Измена. Сын, о котором ты не узнаешь

На пороге стоял Глеб. Он выглядел так, словно прошел через мясорубку. Джемпер исчез. Он был в одной футболке, пропитанной потом и грязью. На руках – ссадины. Волосы мокрые, прилипшие к черепу. Но страшнее всего было его лицо. Осунувшееся. Серое. Глаза ввалились, под ними залегли черные тени. В одной руке он держал бутылку виски. Початую.

Он вошел, не спрашивая разрешения. Закрыл за собой дверь. Заблокировал замок. Посмотрел на меня. На статуэтку в моей руке. Усмехнулся.

– Бронза? – хрипло спросил он. – Хороший выбор. Тяжелая. Череп проломить можно.

– Сделай еще шаг, и я проверю теорию на практике, – прошипела я.

Он не сделал шаг. Он прислонился спиной к двери и сполз по ней вниз, пока не сел на пол. Вытянул длинные ноги. Сделал глоток из горла. Он выглядел сломленным. Побежденным. Это сбило меня с толку. Я ждала монстра. А увидела развалину.

– Он спит? – кивнул Глеб в сторону кровати Миши.

– Спит. После того, как твой выродок чуть не отрезал ему ухо.

Глеб закрыл глаза. Запрокинул голову, ударившись затылком о филенку двери. – Не называй его так.

– А как мне его называть? Маньяк? Чикатило-младший? Глеб, ему пять лет! И он пытался нас убить! С улыбкой!

– Он болен, – тихо сказал Глеб. – Это не его вина. Это… генетика. И химия.

– Чья генетика? Инги?

При звуке этого имени Глеб вздрогнул, как от удара током. Он открыл глаза. В них плескалась такая мука, что мне на секунду стало его жаль. Но я тут же задавила эту жалость.

– Инги, – повторил он. – Ты ведь знаешь, что она умерла?

– Слышала. В новостях писали "сердечный приступ". В двадцать восемь лет.

– Ложь, – он сделал еще глоток. – Передоз. Коктейль из антидепрессантов, нейролептиков и алкоголя. Она глотала таблетки как конфеты. Даже когда была беременна.

Я зажала рот рукой. – Ты позволил ей?

– Я не знал! – он ударил кулаком по полу. – Я не знал, Алиса! Я был занят! Я строил этот чертов холдинг, я пытался забыть тебя, я работал по двадцать часов в сутки! А она… она сходила с ума тихо. В четырех стенах. Она скрывала это. А когда Артем родился…

Он замолчал. Тяжело дыша. – Что? Что было, когда он родился?

– Синдром абстиненции у новорожденного. Ломка. Он орал три месяца не переставая. Врачи его вытащили. Но мозг… Мозг пострадал. Органическое поражение лобных долей. Отсутствие эмпатии. Агрессия. Он не понимает, что такое боль – чужая или своя. Для него это просто… информация.

– И ты держишь его здесь? – прошептала я в ужасе. – В клетке?

– А куда мне его деть? – он посмотрел на меня с вызовом. – В психушку? Чтобы его привязывали к кровати и кололи галоперидолом до овощного состояния? Чтобы пресса растерзала меня заголовками "Сын Арского – психопат"?

– Ты колешь его сам! Я видела!

– Это успокоительное. Спецсостав. Разработан в Швейцарии. Это гуманнее, чем смирительная рубашка.

Он поднял бутылку, посмотрел на янтарную жидкость на свет. – Я пытался лечить его. Лучшие клиники. Лучшие врачи. Все бесполезно. "Необратимые изменения". Он становится старше. И умнее. Он научился обходить замки. Он научился отключать сигнализацию. Сегодня… сегодня он превзошел сам себя.

Глеб повернул голову ко мне. – Я боюсь его, Алиса. Я смотрю в его глаза и вижу пустоту. И я знаю, что однажды он убьет кого-то. Няню. Охранника. Или меня.

– Или Мишу, – добавила я ледяным тоном.

Глеб побледнел. – Я не допущу этого. Я усилю охрану. Я поставлю новые двери. Биометрию. Он не выйдет.

– Ты не можешь этого гарантировать! – я шагнула к нему, сжимая статуэтку. – Глеб, ты живешь на пороховой бочке! Ты притащил нас сюда, в эпицентр взрыва! Отпусти нас. Пожалуйста. Я никому не скажу. Я подпишу любые бумаги. Дай нам уехать.

