Измена. Сын, о котором ты не узнаешь

Остальные участники? Я думала, это будет приватная казнь. Оказывается, это публичное шоу. Тем лучше. При свидетелях он не посмеет говорить о личном. Он не спросит про ребенка. Он будет вынужден играть роль бизнесмена.

Я подошла к массивным дверям из матового стекла. Сделала вдох. Выдох. Натянула на лицо дежурную полуулыбку. Толкнула дверь.

Переговорная была огромной. Овальный стол из черного дерева, способный вместить человек двадцать. Панорамные окна во всю стену. За столом сидели трое. Мой главный конкурент – Эдуард из агентства "Royal Wedding". Скользкий тип, который воровал мои идеи. Финансовый директор Арского – сухой старик в очках. И Он.

Глеб сидел во главе стола. Он не смотрел на документы. Он не смотрел на Эдуарда, который что-то усердно вещал, размахивая руками. Он смотрел на дверь. На меня.

Как только я вошла, разговор стих. Тишина стала вакуумной.

Глеб был в белой рубашке без галстука, рукава закатаны до локтей, открывая сильные предплечья с темными волосками и дорогими часами Patek Philippe. Он выглядел уставшим. Под глазами залегли тени. Видимо, он тоже не спал. Но его взгляд… Этот взгляд просканировал меня с ног до головы. Он раздел меня, изучил каждый шов моего костюма, каждую пору на лице, а потом одел обратно и вынес вердикт.

Какой? Я не поняла.

Он медленно, лениво откинулся на спинку кресла. – Опаздываете, Алиса Андреевна, – произнес он. Голос был хриплым, низким. От этого звука у меня по позвоночнику пробежали мурашки, предательски напоминая о тех ночах, когда этот голос шептал мне совсем другие слова.

Я посмотрела на часы. – Девять часов пятьдесят восемь минут, Глеб Викторович. Я пришла за две минуты до начала. Точность – вежливость королей. И королев.

Я прошла к столу, чувствуя его взгляд на своих бедрах. Выбрала стул прямо напротив него. На другом конце стола. Максимальная дистанция. Поставила сумку. Достала папку с презентацией.

– Ну, раз все в сборе, – Глеб не сводил с меня глаз, игнорируя остальных, – начнем цирк.

– Это не цирк, это тендер на юбилей холдинга, – обиженно вставил Эдуард.

– Для кого как, – усмехнулся Глеб. Усмешка была злой. – Для кого-то это работа. А для кого-то – способ напомнить о себе.

Удар. Первый выстрел. Я встретила его взгляд прямо. – Мое портфолио говорит само за себя. Мне не нужно напоминать о себе. Мои работы кричат за меня.

– Кричат? – он склонил голову набок. – Надеюсь, не так громко, как вы умеете… кричать?

Двусмысленность повисла в воздухе. Эдуард хихикнул, не поняв подтекста. Финансовый директор нахмурился. А у меня вспыхнули щеки. Он намекал на секс. Или на вчерашнюю истерику? Нет, на секс. Он бил ниже пояса. При всех.

– Перейдем к делу, – жестко оборвала я, открывая папку. – Ваше ТЗ. Юбилей компании. Бюджет пятьдесят миллионов. Локация – Барвиха.

– Скучно, – зевнул Глеб.

– Я еще не начала.

– А мне уже скучно. Вы все предлагаете одно и то же. Банкет, звезды эстрады, фейерверк. Пошлость.

Он резко подался вперед, опираясь локтями о стол. – Удивите меня, Алиса Андреевна. Продайте мне праздник. Сделайте так, чтобы я захотел… купить.

В его глазах плясали бесы. Он играл. Он наслаждался своей властью. Он хотел, чтобы я танцевала перед ним, угождала, доказывала. Гровелинг наоборот? Он хотел, чтобы я унижалась профессионально.

Я захлопнула папку. Громко. Встала. Прошла вдоль стола, чувствуя, как напрягаются все присутствующие. Подошла к окну.

