Измена. Сын, о котором ты не узнаешь

Алиса Громова

Измена. Сын, о котором ты не узнаешь

Глава 1. Точка невозврата

Звук был таким, будто ломали кости. Сухой, резкий треск пластика о мокрую брусчатку.

Мой чемодан – бежевый, из телячьей кожи, тот самый, с которым мы летали на Мальдивы в наш «медовый месяц» без штампа в паспорте, – пролетел три метра и с грохотом врезался в кованое ограждение клумбы. Замок не выдержал удара. Крышка отлетела в сторону, неестественно вывернувшись, и содержимое багажа выплеснулось в грязь.

Шелковые блузки, кружевное белье, стопки книг, зарядные устройства – все это веером рассыпалось по лужам, моментально впитывая черную, ледяную воду ноябрьского ливня.

Я стояла и смотрела, как мой любимый кашемировый джемпер – белоснежный, мягкий, пахнущий лавандой из гардеробной – медленно превращается в грязную тряпку. Тяжелая капля грязи упала прямо на воротник, растекаясь уродливым пятном.

Это казалось сюрреализмом. Дурным сном, от которого невозможно проснуться, как ни щипай себя за запястье.

– Вон.

Одно слово. Не крик. Не рык. Выстрел с глушителем. Тихий, но пробивающий насквозь.

Я медленно, преодолевая оцепенение, подняла голову. Ледяные струи дождя тут же ударили в лицо, ослепляя, затекая за шиворот, заставляя вздрагивать всем телом.

Глеб стоял на верхней площадке широкого крыльца. Козырек защищал его от непогоды, оставляя сухим и безупречным, словно он был божеством, взирающим на грешницу с Олимпа.

Свет от настенных фонарей падал на него под таким углом, что лицо наполовину скрывала тень. Но я видела его глаза. Обычно теплые, цвета расплавленного серебра, сейчас они напоминали два дула пистолета, направленные мне в лоб.

– Глеб… – имя застряло в горле, смешавшись со вкусом дождя и желчи. Я сделала неуверенный шаг вперед, мои туфли-лодочки скользнули по мокрому камню. – Пожалуйста… Давай поговорим. Это какая-то чудовищная ошибка.

Он не шелохнулся. Его руки были спрятаны в карманы брюк, плечи расправлены, поза выражала абсолютное, ледяное спокойствие. То самое спокойствие, с которым он обычно уничтожал конкурентов на советах директоров. Только сейчас конкурентом была я. Женщина, которую он еще утром целовал в плечо перед уходом.

– Ошибка? – переспросил он. Его голос звучал ровно, пугающе буднично для происходящего кошмара. – Ошибка – это то, что я пустил тебя в свой дом, Алиса. Ошибка – это то, что я позволил тебе спать в моей постели. А то, что ты сделала – это не ошибка. Это грязь.

Он вынул правую руку из кармана. В пальцах был зажат плотный конверт из крафтовой бумаги.

– Я не понимаю, о чем ты… – прошептала я, чувствуя, как холод пробирается под кожу, сковывая мышцы. Зубы начали выбивать дробь.

Глеб скомкал конверт и швырнул его в меня. Бумага, утяжеленная фотографиями внутри, ударила меня в грудь острым углом. Больно. Унизительно. Конверт упал в лужу у моих ног.

– Смотри, – приказал он.

Дрожащими пальцами, немеющими от холода, я наклонилась. Вода уже пропитывала бумагу. Я вытащила содержимое.

Снимки. Высокого качества, сделанные с длиннофокусного объектива.

На первом фото – я выхожу из отеля «Хилтон». На мне то самое красное платье, в котором я была на корпоративе две недели назад. Я улыбаюсь. На втором фото – ко мне подходит мужчина. Высокий, темноволосый, со спины. Его рука лежит на моей талии. На третьем фото – мы входим в лифт. Моя голова запрокинута, я смеюсь, он что-то шепчет мне на ухо. На четвертом – дверь номера. Мы заходим внутрь. Вместе.