Он посмотрел на меня. Долго. Изучающе. В его взгляде что-то изменилось. Жалость исчезла. Вернулась сталь. Он медленно поднялся с пола. Отряхнул брюки. Поставил бутылку на комод.

– Нет.

– Что "нет"?

– Вы никуда не поедете.

Он подошел ко мне вплотную. Забрал статуэтку из моей ослабевшей руки. Поставил её на место. – Ты не понимаешь, Алиса. Артем – это моя тьма. Мой крест. Но Миша… – его голос дрогнул. – Миша – это мой свет. Мой шанс. Когда я увидел его сегодня… нормального, живого, чувствующего… Я понял, что не все потеряно. Что я не проклят окончательно.

Он схватил меня за плечи. Его пальцы были горячими. – Он нужен мне. Чтобы не сойти с ума в этом доме. И ты нужна мне.

– Я? Зачем? Чтобы менять памперсы твоему безумному сыну?

– Нет. Чтобы держать меня на плаву. Ты сильная, Лиса. Ты выжила там, где другие сломались бы. Ты – единственная, кто знает меня настоящего. И единственная, кого я…

Он осекся. Не договорил слово "любил". Или "люблю".

– Ты останешься, – сказал он твердо, ставя точку. – Завтра пресс-конференция. Ты будешь стоять рядом со мной. Ты будешь улыбаться. Ты покажешь всем кольцо.

Он полез в карман. Достал бархатную коробочку. Открыл её.

Там, на черном бархате, сиял бриллиант. Желтый. "Канарейка". Огромный, карата в четыре. Символ. Золотая клетка.

– Дай руку.

– Нет.

– Дай руку, Алиса. Или я надену его силой. А потом разбужу Мишу и расскажу ему, что мама хочет лишить его папы и "Aston Martin".

Я посмотрела на него с ненавистью. – Ты дьявол.

– Я просто мужчина, который защищает свое, – он перехватил мою левую руку.

Его прикосновение обжигало. Он медленно надел кольцо на мой безымянный палец. Оно село идеально. Тяжелое. Холодное. Как кандалы.

– Завтра в десять утра приедут визажисты, – сказал он буднично, не отпуская мою руку. – Платье тебе уже подобрали. Белое. Символ чистоты и… нового начала.

Он поднес мою руку к своим губам. Поцеловал костяшки пальцев. В этом жесте не было нежности. Это была печать владельца.

– Спи, – сказал он. – Я поставлю охрану у твоей двери. Личную. Барса. Артем не выйдет. Я вколол ему тройную дозу. Он проспит сутки.

– А потом?

– А потом мы что-нибудь придумаем. Мы теперь семья, Алиса. Мы справимся. Вместе.

Он развернулся и вышел. Дверь закрылась. Замок щелкнул.

Я осталась стоять посреди комнаты. С тяжелым желтым камнем на пальце. С раной на плече. С сыном, который спит в соседней комнате и видит во сне ножницы. И с осознанием того, что выхода нет.

Я подошла к окну. Дождь кончился. Луна – настоящая, холодная, щербатая – вышла из-за туч. Она освещала темный массив леса за забором. И правое крыло. Окна там были темными. Но мне показалось, что я снова вижу силуэт за стеклом. Маленький. Неподвижный. Он не спал. Тройная доза? Монстры не спят, Глеб. Они ждут.

Я посмотрела на кольцо. Камень сверкнул в лунном свете, как глаз хищника. Завтра я продам свою душу перед камерами. Но я сделаю это дорого. Если я должна жить в аду, я стану его королевой. И я уничтожу любого демона, который посмеет подойти к моему сыну. Даже если этого демона зовут Глеб Арский.

Я легла на кровать поверх покрывала, не раздеваясь. Сжимая в руке бронзового коня. Ночь только начиналась.

Глава 4. Белый траур

Первым, что я увидела, открыв глаза, был желтый блик на потолке. Он дрожал, преломляясь в хрустале люстры, злой и яркий, как глаз хищника, наблюдающего из засады.

Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Рука затекла. Что-то тяжелое, холодное, инородное давило на палец, оттягивая кисть вниз. Я подняла руку к лицу. Камень. Огромный желтый бриллиант в оправе из белого золота. "Канарейка". Четыре карата чистого углерода, спрессованного веками и купленного Глебом Арским за цену, на которую можно построить небольшую больницу.

Это был не сон. Кошмар не закончился с рассветом. Он просто сменил декорации. Сменил ночную тьму и блеск ножниц в руках безумного ребенка на утреннюю серость и блеск бриллиантов.