– Вы правы, Глеб Викторович. Банкет – это пошлость. Для человека, у которого есть все, еда и музыка – это мусор. Вам не нужен праздник. Вам нужен триумф.

Я резко развернулась. – Я не предлагаю вам Барвиху. Я предлагаю вам стройку.

– Что? – Эдуард поперхнулся водой.

– Стройку, – повторила я, глядя только на Глеба. – Ваш первый объект. Тот самый котлован, с которого началась империя Арских пятнадцать лет назад. Мы сделаем юбилей там. В индустриальном стиле. Бетон, арматура, неон и симфонический оркестр. Контраст грязи и люкса. То, из чего вы выросли, и то, кем вы стали. Это будет дерзко. Это будет скандально. Это будет про вас.

В кабинете повисла тишина. Глеб смотрел на меня. Его зрачки расширились. Он не ожидал. Он ждал ванильной чуши, которую можно высмеять. А я ударила его по самому больному и самому гордому – по его эго, по его истории.

– Бетон и оркестр… – пробормотал он.

– Именно. И никакого "лакшери" в привычном смысле. Гости в смокингах будут ходить по настилам над котлованом. Это метафора, Глеб Викторович. Один неверный шаг – и ты внизу. Вы ведь любите риск?

Наши взгляды скрестились как шпаги. Я видела, как в нем загорается интерес. Не к проекту. Ко мне. Он увидел во мне равного игрока.

– Эдуард, – не глядя на конкурента, сказал Глеб. – Вон.

– Но… Глеб Викторович, у меня презентация с 3D-маппингом…

– Вон, я сказал! – рявкнул Арский так, что стекла в рамах задребезжали.

Эдуард схватил свои бумаги и вылетел из кабинета как ошпаренный. Финансовый директор тоже поспешил ретироваться, бормоча что-то про срочный звонок.

Мы остались одни. В огромной переговорной, над городом, под серым небом.

Глеб медленно встал. Обошел стол. Я стояла, не шелохнувшись, хотя инстинкт самосохранения орал: "Беги!". Он подошел вплотную. Я чувствовала жар, исходящий от его тела. Он был выше меня на голову, даже с моими каблуками.

– Красивая идея, – тихо сказал он. – Стройка. Грязь. Котлован. Ты ведь помнишь, откуда я тебя вытащил, Алиса? Из такой же грязи.

– Я помню, куда ты меня бросил, – ответила я, глядя ему в подбородок. – Обратно в грязь. Но я отмылась, Глеб. А вот отмоешься ли ты?

Он протянул руку. Я дернулась, но не отступила. Его пальцы коснулись лацкана моего белого пиджака. Медленно погладили ткань.

– Белый… – усмехнулся он. – Тебе не идет. Ты не ангел, Лиса. Ангелы не врут глядя в глаза.

– Я не врала.

– Врала.

Он сделал еще шаг. Теперь нас разделяли миллиметры. – Я заказал тест, Алиса.

Мир качнулся. Я знала, что он может. Но слышать это…

– Какой тест? – я изобразила недоумение. – Ты с ума сошел? Тебе лечиться надо от паранойи!

– Я нашел пуговицу, – перебил он. – В кабинете заведующей. Синюю, маленькую пуговицу. От рубашки твоего… Волкова. Экспресс-анализ будет готов сегодня к вечеру.

Он наклонился к моему уху. Его губы коснулись моих волос. – И если там будет моя ДНК… Я не просто заберу сына. Я тебя уничтожу. Я лишу тебя всего. Бизнеса, квартиры, имени. Ты станешь никем.

Я замерла. Дыхание перехватило. Пуговица. Чертова пуговица! Когда я тащила Мишу, он, наверное, зацепился… Это конец. К вечеру он будет знать.

Но я не могла позволить ему увидеть мой страх. Не сейчас. Я подняла глаза. В них была ледяная ярость.

– А если тест будет отрицательным? – спросила я. – Если ты ошибаешься, Арский? Что тогда?

Он замер. – Тогда… – он посмотрел на мои губы. – Тогда я подпишу с тобой контракт. На твоих условиях. И удвою сумму.