Мир качнулся. Земля ушла из-под ног, и мне пришлось схватиться за холодный камень вазона с туями, чтобы не рухнуть.

– Это неправда… – выдохнула я, поднимая на него глаза, полные ужаса. – Глеб, это не я! То есть, это я, но… Я была там на встрече с заказчиками! С Игорем и его женой! Мы обсуждали свадьбу их дочери! Этот мужчина… это, наверное, Игорь, он просто придержал дверь… Мы не заходили в номер вдвоем, там была его жена, она просто не попала в кадр!

– Жена? – Глеб медленно спустился на одну ступеньку. Тень сползла с его лица, открывая искаженные яростью черты. – Мои люди проверили биллинг. Проверили регистрацию гостей. В номере 405 были зарегистрированы двое. Ты и Артем Волков. Твой бывший одногруппник. Или скажешь, что не знаешь такого?

Волков? Имя вспыхнуло в памяти далекой, почти забытой искрой. Артем… Мы учились вместе на первом курсе, пять лет назад. Мы даже не дружили толком.

– Я не видела его сто лет! – закричала я, пытаясь перекричать шум дождя, который усиливался с каждой секундой, превращаясь в сплошную стену воды. – Глеб, это подстава! Это фотошоп, или ракурс, или… Господи, ты же знаешь меня! Я люблю тебя! Только тебя! Зачем мне кто-то другой?

– Затем, что ты – дрянь, – выплюнул он это слово. – Алчная, расчетливая дрянь, которой стало мало моих денег, захотелось острых ощущений. Я дал тебе все, Алиса. Я вытащил тебя из той дыры, где ты жила. Я одел тебя, обул, дал тебе бизнес. А ты платишь мне тем, что раздвигаешь ноги перед нищим неудачником в дешевом отеле?

– Прекрати! – я зажала уши руками, не в силах слышать эти слова. Каждое из них резало по живому, оставляя кровавые рубцы на душе. – Не смей так говорить со мной!

– Я буду говорить так, как ты заслужила, – он спустился еще ниже. Теперь он нависал надо мной, огромный, темный, пахнущий дорогим виски и опасностью. – У тебя минута, чтобы собрать свое барахло с моей земли. Если через минуту ты будешь здесь – я спущу собак.

Собак. У него были два добермана, Арес и Зевс. Они знали меня. Я кормила их с рук. Неужели он…

Страх, животный и липкий, скрутил внутренности. Но сквозь страх пробивалось другое чувство.

Я сунула руку в карман промокшего насквозь кардигана. Пальцы нащупали гладкий, холодный пластик. Острый край теста на беременность впился в подушечку пальца.

Две полоски. Я узнала об этом всего час назад. Я летела домой на крыльях, я репетировала перед зеркалом, как скажу ему. Я купила маленькие пинетки и положила их в красивую коробку. Коробка сейчас валялась где-то в грязи, раздавленная чемоданом.

Но правда оставалась правдой. Я носила под сердцем его ребенка. Его часть. Его кровь. Он не сможет выгнать мать своего сына. Или дочери. Он не такой. Он жесток, он вспыльчив, но он – Глеб Арский. Человек чести. Он мечтал о наследнике. Он говорил мне, гладя мой живот ночью: "Хочу, чтобы здесь рос мой сын".

Это мой козырь. Мой щит. Моя последняя надежда.

Я выпрямилась. Вытерла мокрое лицо ладонью, размазывая тушь. Сделала глубокий вдох, чувствуя, как вода попадает в легкие.

– Глеб, – сказала я твердо. Мой голос дрожал, но я заставила себя смотреть ему прямо в глаза. – Ты можешь ненавидеть меня. Ты можешь верить этим фальшивкам. Но есть то, что ты не можешь игнорировать.

Я достала тест из кармана. Белая пластиковая палочка в свете фонарей казалась чем-то инородным, маленьким обломком надежды посреди катастрофы.

– Я беременна.

