Эндорфин

Я молчу, не в силах вымолвить ни слова.

– Контроль для него – это броня, – добавляет Николь. – Без неё он снова тот пятилетний мальчик, беспомощный и сломленный. И когда ты вошла в его жизнь по-настоящему, когда он начал чувствовать… броня треснула. А он не умеет жить без неё.

– Это не оправдание, – шепчу я, и слёзы всё-таки прорываются, медленно стекая по щекам.

– Нет, – соглашается она, и в её голосе нет осуждения. – Не оправдание. Просто объяснение, почему он не умеет любить: его не научили.

Я представляю Дэймоса ребенком, и сердце мое сжимается так сильно, что больно дышать.

Но это не отменяет того, что он сделал со мной.

– Я не знаю, – говорю я сквозь слёзы. – Не знаю, что мне с этим делать, Ник. Что больнее – то, что он сделал… или то, что я всё ещё верю? Верю, что он может измениться. Что он больше никогда не причинит мне физического вреда. И морального тоже.

Николь молча и крепко обнимает меня, и я позволяю себе сломаться в её объятиях.

Хотя бы ненадолго.

***

Николь укладывает меня в гостевой спальне: комната оформлена в тех же сдержанных тонах, что и вся квартира. Белоснежное постельное бельё, тяжёлые шторы блэкаут, прикроватная лампа с мягким светом. Николь приносит мне свою новую пижаму – шёлковую, немного маленькую для моих форм.

– Ложись спать, – бросает она на пороге. – Завтра будет новый день.

Я быстро киваю, хотя знаю: спать не буду.

Дверь закрывается с тихим щелчком, и я остаюсь одна в темноте. Включаю ночник, ложусь, натягиваю одеяло до подбородка и закрываю глаза.

И тут же вижу его.

Его руки на моих запястьях. Манжеты сжимаются, и это ощущается слишком туго, слишком больно. Я связана и беспомощна. Его член входит в меня жёстко и глубоко, без нежности. Я чувствую себя вещью, его игрушкой и объектом.

– Альпы, – кричу я. – АЛЬПЫ!

Но Дэймос не останавливается, проникая в меня глубже и глубже. Ещё толчок. Ещё.

Слёзы текут по лицу, смешиваясь с остатками макияжа.

Я резко просыпаюсь от того, что кровать проседает под чьим-то весом.

Сердце подскакивает к горлу, а все тело инстинктивно замирает. Внутри словно срабатывает древний механизм «замри или умри», выработанный эволюцией. В комнате темно, шторы блэкаут не пропускают ни луча уличного света, и я вижу только силуэт – мощный, широкоплечий, слишком знакомый.

Дэймос.

Его запах достигает меня раньше, чем я успеваю что-то сказать или сделать. Этот проклятый микс дорогого одеколона, кедра и чего-то чисто мужского, что въелось мне под кожу за эти недели. Мой организм реагирует мгновенно и предательски: по позвоночнику пробегает волна мурашек, дыхание сбивается, а внизу живота вспыхивает знакомое тепло.

Нет. Чёрт. Нет.

– Что ты здесь делаешь? – шепчу я в пустоту, и голос звучит хрипло от сна и непролитых слёз.

Он не отвечает сразу. Я слышу шорох ткани: он снимает пиджак, ботинки. Потом матрас снова проседает, и я чувствую, как он ложится рядом. Не касается меня. Просто лежит на спине, в нескольких сантиметрах, но это расстояние ощущается как пропасть и как ничто одновременно.

– Не мог, – говорит он наконец, и в его голосе столько усталости, что что-то сжимается в груди. – Не мог оставить тебя одну. Не сегодня.

– Это Николь подстроила и пустила тебя? – спрашиваю я, уставившись в потолок.

– Нет, – короткий смешок Дэймоса звучит в ответ. – Она едва не вызвала охрану, сказала, что мне лучше подождать несколько дней. Конечно, она бы этого не сделала, она ведь работает на меня. Но у меня есть ключи от этого здания. Я владею частью акций строительной компании, построившей это здание.

Конечно. Как я не догадалась.

– Ты не можешь просто взять и вломиться в мою спальню, – говорю я, но слова звучат слабо даже для моих собственных ушей. – Это… это снова нарушение границ.

– Я могу, поэтому я здесь, – его дыхание ровное и глубокое. – Ты не брала трубку, – естественно, ведь мой телефон находится в режиме «не беспокоить». Я решил, что ты хочешь поговорить лично. И не мог заснуть, зная, что причинил тебе боль.