– Нет, – я покачала головой. – Деньги мне не нужны.

– А что тебе нужно?

– Если тест отрицательный… – я сглотнула, придумывая условие на ходу. – Ты исчезнешь из моей жизни. Навсегда. Ты продашь свою долю в этом здании, переведешь активы, уедешь на Марс, мне плевать. Но чтобы я и мой сын больше никогда не видели твоего лица. И ты публично извинишься. На коленях.

Глеб рассмеялся. Громко, раскатисто. – На коленях? Ты смелая девочка. Мне нравится. Идет. Он протянул руку. – Пари?

Я посмотрела на его широкую ладонь. Ладонь дьявола, предлагающего сделку. Я знала, что проиграю. Я знала, что тест будет положительным. Но у меня был план Б. Точнее, его зародыш. Мне нужно время. До вечера.

Я вложила свою руку в его. Его пальцы сомкнулись капканом. Горячим, сильным.

– Пари, – выдохнула я.

– Ждем вечера, Лиса, – он не отпускал мою руку, большим пальцем поглаживая мою кожу, вызывая предательскую дрожь. – А пока… давай обсудим детали "Стройки". Мне нравится твоя идея. Особенно часть про "один неверный шаг – и ты внизу".

Он резко дернул меня на себя. Мое тело врезалось в его каменную грудь. Наши лица оказались так близко, что я могла бы поцеловать его. Или укусить. В его глазах я видела голод. Животный, ненасытный голод, который не имел ничего общего с бизнесом.

– Ты все еще пахнешь мной, – прошептал он.

– Я пахну Chanel, – огрызнулась я, пытаясь вырваться.

– Нет. Ты пахнешь страхом. И желанием.

Дверь переговорной распахнулась без стука.

– Глеб Викторович, там курьер из лаборатории! – звонкий голос секретарши разрушил магию (или проклятие) момента.

Глеб отпустил меня. Мгновенно. Отошел на шаг, поправляя манжеты. Снова холодный босс.

– Пусть войдет, – бросил он.

В кабинет вошел человек в куртке с логотипом "Genetico". В руках он держал запечатанный пакет.

– Экспресс-доставка, – сказал курьер. – Результаты готовы.

У меня подкосились ноги. Вечер? Он сказал "к вечеру"! Он солгал. Он блефовал, чтобы расслабить меня. Результаты уже здесь. Прямо сейчас.

Курьер положил пакет на стол. Белый конверт. Приговор.

Глеб посмотрел на конверт. Потом на меня. Его губы растянулись в торжествующей улыбке.

– Кажется, вечер наступил раньше, Алиса.

Он потянулся к конверту.

Курьер исчез так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь легкое колебание воздуха и белый прямоугольник на черном лаке стола.

Этот конверт лежал между нами, как заряженный пистолет. На белой бумаге выделялся красный штамп "CITO!" – срочно. В медицинской терминологии это обычно означает вопрос жизни и смерти. В нашем случае это был вопрос свободы.

Глеб не спешил. Он наслаждался моментом. Я видела это по тому, как раздувались крылья его носа, вдыхая мой страх. Он чувствовал его, как акула чувствует каплю крови в океане за километр. Моя броня "Железной леди", мой безупречный белый костюм, мой макияж – все это сейчас казалось тонкой папиросной бумагой, не способной защитить от радиации, исходившей от этого человека.

Щелк. Звук был тихим, но в вакуумной тишине переговорной он прозвучал как выстрел затвора. Глеб нажал кнопку на пульте, встроенном в столешницу. Жалюзи на стеклянных стенах, отделяющих нас от офисного "муравейника", медленно поползли вниз, отсекая нас от внешнего мира. Следом щелкнул магнитный замок на двери.

Мы остались одни. В звукоизолированном кубе на высоте тридцатого этажа.

– Боишься? – спросил он. Его голос был мягким, обволакивающим, похожим на бархат, под которым спрятаны лезвия.

Я заставила себя сделать вдох. Воздух казался густым, тяжелым. Легкие горели.