Я лежала на кровати поверх покрывала, в том же черном платье, пропитанном потом и пылью вентиляционной шахты. В правой руке я все еще сжимала бронзового коня. Мои пальцы свело судорогой, они одеревенели, приняв форму оружия.

Я с трудом разжала кулак. Статуэтка глухо ударилась о ковер. Звук показался мне оглушительным.

Я резко села. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. Последствия шока. Организм требовал глюкозы, воды и покоя, но вместо этого получил дозу кортизола.

Миша. Я метнулась взглядом к соседней кровати. Он спал. Свернувшись калачиком, подтянув колени к груди. Поза эмбриона – защита от внешнего мира. Рядом с ним, на подушке, лежал серебристый Aston Martin. Он дышал ровно. Живой. Целый.

Я выдохнула, чувствуя, как немного отпускает стальной обруч, сжимавший грудную клетку всю ночь. Правое плечо пекло огнем. Я скосила глаза. Ткань платья была порвана, на коже запеклась кровь. Царапина была длинной, воспаленной. "Память" от Артема.

Часы на стене показывали 09:15. В десять приедут визажисты. В десять начнется спектакль под названием "Счастливая невеста".

Мне нужно в душ. Мне нужно смыть с себя этот дом, этот страх, этот запах безумия. Я встала, пошатнувшись. Ноги были ватными. Подошла к двери. Проверила замок. Заперто. Я повернула вертушку, открывая дверь изнутри. Выглянула в коридор.

Пусто. Только в конце коридора, у лестницы, стоял охранник. Не тот, что вчера. Новый. Огромный, в черном костюме, с наушником в ухе. Увидев меня, он не шелохнулся. Просто проводил взглядом, как камера слежения. Барс, начальник охраны, стоял прямо у моей двери. Скрестив руки на груди. Он выглядел свежим, выбритым, словно не провел ночь, разгребая последствия ЧП в правом крыле.

– Доброе утро, Алиса Андреевна, – кивнул он. Голос ровный, безэмоциональный. – Глеб Викторович просил передать, что завтрак подан в ваш номер. Команда стилистов ожидает в холле.

– А Глеб Викторович? – спросила я хрипло. Голос сел.

– Глеб Викторович занят. Он подойдет перед выездом.

Я захлопнула дверь перед его носом. Занят. Конечно. Наверное, проверяет, надежно ли прикован его старший сын к батарее. Или вкалывает ему очередную дозу швейцарской "гуманности".

В дверь постучали. – Обслуживание номеров.

Вошла горничная с тележкой. Запахло кофе, свежей выпечкой и омлетом. Запах еды вызвал новый приступ тошноты, но я заставила себя посмотреть на поднос. Я должна есть. Я не могу упасть в обморок перед камерами. Глеб не простит слабости.

– Оставьте здесь, – я кивнула на столик у окна.

Горничная быстро расставила тарелки, стараясь не смотреть на меня. На мое грязное платье. На рану на плече. В этом доме персонал, видимо, обучен быть слепым и глухим. Идеальные свидетели для преступления – те, кто ничего не видел.

Я зашла в ванную. Сбросила черное платье на пол. Оно упало тяжелой, пыльной грудой. Я пнула его ногой в угол. Сжечь бы его. Встала под душ. Включила кипяток. Вода обжигала кожу, но мне было мало. Я терла себя жесткой мочалкой, сдирая верхний слой эпидермиса, пытаясь добраться до нервов, выжечь ощущение чужих рук, грязи, прикосновений Глеба.

Рана на плече закровоточила снова. Я смотрела, как розовая вода стекает в слив, закручиваясь в воронку. Так утекает моя жизнь. В канализацию амбиций Глеба Арского.

Когда я вышла, завернувшись в халат, Миша уже проснулся. Он сидел на кровати и ел круассан. Его глаза были серьезными. Слишком серьезными для ребенка, который только что проснулся. Он не спросил, где мы. Он помнил.

– Мам, – он проглотил кусок. – Тот мальчик… он там?

Он показал пальцем в сторону стены.

– Нет, – твердо сказала я, садясь рядом и обнимая его мокрыми руками. – Его там нет. Папа… дядя Глеб закрыл ту дверь. Навсегда.

– Он хотел сделать мне больно.

– Он болен, Миша. У него в голове… путаница. Он не хотел зла, он просто не понимает, что делает.

– Он понимает, – тихо сказал сын. – Он улыбался.

Меня пробрал озноб. Дети чувствуют фальшь. Дети видят суть. Артем улыбался. Ему нравилось. Это была не просто болезнь. Это было зло. Чистое, дистиллированное.