Мир замер. Даже дождь, казалось, перестал шуметь, или это у меня заложило уши от напряжения.

Глеб застыл. Его взгляд скользнул по моей руке, сжимающей тест, потом вернулся к моему лицу.

Секунда. Две. Три. Время растянулось, превратившись в вязкую смолу. Я слышала каждый удар своего сердца – тук-тук, тук-тук – оно билось где-то в горле, перекрывая кислород.

Я ждала. Ждала, что сейчас его маска треснет. Что в глазах появится осознание. Что он кинется ко мне, схватит в охапку, унесет в дом, в тепло, будет просить прощения…

Глеб моргнул. А потом его губы искривились. Медленно. Страшно. Это была не улыбка. Это был оскал зверя, который видит перед собой легкую добычу.

– Беременна? – переспросил он тихо. Слишком тихо.

– Да, – выдохнула я, чувствуя, как горячие слезы смешиваются с дождем. – Пять недель. Это наш малыш, Глеб. Твой сын.

Он хмыкнул. Короткий, лающий смешок, полный яда.

– Мой? – он сделал шаг ко мне. Я не отступила, хотя инстинкты кричали "беги". – Ты правда думаешь, что я настолько идиот?

– О чем ты?.. – я растерялась.

– Ты трахаешься с Волковым в отеле, а потом приходишь ко мне с залетом и пытаешься повесить на меня чужого ублюдка? – его голос хлестнул меня сильнее, чем пощечина.

Меня качнуло. Воздух выбило из легких, как от удара под дых. Ублюдка? Он назвал нашего ребенка… ублюдком?

– Глеб, нет… – я замотала головой, отступая. – Как ты можешь… Я никогда тебе не изменяла! Сделай тест ДНК! Сделай что угодно! Это твой ребенок!

– Мне не нужны тесты, чтобы знать, что ты шлюха, – он посмотрел на меня с таким омерзением, словно я была заразной крысой. – Я видел фото. Мне достаточно.

Он развернулся спиной. Всем своим видом показывая, что разговор окончен. Что я для него перестала существовать.

– Глеб! – закричала я в отчаянии, бросаясь к ступеням. – Ты не можешь выгнать нас! Я беременна! Мне некуда идти! На улице ночь!

Он остановился, уже взявшись за массивную бронзовую ручку двери. Его широкая спина в безупречной рубашке напряглась. Он не обернулся.

– Аборт – это твоя проблема, Алиса.

Фраза повисла в воздухе, тяжелая, свинцовая, смертельная.

– Что?.. – шепот сорвался с губ сам собой.

– Ты слышала, – бросил он через плечо, не глядя на меня. – Или найди отца этого щенка, пусть он оплачивает клинику. Я чужих детей не содержу. И предателей не прощаю.

Дверь распахнулась, выпустив полоску теплого золотого света из холла. Я увидела краем глаза знакомую картину в прихожей, нашу вешалку, где висело его пальто… Уют. Дом. Рай, который я потеряла.

Хлопок двери прозвучал как выстрел в упор. Щелкнул замок.

Свет на крыльце погас.

Я осталась одна. В полной темноте. Под проливным дождем, который, казалось, хотел смыть меня с лица земли.

Мои ноги подкосились. Я рухнула коленями прямо в грязь, не чувствуя боли от удара. Рука все еще сжималапластиковый тест. Острый уголок впивался в ладонь до боли, но эта боль была единственным, что удерживало меня в реальности.

Глеб ушел. Свет погас. Остался только шум дождя и чавканье грязи под моими коленями.

Я сидела в луже, в своем лучшем дизайнерском платье, которое теперь весило, кажется, тонну. Вода стекала по спине ледяными ручьями, пробираясь к самому позвоночнику, заставляя мышцы сокращаться в неконтролируемой дрожи. Но холод был ничем по сравнению с пустотой, разверзшейся в груди. Там, где еще минуту назад билось сердце, теперь была черная дыра.