Мне нечего сказать ему в ответ. Я не знаю… многие девушки мечтают о мужчине, который будет держать их несмотря ни на что, никогда не отпустит.

С одной стороны, мое сердце тает, когда я чувствую, что Дэймос бегает за мной, с другой стороны – я знаю, какой болью это обернется, когда он вновь меня оттолкнет.

Дэймос Форд – как гребаный непредсказуемый океан: никогда не знаешь, когда прилив, когда отлив, когда десятибалльный шторм или нагрянет цунами.

Мы лежим в темноте, и тишина между нами такая плотная, что кажется, её можно потрогать. Его рука аккуратно ныряет в мои волосы, медленно перебирает пряди. Так успокаивающе, почти гипнотически. Я чувствую, как вдруг понимаю, что тело предательски расслабляется, несмотря на бурю эмоций внутри.

– Можно мне… – начинает Дэймос тихо, и голос звучит хрипло, – можно мне позаботиться о тебе?

Я замираю.

– Что ты имеешь в виду?

– Твоя рука все еще в ожоге, а на твоем теле наверняка остались синяки, – он на мгновение замолкает. – Те, что я оставил.

Сердце сжимается. Я чувствую, как он осторожно проводит пальцами по моему запястью: там, где манжеты впивались кожу. Это касание лёгкое, почти благоговейное.

– Дэймос…, – убеждена, что должна оттолкнуть его и прогнать к чертовой матери.

– Позволь мне, – почти умоляя, шепчет он. – Пожалуйста. Я не прошу прощения. Я прошу… позволь мне увидеть, что я натворил. Может быть, так я пойму и осознаю.

Грудную клетку рвет изнутри от этих слов. Я не знаю, почему киваю. Может, потому что слышу настоящую боль в его голосе. Может, потому что сама хочу, чтобы кто-то позаботился обо мне хоть раз.

– Хорошо, – шепчу я.

Он включает второй прикроватный ночник, и мягкий, приглушённый свет разливается по постели, но я всё равно щурюсь. Детально вижу его лицо: такое осунувшееся и подавленное выражение, с залегшими тенями под глазами.

Дэймос приближается и помогает мне приподняться и сесть удобнее. Его руки дрожат, когда он осторожно берёт мою забинтованную руку – ту, на которую попала кислота.

– Больно? – спрашивает он, глядя на белую повязку.

– Уже нет. Обезболивающие помогают.

Он осторожно целует кончики моих пальцев, прикрывая веки. Медленно. Нежно. Словно извиняется перед каждым.

Потом его взгляд скользит ниже и останавливается на моих измученных запястьях: кожа в этих местах красная, с тёмными отметинами.

– Господи, – выдыхает он, и я вижу, как что-то дрогнуло в его лице. – Мия…

– Не надо, – прошу я. – Не смотри так.

– Как?

– Как будто ты убил кого-то.

– Я убил, – его голос жёсткий. – Доверие. Твоё доверие ко мне.

Мы вновь замолкаем, потому что мне нечего сказать ему в ответ. Он действительно разрушил мое доверие и то зарождающееся к нему тепло, которое я не должна ощущать к человеку, купившему мое время и тело.

– Ты плакала, – говорит он вдруг.

– С чего ты взял? Из-за тебя? Не обольщайся. Куда больше меня волнует покушение на мою жизнь.

– Твой голос. Он звучит… иначе. После слёз.

Чёрт. Он слишком хорошо меня знает. Для человека, поклявшегося не привязываться, он запоминает каждую деталь обо мне и даже тон моего голоса.

– Николь рассказала тебе, – продолжает Дэймос чуть тише. – Обо мне.

Это не вопрос, а утверждение.

– Да, – признаю я.

– И теперь ты жалеешь меня.

– Нет, – отвечаю я быстро. Слишком быстро. – Я… понимаю тебя чуть больше. Это не то же самое, что жалость.

– Я не хочу твоего понимания, – в его голосе появляется что-то жёсткое и острое. – Я хочу, чтобы ты ненавидела меня меньше.

– Я не ненавижу тебя, – шепчу я, и это правда. Это худшая, самая болезненная правда. – Я ненавижу то, что ты со мной сделал. Это разные вещи.

Чувствую, как его рука медленно, осторожно сжимает мою, а потом просто касается кончиками пальцев, словно проверяет, не исчезну ли я, если прикоснуться сильнее.

– Не делай этого, – прошу я, но не отдёргиваю руку.