– С чего мне бояться? – я вскинула подбородок, глядя ему прямо в глаза. – Я знаю правду. А вот ты, Глеб Викторович, кажется, собираешься потратить кучу денег на то, чтобы убедиться в собственной глупости.

– Правда… – он задумчиво покатал это слово на языке. – Интересная концепция. Пять лет назад твоей "правдой" было то, что ты верная жена. А моей "правдой" были фотографии из отеля. Чья правда оказалась сильнее?

– Та, за которую больше заплатили, – парировала я.

Он усмехнулся. Медленно обошел стол, приближаясь к конверту. Его пальцы, длинные, ухоженные, коснулись края бумаги. Он не взял его сразу. Он провел подушечкой пальца по линии склейки, словно лаская врага перед убийством.

– Знаешь, как делают такие тесты по микрочастицам? – спросил он будничным тоном, не поднимая глаз. – Это чудо науки. Достаточно одной клетки эпителия. Одной чешуйки кожи, застрявшей в нитках пуговицы. И машина выдаст код. Уникальный код. Как штрих-код товара в супермаркете.

Он поднял глаза на меня. – Если товар мой – я его заберу. Без чека. Без гарантии. Просто потому, что это моё.

У меня подкосились ноги. Я незаметно ухватилась рукой за спинку кожаного кресла, чтобы не упасть. Кровь стучала в висках набатом: Беги. Бей. Кричи. Но бежать было некуда. Дверь заблокирована. Окна не открываются.

– Открывай, – процедила я сквозь зубы. – Хватит театральных пауз. У меня график.

– График… – он хмыкнул. – Куда ты спешишь, Алиса? К "Волкову"? Или в детский сад, забирать "Романова"? Кстати, почему Романов? Решила дать ему фамилию деда? Благородно. Но глупо. Романов – это династия царей. А Арский – это династия хищников. Ему больше подошло бы второе.

Он взял конверт. Резкое движение – и плотная бумага с треском разорвалась. Звук этот резанул по натянутым нервам так, что я едва сдержала вздох.

Глеб достал сложенный вдвое лист. Развернул его. Время остановилось. Я смотрела на его лицо, пытаясь уловить малейшее изменение мимики. Секунда. Две. Три. Он читал. Его лицо оставалось каменным. Ни один мускул не дрогнул. Только глаза… Они бегали по строчкам, сканируя цифры, графики, маркеры аллелей.

А потом он замер. Его взгляд остановился внизу страницы. Там, где жирным шрифтом был напечатан итоговый вердикт. Вероятность отцовства.

Тишина стала звенящей. Невыносимой. Я слышала, как гудит кулер в моем ноутбуке на другом конце стола. Я слышала, как где-то далеко, на Садовом кольце, воет сирена скорой помощи. Но здесь, в этом кабинете, умер звук.

Глеб медленно опустил лист на стол. Он не смотрел на меня. Он смотрел в окно, на серую пелену дождя, заливающую Москву. Его плечи, всегда расправленные, напряглись так, что ткань рубашки натянулась на спине, грозя лопнуть. Кулаки, упертые в столешницу, побелели. Костяшки выступали острыми буграми.

– Глеб? – позвала я. Голос предательски дрогнул. – Ну что? Мне готовить камеру, чтобы снять, как ты ползаешь на коленях?

Он молчал. Это молчание пугало больше, чем крик. В нем была бездна. Потом он сделал глубокий вдох. Шумный, тяжелый, как зверь, готовящийся к прыжку. И медленно повернул голову ко мне.

Я отшатнулась. Это был не Глеб. Не тот циничный бизнесмен, с которым я торговалась пять минут назад. На меня смотрел монстр. Его глаза были абсолютно черными. Зрачки расширились настолько, что радужки не было видно. Лицо посерело. Губы превратились в тонкую, жесткую линию. В этом взгляде было столько боли и столько ярости, что меня обдало жаром.

– Пять лет, – произнес он. Шепотом. Но этот шепот пробрал до костей. – Пять. Чертовых. Лет.