Он не просто выгнал меня. Он растоптал меня. Стер в порошок. "Аборт – твоя проблема".

Эти слова звенели в ушах, перекрывая шум ливня. Они были страшнее удара ножом. Удар ножом можно зашить, рана заживет. А это… Это был приговор. Не мне. Нашему ребенку.

– Нет… – прошептала я, и мой голос потонул в раскате грома. – Нет. Ты не посмеешь.

Внезапно внизу живота, там, где зарождалась новая жизнь, возникло странное ощущение. Сначала – легкое покалывание. Затем – тянущая тяжесть, словно к органам привязали камень. И, наконец, резкий, скручивающий спазм.

Боль прошила тело электрическим разрядом, заставив согнуться пополам. Я уткнулась лбом в мокрую, пахнущую прелой листвой землю, судорожно хватая ртом воздух.

– Маленький… – прохрипела я, сжимая свободную руку в кулак, впиваясь ногтями в грязь. – Держись. Пожалуйста, держись. Не слушай его. Папа… папа просто ошибся. Он не хотел.

Новый спазм был сильнее. Он сжал внутренности в тугой узел. Страх, животный, первобытный ужас, накрыл меня с головой. Я поняла: если я останусь здесь, на этом холодном крыльце, я потеряю его. Прямо сейчас. Стресс и переохлаждение сделают то, чего хотел Глеб.

Я должна встать. Я должна уйти.

С невероятным усилием, опираясь о скользкую брусчатку, я заставила себя подняться. Ноги не слушались, они были ватными, чужими. Голова кружилась. Перед глазами плыли черные круги, смешиваясь с дождевой пеленой.

Я бросила последний взгляд на темные окна особняка. Где-то там, за толстыми стенами, Глеб наливал себе виски. Возможно, он злился. Возможно, уже звонил юристам. Ему было тепло. Ему было все равно.

Я развернулась и побрела к воротам.

Трасса встретила меня ревом и ослепляющим светом. Загородное шоссе не прощало пешеходов. Здесь не было тротуаров, только узкая, размытая обочина, покрытая гравием и мусором.

Я шла, не разбирая дороги. Мои туфли – изящные лодочки на шпильке – превратились в инструменты пытки. Каблуки вязли в грязи, подворачивались, грозя сломать лодыжку. На очередном шаге левая туфля застряла намертво. Я дернула ногой, и нога выскользнула, оставшись в одном тонком чулке.

Я не стала останавливаться. Скинула вторую туфлю в кювет. Босиком было холоднее. Острые камни резали ступни, ледяная жижа обжигала кожу, но я этого почти не чувствовала. Все мое внимание было сосредоточено на животе.

Я шла, прижимая ладони к низу живота, создавая из рук подобие защитного кокона. – Мы справимся, – шептала я в темноту. – Я сильная. Ты сильный. Мы Арские, мы не сдаемся.

Мимо пронеслась фура. Воздушная волна едва не сбила меня с ног, обдав облаком грязной водяной пыли. Водитель посигналил – длинный, злобный гудок, ударивший по натянутым нервам. Я пошатнулась, но устояла.

Впереди, сквозь пелену дождя, замаячил размытый неоновый ореол. Заправка. Островок цивилизации в этом аду.

Я ускорила шаг, хотя каждый метр давался с боем. Спазмы становились чаще. Интервалы между ними сокращались.

Когда я ввалилась в двери заправки, колокольчик над входом звякнул весело и беззаботно. Этот звук показался мне кощунством. Яркий, стерильный свет ламп дневного света ударил по глазам, заставив зажмуриться. Тепло помещения ударило в лицо, и меня затрясло еще сильнее. Отходняк. Тело, поняв, что опасность замерзнуть миновала, начало биться в конвульсиях.

– Девушка! – голос кассирши прозвучал как сквозь вату. – Господи, что с вами? Вы жертва аварии? Я вызываю полицию!