– Что?

– Не будь таким нежным. Не сейчас, слишком быстро после всего этого треша. Я не выдержу.

Его пальцы переплетаются с моими: большие и тёплые, такие сильные. Те самые руки, которые связывали меня, ласкали, причиняли боль, дарили удовольствие.

– Мия, – его голос совсем рядом, его дыхание касается моего лица. Он ближе, чем я думала. Дэймос слегка наваливается на меня, заставляя упасть на подушку и немного раздвинуть ноги. – Я просто хочу побыть рядом.

Я должна сказать нет. Должна выставить границу. Должна защитить себя от этого мужчины, который разрушает меня медленно, буквально разбирая на атомы одним своим присутствием.

Но вместо этого я шепчу:

– Разрешаю только лежать рядом. Ничего больше.

– Обещаю, – выдыхает он, и я слышу облегчение в его голосе.

Он осторожно, словно я сделана из стекла, притягивает меня к себе на постели. Я позволяю и ложусь головой ему на грудь, чувствую, как его рука обхватывает мою талию, а другая зарывается в волосы. Его сердце бьётся прямо под ухом – быстро, неровно, совсем не так, как его контролируемое дыхание.

Значит, и он не настолько спокоен.

Мы лежим в едва освещенной комнате, и я признаю, что напряжение медленно покидает моё тело. Его тепло окутывает меня, его запах заполняет лёгкие, его сердцебиение успокаивает моё. Это опасно и неправильно. Я не должна позволять ему быть так близко после его поступка.

Но сейчас, в четыре утра, после видео-встречи с Кайсом, я просто устала быть сильной.

Дэйм наклоняется и целует внутреннюю сторону моего запястья – там, где пульс бьётся под тонкой кожей. Его губы ощущаются такими тёплыми и мягкими. Его язык проводит по очередной отметине, и я чувствую, как по позвоночнику пробегает дрожь.

– Что ты делаешь? – шепчу я.

– Прошу прощения, – отвечает он между поцелуями. – У каждого синяка. У каждой раны. Ты же не против легких поцелуев, малышка?

Я колеблюсь, вновь ощущая, насколько это опасно и неправильно. Я не планировала вновь контактировать с Дэймосом так быстро. Честно говоря, моя первая реакция жаждала возмездия и наказания. Когда он рядом, так трудно мыслить здраво и логически, особенно когда он так нежен и чувственен. И моё тело уже все решило за меня.

– Нет, – выдыхаю я.

Он медленно расстёгивает пуговицы, одну за другой. Шёлк соскальзывает с моих плеч, и я остаюсь в одном нижнем белье. Холодный воздух от кондиционера касается разгорячённой кожи, и мои соски мгновенно твердеют под тонкой тканью.

Взгляд Дэймоса темнеет, когда он видит синяки на моих бёдрах – там, где его пальцы впивались слишком сильно. На боках красуются следы от его хватки.

– Я животное, – шепчет он, проводя пальцами по синяку на бедре.

– Нет, – возражаю я. Учитывая то, что Николь рассказала о его детстве, у меня просто язык не поворачивается сказать: «Да, ты, блядь, животное, когда трахаешься». – Но ты совершил ошибку.

– Непростительную.

– Хорошо, что ты осознаешь это.

Дэймос целует синяк на моём бедре, а потом находит губами следующий. Его губы скользят по моей коже так мягко и осторожно, с такой нежностью, что глаза начинают щипать.

– Дэймос…

– Тихо, – шепчет он. – Расслабься, конфетка.

Его рот перемещается выше, целует каждую отметину на моих боках, а крепкие руки с вздыбленными венами гладят мою талию и бёдра. Не требовательно. Не жадно. Просто… с обожанием. Словно он не может от меня оторваться, а я его любимое лакомство.

Я чувствую, как все мое тело начинает отзываться. Тепло разливается внизу живота, дыхание учащается. Это неправильно. Я должна остановить его.

Но не хочу.

– Мия, – голос Дэймоса хриплый и сорванный, он поднимает взгляд. Я замечаю, что его зрачки расширены настолько, что глаза кажутся темными. – Скажи мне остановиться. Сейчас. Или я…

– Или что? – шепчу я.

– Или я покажу тебе, как я должен был позаботиться о тебе после покушения.

Сердце колотится так громко, что я слышу его в ушах.

– Покажи, – выдыхаю я.

Что-то вспыхивает в его взгляде: облегчение, желание, благодарность.