В дверь снова постучали. Настойчиво. Три коротких удара. Время.

– Войдите! – крикнула я.

Дверь распахнулась. В комнату вплыла процессия. Три женщины и двое мужчин. Все в черном, с огромными кейсами, кофрами и переносными зеркалами с подсветкой. Они напоминали десант спецназа, только вместо винтовок у них были плойки и кисти.

Впереди шла высокая женщина с коротким ежиком платиновых волос и красной помадой. – Бонжур! – провозгласила она, оглядывая комнату цепким взглядом. – Я – Жанна. Мы здесь, чтобы сделать из вас королеву. У нас сорок минут. Тайминг жесткий. Девочки, разворачиваем свет! Алекс, распакуй платье!

Они заполонили пространство. Шум, суета, запах лака для волос, звон инструментов. Они игнорировали Мишу, который вжался в спинку кровати. Они игнорировали мою бледность. Они видели во мне "объект". Болванку, которую нужно раскрасить.

Жанна подошла ко мне, взяла за подбородок. Повернула лицо влево, вправо. – Тон кожи серый. Обезвоживание. Синяки под глазами – ужас. Придется накладывать плотный тон. Консилер номер два. Ее взгляд упал на мое плечо, где халат распахнулся. На свежую царапину.

Она замерла. Ее профессиональная улыбка на секунду дрогнула. – Оу… – протянула она. – У нас производственная травма? Кошечка поцарапала?

Я посмотрела ей прямо в глаза. – Тигр, – ответила я ледяным тоном. – Очень большой и очень злой тигр. Замажете? Или оставим как элемент дизайна?

Жанна хмыкнула. Оценила мой тон. В ее глазах промелькнуло уважение. – Замажем. У нас есть камуфляж для татуировок. Скроет даже пулевое ранение. Девочки, работаем!

Меня усадили в кресло перед зеркалом. Началась пытка красотой. Пока одна девушка наносила на лицо базу, другая уже сушила мне волосы, вытягивая их брашингом так сильно, что мне казалось – скальп останется на расческе. Третья занималась руками. Маникюр. Нюд. Короткие ногти. "Жена политика не носит когтей", – прокомментировала Жанна.

Я сидела, закрыв глаза, и пыталась отключиться. Представляла, что я не здесь. Что я на Бали, в маленьком бунгало, слушаю океан. Но голос Алекса, распаковывающего кофр с платьем, вернул меня на землю. – Боже, это Dior? Винтаж? Или кастом? Глеб Викторович не поскупился. Ткань – тяжелый шелк, микадо. Это просто архитектурный шедевр.

Платье. Я открыла глаза. Алекс держал его на вешалке. Белое. Ослепительно, хирургически белое. Футляр длиной до середины икры. Глухой ворот-стойка. Длинные рукава. Никакого кружева, никаких страз. Строгость. Чистота. Неприступность. Оно напоминало смирительную рубашку от кутюр.

– Надеваем, – скомандовала Жанна.

Я встала. Сбросила халат. Жанна и Алекс помогли мне войти в платье. Ткань была прохладной, плотной. Она облепила тело, создавая жесткий каркас. Молния на спине застегнулась с длинным, змеиным шипением. Взззззт. Я почувствовала, как корсет внутри платья сжал ребра. Дышать стало труднее. Идеально. Мне и не нужно дышать. Мертвым кислород ни к чему.

Жанна подошла с кистью. – Плечо, – скомандовала она. Она нанесла слой густого, плотного крема на царапину. Припудрила. Снова крем. Снова пудра. Через минуту кожа на плече была идеально ровной, фарфоровой. Ни следа крови. Ни следа боли. Магия лжи.

– Готово, – объявила она, отступая на шаг.

Я посмотрела в зеркало. На меня смотрела чужая женщина. Ее кожа светилась здоровьем (хайлайтер). Ее глаза были огромными и выразительными (накладные пучки ресниц). Ее губы были чувственными, но строгими (помада цвета "пыльная роза"). Волосы были убраны в сложную, гладкую ракушку на затылке. Ни один волосок не выбивался. На пальце сверкал желтый бриллиант, идеально гармонирующий с золотыми пуговицами на манжетах платья.

Это была идеальная трофейная жена. Статусная вещь. Дорогой аксессуар. В этой женщине не было ничего от Алисы Романовой, которая вчера ползла по трубе, сдирая колени. Эта женщина не знала, что такое грязь.

– Браво, – раздался голос от двери.