Я открыла глаза. Я увидела свое отражение в стекле холодильника с газировкой. Сумасшедшая. Мокрые волосы, прилипшие к черепу, похожие на водоросли. Лицо белое, как мел, с черными потеками туши, превратившими меня в персонажа фильма ужасов. Дорогое платье изодрано и покрыто глиной. Ноги в разодранных чулках кровоточат.

– Нет… – язык едва повиновался. – Не полицию. Мне нужно… мне нужен врач.

И тут я почувствовала это. Теплое. Мокрое. Липкое. Оно текло по внутренней стороне бедер.

Я медленно, в ужасе, опустила взгляд. На светлом кафеле пола, прямо под моими ногами, расплывалась капля. Красная. Яркая, как сигнал тревоги. Затем еще одна.

Кровь.

Мир схлопнулся до размера этой красной капли. Крик застрял в горле колючим комом.

– Скорую! – завизжала кассирша, выбегая из-за стойки. – Быстрее! Она теряет ребенка!

Пол ушел из-под ног. Я начала падать, но чьи-то руки подхватили меня. Последнее, что я помнила – это острая, невыносимая боль внизу живота и мысль, яркая, как вспышка: "Если он умрет, я убью Глеба".

Запах. Первым вернулся запах. Резкий, химический запах хлорки, дешевого спирта и вареной капусты. Затем звук. Мерный писк прибора. Монотонный, раздражающий, но свидетельствующий о жизни.

Я открыла глаза. Потолок был в трещинах. Желтые разводы от протечек напоминали карту неизвестного материка. Лампа в пластиковом плафоне мигала, издавая тихий треск.

Я лежала на узкой, жесткой кровати с металлической сеткой. Постельное белье было серым от бесчисленных стирок и пахло прачечной. Больница. Государственная, бесплатная, убогая.

Резко сев, я тут же пожалела об этом. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Но я не обратила на это внимания. Мои руки метнулись к животу. Там было тихо. Ни боли, ни спазмов. Просто пустота?

Паника ледяной волной прокатилась по венам.

– Очнулась? – голос был скрипучим, усталым.

Я повернула голову. В дверях палаты стояла женщина в белом халате. Грузная, с короткими седыми волосами и лицом, на котором, казалось, навсегда застыло выражение вселенской усталости.

– Мой ребенок… – прошептала я. Голос был хриплым, чужим. – Что с ним?

Врач прошла в палату, шаркая стоптанными тапками. Взяла со стумбочки металлическую карту, полистала.

– Живой твой ребенок, – буркнула она, не глядя на меня. – Сердцебиение есть. Отслойка плаценты началась, но мы купировали. Повезло тебе, девка. Еще бы полчаса по морозу погуляла – и чистить бы пришлось.

Я выдохнула. Воздух вышел из легких со всхлипом. Живой. Я откинулась на подушку, закрывая глаза. Слезы облегчения покатились по вискам. Он живой. Мы победили. Первый раунд за нами.

– Рано радуешься, – врач захлопнула карту с громким стуком. – Угроза сохраняется. Матка в тонусе. Тебе лежать надо, не шевелиться, капельницы ставить. Минимум две недели стационара. А у тебя, милочка, ни документов, ни полиса. В приемном покое сказали – бомжиха какая-то в вечернем платье.

Она наконец посмотрела на меня. Взгляд был оценивающим, циничным.

– Платить чем будешь? Лекарства дорогие. У нас тут не благотворительная богадельня. Квоты кончились еще в октябре. Если платить нечем – выписываем завтра утром под расписку.

Завтра утром. Если я выйду отсюда завтра, я потеряю его. У меня не было дома, не было денег, не было даже одежды – мое платье наверняка выбросили или оно превратилось в тряпку.

Я посмотрела на свою левую руку. Безымянный палец украшал тонкий платиновый ободок. В центре сиял бриллиант безупречной чистоты. Два карата. "Тиффани". Глеб надел мне его на палец в Париже, на вершине Эйфелевой башни. Это было так банально и так прекрасно. "Ты – мое будущее, Алиса", – сказал он тогда.