– Но, – добавляю я твёрдо, – если я скажу стоп…

– Я остановлюсь немедленно, – перебивает Форд. – Обещаю.

Я верю ему. Бог знает почему, но верю.

– Тогда… продолжай.

Его руки находят край моих трусиков, и он смотрит на меня, будто еще немного дразнит взглядом меня, а себя – предвкушением ощущений. Затем Дэймос медленно стягивает ткань вниз по моим ногам и поднимает их вверх, соединяя вместе.

Я лежу перед ним обнажённая, уязвимая, покрытая следами его рук. И вместо стыда чувствую… силу, поскольку всей кожей ощущаю, насколько он принимает и хочет мое тело. Со всеми моими лишними сантиметрами и складками. Дэймос целует внутреннюю сторону моего бедра – прикасается губами медленно, оставляя влажный след. Его щетина слегка царапает нежную кожу, и я вздрагиваю.

– Больно? – мгновенно спрашивает он.

– Нет. Так хорошо, – выдыхаю я, ощущая мурашки.

Дэймос продолжает свою фирменную пытку: целует нежный и влажный центр между ног, где я уже мокрая от одного его присутствия. Его дыхание обжигает самое чувствительное место, и я невольно раздвигаю ноги шире.

– Красивая, – шепчет он. – Моя красивая кошечка.

Первое касание его языка к изнывающему отверстию заставляет меня выгнуться. Я хватаюсь за простыни и тут же зажмуриваюсь.

– Смотри на меня, – приказывает Дэйм мягко.

Я распахиваю глаза и опускаю взгляд. Вижу его между моих ног: вид открывается, мягко говоря, непристойный и одновременно интимный, что внутри всё сжимается. Дэймос выглядит голодным.

Он проводит языком по всей длине моей промежности: медленно и смакуя. С губ срывается непроизвольный стон, и я запрокидываю голову, ощущая, как колени трясет от наслаждения.

Блядь. Он использует запрещенный прием, чертов Бог куннилингуса.

– Глаза на меня, Мия, – напоминает Форд.

Я возвращаю взгляд. Его рот работает над моим клитором, губы и язык ласкают круговыми движениями то мягко, то с нажимом. Он изучает меня, запоминает, что заставляет меня дрожать, что вырывает изнутри стоны.

Когда его палец проникает внутрь, я всхлипываю, и он специально останавливается и замирает, ожидая мои подмахивания бедрами. Он любит видеть, как я не совладаю со своей похотью рядом с ним. До встречи с Дэймосом я и не знала, что развратна настолько.

– Мне продолжить, детка? Ты хочешь, чтобы я поимел тебя пальцами?

– Да, – выдыхаю я. – Да, пожалуйста, Дэймос, – мне настолько приятно, что я невольно задаюсь вопросом: а не сон ли это? Не слишком ли быстро моя психика простила его?

Он добавляет второй палец, растягивает меня медленно, одновременно посасывая клитор. Ощущения накатывают волнами, мне хочется плакать от наслаждения. Обхватить его голову ладонями и вжать его лицо между своих бедер.

– Дэймос, я…

– Знаю, – бормочет он в меня. – Чувствую. Кончи для меня, детка. Покажи мне, насколько твоей киске приятно сейчас.

Его пальцы находят ту самую точку внутри, и всё взрывается. Оргазм накрывает меня с такой силой, что я истошно кричу и повторяю его имя, проклятия и бессвязные слова. Все тело содрогается, а мышцы сжимаются вокруг его пальцев, и он не останавливается, ласкает меня, продлевая удовольствие, пока я не начинаю отстраняться от чрезмерной чувствительности.

Только тогда он убирает рот, но пальцы остаются внутри: они медленно и нежно двигаются, помогая мне спуститься с пика.

Я лежу, тяжело дыша, всё тело покрыто испариной. Дэймос вытирает рот тыльной стороной ладони, молча поднимается выше и ложится рядом. Крепко обнимает меня и прижимает к груди.

– Спасибо, – шепчет он в мои волосы.

– За что?

– За то, что не прогнала меня, – на секунду мне кажется, что со мной говорит не взрослый Дэймос, а раненная и надломленная его часть. И мне нравится… видеть его другим, уязвимым, узнавать его глубже, подбираться так близко, как никто другой до меня.

Восхитительное чувство близости.

Я чувствую его вздыбленный член, упирающийся мне в бедро. Дэймос просто каменный, но ничего не просит у меня и не требует, просто крепко прижимает к себе, хотя я представляю, насколько ему больно.