Он схватил лист со стола и швырнул его в меня. Бумага, порхая, как подбитая птица, ударилась о мою грудь и упала к ногам. Я опустила глаза. Цифры плясали перед глазами, но самую главную я увидела сразу.

Вероятность отцовства: 99,9998%.

Мир рухнул. Второй раз за пять лет. Моя ложь, моя крепость, моя защита – все рассыпалось в прах. Пуговица. Проклятая пластмассовая пуговица с рубашки Ralph Lauren, которую я застегивала утром трясущимися руками.

Я подняла голову. Глеб шел на меня. Он не шел – он надвигался, как лавина. Сметая на своем пути тяжелые кожаные кресла, отшвыривая их в стороны, как картонные коробки. Грохот мебели. Скрежет ножек по паркету.

Я попятилась. Спина уперлась в холодное стекло панорамного окна. Отступать некуда. За спиной – бездна в тридцать этажей. Впереди – бездна ярости мужчины, у которого украли жизнь.

Он врезался в меня, вжимая в стекло своим телом. Его руки – горячие, жесткие – ударили по стеклу по обе стороны от моей головы, отрезая пути к отступлению. Клетка захлопнулась.

– Ты… – выдохнул он мне в лицо. Я чувствовала запах кофе и безумия. – Ты украла у меня сына.

– Я спасла его! – закричала я, глядя ему в глаза. Страх исчез. Остался только адреналин матери, защищающей детеныша. – Ты выгнал меня! Ты сказал "аборт – твоя проблема"! Ты хотел убить его, Глеб!

– Я не знал! – рявкнул он так, что стекло за моей спиной завибрировало. – Я думал, это ребенок Волкова! Ты заставила меня поверить, что ты шлюха!

– Ты сам захотел в это поверить! Тебе было удобно! Тебе подсунули картинки, и ты, великий Глеб Арский, даже не попытался разобраться! Ты вышвырнул беременную жену на улицу в дождь! Я умирала, Глеб! Я истекала кровью на полу грязной заправки! Врачи говорили, что он не выживет! А ты… ты в это время делал нового наследника своей подстилке!

Удар. Слова попали в цель. Глеб дернулся, словно получил пощечину. Боль в его глазах сменилась чем-то другим. Ужасом? Осознанием? Он отстранился на миллиметр, глядя на меня так, будто видел впервые.

– Ты… ты чуть не потеряла его? – спросил он хрипло.

– Чуть? – я рассмеялась, и это был страшный смех. – Я продала кольцо, чтобы купить лекарства. Я жила в клоповнике. Я ела гречку полгода, чтобы у Миши были витамины. Где ты был, папочка? Где ты был, когда у него резались зубы? Где ты был, когда он спрашивал, почему у всех есть папа, а у него нет?

– Я не знал… – повторил он, но уже тише. Его агрессия начала трансформироваться в глухую, тяжелую вину. Но эта вина была опаснее ярости. Вина требовала искупления. А искупление у Глеба Арского всегда выглядело как контроль.

Он снова навис надо мной. Его лицо оказалось так близко, что я видела каждую морщинку в уголках глаз. Он поднял руку. Я дернулась, ожидая удара. Но он коснулся моей скулы. Грубо. Жестко. Большой палец провел по коже, стирая тональный крем, добираясь до настоящей меня.

– Ты права, – тихо сказал он. – Я виноват. Я идиот, который поверил фальшивке. Я совершил ошибку.

Я замерла. Он признал? Неужели…

– Но, – его голос стал стальным, холодным, безжизненным. – Это не меняет факта. Ты скрыла его. Ты лишила меня пяти лет. Ты украла у меня первые шаги, первое слово, первый смех. Это преступление, Алиса. И ты за него заплатишь.

– Я уже заплатила, – прошептала я.

– Нет. Это были только проценты. Основной долг ты начнешь отдавать сегодня.

Он резко убрал руку от моего лица. Выпрямился. Поправил манжеты рубашки, словно ничего не произошло. Мгновенная трансформация обратно в "хозяина жизни". Это пугало до дрожи.