Ложь. Все это было ложью. Но бриллиант был настоящим.

Я медленно стянула кольцо. Оно шло туго, словно не хотело расставаться с пальцем, словно сама судьба сопротивлялась этому разрыву. Но я дернула сильнее.

– Вот, – я протянула кольцо врачу. Камень сверкнул в тусклом свете лампы, отбрасывая радужные блики на обшарпанные стены. – Этого хватит?

Врач взяла кольцо. Поднесла к глазам, прищурилась. Ее брови поползли вверх. Она, очевидно, разбиралась в вещах лучше, чем казалось.

– Настоящий? – спросила она, и в голосе впервые прорезался интерес.

– Настоящий, – твердо ответила я. – Стоит как три ваших отделения вместе с оборудованием. Возьмите его в залог. Продайте. Сделайте что хотите. Но вы обеспечите мне лучшую палату, лучшие лекарства и полный покой. И вы никому не скажете, что я здесь. Никаких записей в журнале, никаких звонков. Я – инкогнито.

Она посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом. Потом сжала кольцо в кулаке и сунула в карман халата.

– Будет тебе палата, – сказала она уже другим тоном. Деловым. – И лекарства найдем. Лежи, "инкогнито". Сохраним мы твоего наследника.

Она вышла, выключив свет. Я осталась в полумраке. Одна. Без кольца. Без прошлого. Но с будущим, которое билось у меня внутри. Я положила руку на живот. – Мы справимся, сынок, – прошептала я. – Теперь мы одни против всего мира. И мы этот мир нагнем.

ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

– Алиса Андреевна, вы меня слышите?

Голос пробился сквозь шум дождя за окном. Я моргнула, возвращаясь из воспоминаний в реальность.

Передо мной был не обшарпанный потолок больницы, а панорамное остекление двадцать пятого этажа башни "Федерация". За окном расстилалась Москва – серая, дождливая, но покорная. Я сидела в кресле из итальянской кожи за столом из массива дуба. На мне был не больничный халат, а костюм от Saint Laurent цвета графита. Строгий, закрытый, безупречный. Моя броня.

Напротив сидел финансовый директор моего агентства, Петр Ильич. Он нервно теребил дужку очков.

– Алиса Андреевна? – повторил он осторожно. – Мы обсуждали бюджет на квартал. У нас кассовый разрыв из-за задержки оплаты от "Газпром-Медиа". Нужно либо резать косты, либо…

– Либо брать новый крупный проект, – закончила я за него. Мой голос звучал ровно, холодно. В нем не было и намека на ту испуганную девочку, которой я была пять лет назад. – Резать расходы мы не будем. Я не уволю ни одного сотрудника перед Новым годом.

– Но, Алиса Андреевна, риски…

– Я знаю о рисках, Петр Ильич. Я живу рисками.

Я встала и подошла к окну. Москва лежала внизу, пронизанная артериями проспектов. Мой город. Я завоевала его. Зубами выгрызла свое место под солнцем. Сначала было тяжело. Адски тяжело. Ломбард, съемная "однушка" в Бирюлево, работа фрилансером по ночам, пока Миша спал в коляске на балконе. Я писала сценарии для дешевых свадеб, организовывала детские праздники в торговых центрах в костюме феи…

Но я не сдалась. Гнев был моим топливом. Каждая бессонная ночь, каждый рубль, отложенный на памперсы, приближали меня к цели. Через два года я открыла свое агентство. Через три – мы вошли в топ-10 по Москве. Теперь "Phoenix Events" – это бренд. Мы делаем события для олигархов, звезд и корпораций.

Я посмотрела на свое отражение в темном стекле. Жесткая линия челюсти. Взгляд, который научился не выражать ничего, кроме вежливого интереса. Волосы, собранные в строгий узел – ни один волосок не выбьется. Я стала "Железной леди". Той самой сукой, которой пугают стажеров.

Но только я знала, что за этой броней все еще живет страх. Страх за него.