– А ты? – спрашиваю я.

– Неважно.

– Дэймос…

– Учись принимать, Мия, без чувства долга, – целуя мою макушку, замечает он.

Что-то тёплое разливается в моей груди – не желание, а нечто большее.

Мы лежим в тишине, его рука медленно гладит мою спину. Я чувствую, как сон начинает затягивать меня в свои глубины: настоящий, глубокий, уже без кошмаров.

***

Резко просыпаюсь от холода и ощущения пустоты. Простыни рядом со мной гладкие и нетронутые, идеально заправленные, как будто Дэймос здесь и вовсе не лежал. Я провожу рукой по ткани в поисках тепла его тела, но нахожу только прохладу шёлка.

Сердце сжимается, и я резко сажусь на постели, нервно озираясь. Комната выглядит точно так же, как и перед сном: всего один ночник горит тем же мягким светом, хотя я отчетливо помню, что Дэймос включал второй. Моя пижама плотно застегнута на все пуговицы, ее ткань не помята, не сбилась, все сидит идеально. Я расстёгиваю верхнюю пуговицу дрожащими пальцами, заглядываю внутрь и нахожу синяки на своем месте. Тёмные отметины на бёдрах, боках. Но они выглядят… точно так же, как вчера. Не поцелованные. Не влажные от его губ.

Я провожу пальцами по внутренней стороне бедра, там, где чувствовала рот Дэймоса, его язык, его щетину. Но моя кожа сухая и прохладная, никакой чувствительности после оргазма не наблюдается. Я чувствую себя так, словно никто не касался меня часами.

Что, чёрт возьми? Это был сон, и Дэймос не приходил ко мне?

Хватаю телефон с тумбочки. Экран показывает 7:47 утра. Прокручиваю все уведомления.

Он действительно звонил мне и не раз, последний вызов в 3:24.

Я встаю на ватных ногах и направляюсь к двери. Открываю тихо, выглядываю в коридор. Квартира Николь погружена в тишину, а из её спальни не доносится ни звука. Возвращаюсь к кровати и опускаюсь на край, обдумывая столь реалистичный сон. Еще раз приглядываюсь к соседней подушке и, не найдя на ней никаких вмятин, поднимаю ее к своему лицу, и вдыхаю глубоко воздух. Облегченно замираю, уловив аромат его парфюма на подушке. Или мне уже мерещится? Может, это просто остатки его запаха на моей коже и в волосах?

Встаю, направляюсь в ванную комнату при спальне. Включаю свет, смотрю на себя в зеркало.

Лицо бледное, с внушительными тенями под глазами. Губы чуть припухшие, словно я кусала их во сне. Волосы растрёпаны. Я выгляжу так, будто действительно не спала всю ночь.

Или так, будто мне снился очень яркий сон.

Поворачиваюсь, стягиваю пижамные штаны, разглядываю бёдра в зеркале. Синяки определённо есть. Но есть ли новые отметины? Покраснения от поцелуев? Следы щетины?

Не вижу ничего. Только старые синяки, полученные накануне.

Но внизу живота всё ещё тянет, но не болезненно. Скорее… знакомо. Как после хорошего секса. Как после того, как кто-то довёл тебя до оргазма и твоё тело всё ещё помнит каждое прикосновение.

Или это просто мышечная память? Тело, которое так привыкло к нему, что создаёт ощущения на пустом месте?

Я возвращаюсь в спальню, сажусь на кровать, беру телефон. Пальцы зависают над экраном. Я могу написать ему. Спросить напрямую: ты был здесь этой ночью?

Но что, если нет? Что, если я просто настолько отчаянно хотела присутствия Дэймоса, что мой мозг создал целую реальность? Что, если всё это было сном, таким ярким и осязаемым, что граница между явью и фантазией стёрлась?

Или что, если он действительно был здесь, и это была не жалость, не похоть, а настоящее желание позаботиться обо мне? Что, если его прикосновения были реальными, его слова искренними, а его уход до рассвета единственным способом не нарушить моё доверие снова?

Я смотрю на синяки на запястье и представляю, как его губы касаются каждого. Воспроизвожу из воспоминаний ощущение тепла его рта на коже. Слышу эхо его голоса: Позволь мне позаботиться о тебе.

Реальность это была или сон?

Закрываю глаза, пытаюсь вспомнить детали: его вес на кровати, звук дыхания, вкус его поцелуев. Ощущение его пальцев внутри. Всё настолько живое, настолько осязаемое.