Все обернулись. Стилисты замерли, вытягувшись в струнку. Глеб стоял в дверях. Он тоже преобразился. Ночной развалины в грязной футболке больше не было. Передо мной стоял Глеб Арский с обложки Forbes. Темно-серый костюм-тройка, сшитый на заказ на Сэвил-Роу. Белоснежная рубашка. Шелковый галстук цвета стали. Он был выбрит до синевы. Волосы уложены. Только глаза… Глаза остались прежними. В них, на самом дне, за радужкой цвета зимнего неба, все еще плескалась тьма. И усталость. Смертельная усталость человека, который не спал неделю.

Он вошел в комнату, неся с собой запах Tobacco Vanille и морозной свежести. Подошел ко мне. Обошел вокруг, осматривая, как покупатель осматривает лошадь перед скачками.

Жанна и её команда затаили дыхание. Глеб остановился передо мной. Его взгляд задержался на моем левом плече. Там, где под слоем грима была рана. Он знал, что она там. Он помнил.

– Идеально, – произнес он.

Он протянул руку и коснулся моей щеки. Едва ощутимо. – Ты красивая, Алиса. Пугающе красивая.

– Это грим, Глеб, – ответила я, не отводя взгляда. – Под ним – синяки и шрамы. Ты же знаешь.

– Публике не нужно знать, что под оберткой, – он убрал руку. – Главное – картинка.

Он повернулся к Мише, который все это время сидел на кровати, наблюдая за нами с мрачной настороженностью. Миша был одет в новый костюмчик: темно-синие брюки, белая рубашка, жилетка. Мини-копия Глеба. Няня (новая? или Ирина Витальевна?) успела его переодеть, пока меня красили.

– Ты готов, боец? – спросил Глеб сына.

Миша сполз с кровати. Подошел ко мне, взял за руку. Крепко сжал мои пальцы своими, теплыми и липкими от круассана. – Я с мамой, – сказал он.

Глеб кивнул. – Правильный ответ. Мы все вместе. Семья.

Он посмотрел на часы. – Выезжаем через пять минут. Пресса уже собралась в "Ритце". Там будет человек двести. Камеры, вспышки. Он наклонился ко мне, понизив голос так, чтобы слышала только я. – Алиса, слушай внимательно. Никаких импровизаций. Ты молчишь и улыбаешься. На вопросы отвечаю я. Если спросят про сына – мы "скрывали его ради безопасности". Если спросят про нас – "любовь прошла испытание временем". Ты поняла?

– А если я закричу? – тихо спросила я. – Если я скажу им, что ты держишь нас в заложниках? Что у тебя в подвале сидит ребенок-маньяк?

Глеб улыбнулся. Это была улыбка, от которой кровь стыла в жилах. Самая страшная из его улыбок – вежливая, светская. – Тогда, дорогая, завтра у Миши найдут редкое генетическое заболевание. Которое требует лечения в закрытой клинике в Швейцарии. И опеку передадут мне как единственному платежеспособному родителю. А тебя признают эмоционально нестабильной. У меня уже лежат папки с заключениями психиатров. На всякий случай.

Он поправил мне локон, который не выбивался. – Не заставляй меня использовать эти папки, Лиса. Я хочу, чтобы у нас все было… по любви.

– По любви… – повторила я с отвращением. – Ты даже не знаешь значения этого слова.

– Научишь, – он подставил мне локоть. – Идем. Карета подана.

Я посмотрела на Мишу. Он смотрел на меня снизу вверх, ожидая сигнала. Бояться или нет? Я улыбнулась ему. Той самой фальшивой, глянцевой улыбкой, которую мне нарисовала Жанна. – Все хорошо, малыш. Мы идем на праздник. Там будет много дядей с фотоаппаратами. Ты просто держи меня за руку, ладно?

Я положила руку на локоть Глеба. Ткань его пиджака была мягкой, теплой. Под ней перекатывались стальные мышцы. Мы вышли из комнаты. Свита расступилась, пропуская нас. Король, королева и принц. Идеальная семья с плаката предвыборной кампании. Семья, построенная на лжи, шантаже и крови.

Мы спускались по лестнице. Внизу, в холле, стояла охрана. И у входной двери я увидела… Вереницу чемоданов. Не моих. Чужих. Розовых, брендированных Louis Vuitton. Штук десять.

Я замедлила шаг. – Что это? – спросила я Глеба.

Он даже не посмотрел в сторону багажа. – Ах, это… – он поморщился, словно от зубной боли. – Сюрприз. Неприятный.