– Собирайся, – бросил он, направляясь к своему столу.

– Что? – я моргнула, не понимая.

– Мы едем, – он взял телефон. – Прямо сейчас.

– Куда?

Он обернулся. Его улыбка была страшной. В ней не было радости. Только торжество победителя, который берет пленных.

– Домой. К моему сыну. Я хочу познакомиться с ним. По-настоящему.

– Нет! – я отлепилась от окна, бросаясь к нему. – Ты не посмеешь! Он не знает тебя! Ты напугаешь его!

– Я его отец, – отрезал Глеб. – И он будет знать это. Сегодня же.

– Я не пущу тебя! У тебя нет прав! Юридически ты ему никто! В свидетельстве о рождении прочерк!

Глеб остановился. Медленно повернул голову. – Юридически? – он усмехнулся. – Алиса, ты забыла, с кем говоришь? Я куплю любой суд в этой стране до обеда. Я сделаю тест ДНК судебной экспертизой за час. Я лишу тебя родительских прав за то, что ты жила в "клоповнике" и подвергала ребенка опасности. Ты хочешь войны в суде? Ты её проиграешь. У меня армия юристов. У тебя – гордость и арендованный офис.

Он был прав. Он раздавит меня. Юридически я труп. Он докажет, что я скрывала отца, что я… что угодно. Он найдет свидетелей, которые скажут, что я пью кровь младенцев по утрам.

– Что ты хочешь? – спросила я глухо. Сдаваясь.

– Я хочу сына, – ответил он просто. – Я хочу, чтобы он жил в моем доме. Я хочу, чтобы он носил мою фамилию. Я хочу воспитывать его.

– Ты хочешь забрать его у меня?

– Я мог бы, – кивнул он. – И, честно говоря, мне очень хочется это сделать. Вышвырнуть тебя из его жизни так же, как ты вышвырнула меня. Око за око.

У меня перехватило дыхание. Картинка: Миша плачет, тянет ко мне руки, а охрана Глеба тащит меня прочь…

– Но, – продолжил Глеб, подходя ко мне вплотную. – Ребенку нужна мать. Я навел справки. Ты хорошая мать, Алиса. Параноидальная, сумасшедшая, но хорошая. Он привязан к тебе. Разрыв с тобой его травмирует. А я не хочу травмировать своего сына.

Он взял меня за подбородок. Жестко зафиксировал лицо, заставляя смотреть в его глаза.

– Поэтому у нас будет сделка.

– Какая? – губы не слушались.

– Ты переезжаешь ко мне. Сегодня же. Вместе с Мишей. Мы будем жить как одна большая, "счастливая" семья. Ты будешь играть роль моей жены. Миша получит отца. Пресса получит красивую картинку воссоединения семьи перед выборами мэра.

– Ты… ты баллотируешься в мэры? – эта деталь всплыла из ниоткуда.

– Именно. И история о "найденном сыне и любимой женщине" мне сейчас очень кстати. Но это побочный эффект. Главное – сын будет рядом со мной. 24 на 7.

– А если я откажусь?

– Тогда я заберу его силой, – спокойно ответил он. – Я аннулирую твою опеку. Я найду наркотики в твоей машине. Я закрою твое агентство за неуплату налогов. Я разрушу твою жизнь, Алиса, до основания. И Мишу ты будешь видеть по праздникам под присмотром конвоя. Выбирай.

Я смотрела в его глаза и понимала: он не блефует. Он сделает это. У меня не было выбора. Капкан захлопнулся. Пять лет я бежала, чтобы в итоге прибежать именно сюда. В эту точку.

– Хорошо, – выдохнула я. – Я согласна. Но у меня есть условия.

– Условия? – он поднял бровь. – Ты не в том положении, чтобы ставить условия, милая. Но я сегодня щедрый. Говори.

– Ты не скажешь ему сразу, что ты отец. Мы подготовим его. Постепенно. Он думает, что папы нет. Если свалишься как снег на голову – у него будет шок.

Глеб задумался. – Принимается. Я буду… "другом мамы". Пока.