Но сны тоже бывают такими. Особенно когда ты хочешь чего-то так сильно, что реальность перестаёт иметь значение.

Может быть, неважно, был Дэйм здесь или нет. Может, важно только то, что какая-то часть меня хотела, чтобы он был. Хотела его нежности, его абсолютного раскаяния, его прикосновений, которые лечат, а не ранят.

Внезапно я замечаю на прикроватной тумбочке конверт. Понятия не имею, почему не увидела его раньше: большой, кремовый, запечатанный красным сургучом в форме печати с буквой D.

Сердце пропускает удар.

Я не слышала, как кто-то входил. Но конверт здесь, лежит на тумбочке, воплощая собой бомбу замедленного действия.

Руки дрожат, когда я беру его и ломаю печать, замечая внутри несколько предметов: прозрачный пакетик с чёрным пеплом и еще один лист.

Хмурюсь, высыпаю немного сожженной бумаги на ладонь.

«Это всё, что осталось от документа, который делал тебя моей собственностью. Д.»

У меня даже дыхание перехватывает от того, что он вновь вытворяет.

Контракт. Он сжёг контракт.

Затем я нахожу другой, новый лист бумаги, разительно отличающийся от того длинного контракта, который я когда-то подписывала, включающий в себя уйму пунктов и выплату огромной неустойки.

«СОГЛАШЕНИЕ МЕЖДУ ДЭЙМОСОМ ФОРДОМ И МИЛЕНОЙ ВАЙС»

Глаза скользят по строчкам. С каждым словом мои внутренности затягиваются в тугой узел.

Настоящим я, Дэймос Форд, признаю следующее:

Предыдущий контракт между нами был ошибкой. Я пытался купить то, что нельзя купить. Контролировать то, что нельзя контролировать. Владеть тем, кто не является собственностью.

Поэтому предыдущий контракт уничтожен (пепел прилагается).

Вместо него предлагаю новые условия:

1. Никаких финансовых обязательств. Это не сделка. Финансовые обязательства распространяются только на правила, касающиеся конфиденциальности и репутации.

2. Никаких ролевых игр без взаимного желания.

3. Стоп-слово действует мгновенно. Всегда. Без исключений.

4. Ты имеешь право уйти в любой момент. Без последствий. Без вопросов.

5. Я обязуюсь посещать психотерапевта.

Я всю жизнь боялся потерять контроль. Но ты первая, ради кого я готов работать над собой в этой сфере.

Подпись: Дэймос Форд»

Он, черт его раздери, издевается?!

Внутри разворачивается настоящая буря: часть меня – та, что влюбилась в него за это время – чертовски сильно хочет плакать. Потому что это красиво. Потому что это именно то, что я хотела услышать. Потому что он признаёт свои ошибки, он умеет это делать, он способен на глубокие чувства, он постепенно меняется и обещает.

Но другая часть – та, что едва не задохнулась, пока он имел меня в рот – начинает кипеть.

Он думает, это всё исправит?

Красивые слова на бумаге?

Ещё один чертов контракт?!

Ярость поднимается волной, горячей и слепой. Он сжёг старый контракт, а потом написал новый, чертов гений. Это выбор без выбора… Он все равно знает, что я никуда не уйду, что я зависима от обеспечения им моей безопасности. А этим игрушечным жестом Форд просто хочет поскорее получить мое прощение и благосклонность, чтобы и дальше вести себя как вздумается.

Ведь основная проблема была не в пунктах нашего прежнего контракта, не в деньгах и не в условиях.

Проблема в мышлении, в том, что Дэймос думает, будто любовь – это сделка, которую можно пересмотреть и подписать заново с лучшими условиями, а моё сердце – это очередной актив, который можно вернуть правильной формулировкой.

– Ты ничего не понял, – проговариваю я вслух, и голос звучит холодно. – Ты абсолютно ничего не понял, Дэймос Форд.

Я разрываю конверт, и бумага отзывается приятным хрустом. Я рву его методично и яростно, превращая его красивые слова в жалкие клочки. Я не хочу больше никаких соглашений.

Я хочу человека, который придёт и скажет: «Прости меня». Без бумаг. Без условий. Простое человеческое «прости», мать его.

ГЛАВА 3

Дэймос

Виски обжигает горло – Macallan 25, бутылка, которую я купил пять лет назад и ни разу не открывал. До сегодняшней ночи. Теперь она стоит передо мной на журнальном столике, наполовину пустая, а янтарная жидкость плещется в хрустальном стакане в моей руке.