция воспринимается как угроза, потому что её действия могут спровоцировать агрессора. Переговорщики раздражают, потому что затягивают ситуацию. Мир снаружи становится опасным, а крошечный мир заточения, единственным безопасным местом. Захватчик, который контролирует этот мир, превращается в защитника от внешних угроз.

Это инверсия [переворачивание, обращение] реальности кажется безумием, но она имеет свою логику. Если вы не можете изменить ситуацию, тогда измените своё отношение к ней. Если вы не можете победить врага – сделайте его другом. Если вы не можете вырваться на свободу – убедите себя, что вам хорошо в клетке. Это защитный механизм психики, который позволяет сохранить рассудок в невыносимых обстоятельствах.

Исследования показывают, что стокгольмский синдром развивается не у всех заложников, а примерно у восьми процентов, по разным оценкам. Для его формирования нужны определённые условия. Во-первых, заложник должен верить, что его жизнь в опасности. Во-вторых, захватчик должен проявлять хоть какие-то знаки «доброты», не убивать, давать еду и воду, разговаривать. В-третьих, заложник должен быть изолирован от внешнего мира и других точек зрения. В-четвёртых, заложник должен чувствовать невозможность побега.

Особенно показателен третий пункт. Изоляция критически важна для формирования синдрома. Если заложник может общаться с внешним миром, получать информацию, слышать другие мнения, тогда эффект значительно слабее. Это объясняет, почему стокгольмский синдром так часто развивается в ситуациях домашнего насилия, где жертва постепенно изолируется от друзей и семьи, то есть, родителей.

Кстати, о домашнем насилии. Многие специалисты считают, что механизмы стокгольмского синдрома играют ключевую роль в том, почему жертвы абьюза [систематического психологического или физического насилия] так часто остаются с агрессорами, защищают их, возвращаются к ним после попыток уйти. «Почему она к нему вернулась?», спрашивают недоумевающие знакомые. «Он же её бил!». Ответ: потому что её мозг уже перестроился. Потому что агрессор стал восприниматься как источник не только боли, но и облегчения от боли. Потому что мир снаружи кажется более опасным, чем известное зло внутри.

Цикл насилия в абьюзивных отношениях работает именно так: напряжение – взрыв – «медовый месяц». После вспышки агрессии наступает период раскаяния, нежности, обещаний измениться. И эти периоды «доброты» закрепляют привязанность так же, как крошечные знаки внимания со стороны захватчика закрепляют стокгольмский синдром. Мозг помнит хорошее острее, чем плохое – это ещё один защитный механизм, который в нормальной ситуации помогает залечивать раны, а в патологической – привязывает жертву к палачу.

Есть ещё один важный аспект: травматическая связь [эмоциональная привязанность, формирующаяся в условиях насилия или эксплуатации]. Когда один человек полностью контролирует жизнь другого, даёт еду и забирает её, разрешает спать и будит, милует и наказывает, формируется очень специфическая форма привязанности. Она похожа на привязанность младенца к родителю, только искажённая и патологическая. Ребёнок зависит от родителя во всём и любит его безусловно, даже если родитель несовершенен. Заложник оказывается в похожей позиции регрессии [возврата к более ранним, детским формам поведения и переживания], когда он был беспомощный, зависимый, нуждающийся. И формирует привязанность, которая по интенсивности может соперничать с детской.