Я перевела взгляд на рамку с фотографией, стоящую на краю стола, развернутую так, чтобы видела только я. Миша. Ему пять. У него темные вихры, которые невозможно усмирить расческой, и серьезный взгляд исподлобья. Он – копия Глеба. Каждый день, глядя на сына, я вижу человека, который уничтожил меня. И каждый день я люблю сына сильнее жизни. Это мой парадокс. Мой личный ад и мой рай.

Телефон на столе глухо завибрировал, прерывая совещание. Я бросила взгляд на экран. Личный номер. Воспитатель.

Сердце пропустило удар. Рефлекс сработал мгновенно: холод в животе, выброс адреналина. С Мишей что-то случилось.

– Совещание окончено, – бросила я Петру Ильичу, хватая телефон. – Все свободны.

– Но бюджет… – начал было он.

– Я сказала: свободны!

Он вылетел из кабинета пулей. Я нажала "Принять вызов".

– Да? – мой голос был резким.

– Алиса Андреевна… – голос воспитательницы, Марии Сергеевны, дрожал. – Вы только не волнуйтесь, пожалуйста. Миша… Миша подрался.

Я выдохнула, прикрывая глаза. Подрался. Живой. Целый. Просто драка. – С кем? Кто начал? – спросила я, уже накидывая пальто. Одной рукой я подхватила сумку, другой держала телефон.

– С новеньким мальчиком, Артемом. Артем… ну, он сказал что-то обидное про то, что у Миши нет папы. Что он "безотцовщина". Миша ударил его машинкой. Разбил бровь. Кровь, крики… Но самое плохое не это.

– Что может быть хуже? – я уже бежала к лифту, цокая каблуками по мрамору коридора.

– Папа этого Артема… он очень влиятельный человек. Он сейчас здесь. Он кричит. Он требует исключения Миши, грозит судом, опекой… Он в ярости, Алиса Андреевна. Вам лучше поторопиться.

– Я буду через двадцать минут, – отчеканила я. – Никого к моему сыну не подпускать. Если этот "влиятельный папаша" хоть пальцем тронет Мишу, я его уничтожу.

Я нажала кнопку отбоя и вошла в лифт. Опека. Суд. Этого я боялась больше всего. Мой статус матери-одиночки был моим слабым местом. Любая проверка, любой скандал могли привлечь внимание. Внимание тех, от кого я скрывалась пять лет.

Если Глеб узнает… Нет. Он не узнает. Я этого не допущу.

Я вылетела на подземную парковку. Мой белый Porsche Panamera ждал на месте. Я села за руль, бросила сумку на соседнее сиденье. Руки слегка дрожали, но я сжала руль до побеления костяшек. Соберись, Лиса. Ты уже не та девочка в грязи. Ты хищница. Ты защитишь своего детеныша.

Я вырулила на проспект, вдавливая педаль газа.

Детский сад "Маленький Гений" был элитным заведением за высоким забором. Охрана, камеры, английский с носителями. Я платила за это баснословные деньги, чтобы мой сын был в безопасности. Видимо, безопасности за деньги не купишь.

Я припарковалась прямо у входа, игнорируя разметку. Выскочила из машины, поправляя пальто. Ветер ударил в лицо, но я шла как танк.

В холле детского сада было тихо, но напряжение висело в воздухе так плотно, что его можно было резать ножом. Я услышала голоса из кабинета заведующей. Один голос – женский, оправдывающийся. Заведующая. Второй – мужской. Низкий, рокочущий, властный.

– Меня не волнует, кто его мать! – гремел мужской голос. – Этот дикарь разбил лицо моему сыну! В моем саду – а я, напомню вам, главный спонсор, – таких инцидентов быть не должно! Гнать их в шею! Или я закрою вашу лавочку к чертям!

Я замерла у двери. Рука, потянувшаяся к ручке, застыла в воздухе. Этот тембр. Эти интонации. Эти рубленые фразы. Холод, страшнее того, ноябрьского, сковал позвоночник.