– И второе. – Я набрала в грудь воздуха. – Твой второй сын. Артем. Он не должен приближаться к Мише. Я не хочу, чтобы мой сын чувствовал себя вторым сортом рядом с твоим "законным" наследником.

Глеб странно посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло что-то непонятное. – Артем? – переспросил он. – Ах да… Артем.

Он вдруг улыбнулся. Кривой, горькой улыбкой. – Не волнуйся насчет Артема. Он не будет проблемой.

– Почему? Он живет с тобой?

– Это тебя не касается, – резко оборвал он. – Собирайся. Мы едем за вещами.

Он разблокировал дверь. Свобода? Нет. Конвой. Я подошла к столу, подняла свою сумку. Руки были ледяными. Взгляд упал на скомканный лист с тестом ДНК на полу. 99,9998%. Цифры, которые изменили всё.

– И еще, Алиса, – голос Глеба догнал меня у выхода.

Я обернулась.

Он стоял посреди кабинета, руки в карманах, хозяин мира. – Никаких "Волковых". Никаких мужчин. Теперь ты моя. Снова. И на этот раз я буду следить за тобой очень внимательно. Шаг влево, шаг вправо – расстрел.

– Я не твоя, Арский, – выплюнула я. – Я мать твоего ребенка. Это разные вещи.

– Посмотрим, – усмехнулся он, скользя взглядом по моим губам. – Ночи в моем доме длинные.

Меня передернуло. Он намекал… Нет. Никогда. Я лучше умру, чем снова лягу с ним в постель. Я вышла из кабинета, чувствуя спиной его тяжелый, собственнический взгляд.

Война перешла в новую фазу. Партизанскую. Я буду жить в тылу врага. Я буду улыбаться ему за завтраком. Но я найду способ сбежать. Я найду его слабое место. И я ударю.

Лифт спускался в подземный паркинг, отсчитывая этажи, как секундомер перед взрывом. 20… 15… 10… Мы стояли рядом, но между нами пролегла пропасть, заполненная ложью, болью и тестом ДНК с результатом 99,9%.

Я смотрела на свое отражение в полированной стали дверей. Белый костюм, который утром казался мне доспехами Жанны д’Арк, теперь выглядел как саван. Я проиграла. Я сдала крепость без боя, подписав капитуляцию под дулом пистолета, приставленного к будущему моего сына.

Глеб стоял неподвижно. Он даже не смотрел на меня. Он уткнулся в свой телефон, быстро печатая кому-то сообщения. Его пальцы двигались с пугающей скоростью. Он отдавал приказы. Он перекраивал мою реальность на ходу. Его аура заполняла кабину лифта, вытесняя кислород. От него пахло властью – этот специфический коктейль из дорогого парфюма, адреналина и абсолютной уверенности в том, что мир вращается вокруг его оси.

Дзинь. Первый этаж. Двери разъехались.

– Моя машина здесь, – сказала я, делая шаг к выходу. – Я поеду на ней.

Глеб перехватил мой локоть. Мягко, но так, что я почувствовала сталь его пальцев через ткань рукава.

– Твоя машина останется здесь. Заберешь потом. Или продашь. Тебе она больше не понадобится.

– Я не сяду в твою машину, – огрызнулась я, пытаясь вырваться. – У меня там детское кресло. У меня там вещи.

– Кресло переставят, – он потянул меня за собой, игнорируя мое сопротивление. – Алиса, прекрати брыкаться. Ты выглядишь истеричкой. А жена будущего мэра должна быть образцом достоинства.

Мы вышли на улицу. У крыльца башни уже стоял кортеж. Два черных "Гелендвагена" охраны и массивный, похожий на броневик, Maybach. Водитель в фуражке распахнул заднюю дверь.

– Прошу, – Глеб сделал приглашающий жест, в котором было больше издевки, чем галантности.

Я замерла на секунду, глядя в черный зев салона. Если я сяду туда – обратного пути не будет. Это точка невозврата. Но у меня перед глазами стоял тот лист с цифрами. И слова Глеба: "Я лишу тебя родительских прав".