Мои философские размышления здесь, на Камчатке. Том 3

– И, видят все они на абсолютно разное расстояние, и возможности у них довольно таки разные… Да и горизонты видения у них еще так диаметрально отличаются.… И, вероятно, и весь кругозор их профессией определяется, и даже тем, какой и где ВУЗ они закончили университет им. Баумана в Москве или в Санкт-Петербурге то морское или военно-морское училище им. адмирала Макарова, а то и школу космонавтов им. Юрия Гагарина, что где-то в подмосковном Королёве…

– Да и, дрожь меня даже теперь пронимает, как вспомню те свои детские первые ощущения познания мира окружающего, те мои впечатления от его новизны и страха по-человечьи обычного, и свойственного любому живому существу, даже еще не знающему и не понимающему всей философии жизни нашей, как таковой и как поистине уникального и единственного божественного явления земного, когда ничего лучше, ничего краше и ничего совершеннее, и придумать ведь нельзя, ни самой эволюции нашей, ни самому Мессии и Господу Богу Иисусу Христу нашему только вот и способному на такой вот удивительный подвиг.

– Вот и за квадрат черный-пречёрный тот Малевича Казимира супрематичный «Черный квадрат» коллекционер не такой уж и богатый платит ведь не за само это прекрасное и высокохудожественное произведение. (А этой красоты и особой ценности в нём и в помине ведь нет! Уверен в этом я! – это я так думаю между прочим и между этих длинных строк). А он, уж наверняка, платит свои кровные, и свои заработанные, и даже отложенные он их платит за фамилию его и даже, за ощущение своё то детское, сидящее, как Фрейд писал, давным-давно где-то там в глубине души его и даже, оно не исправимо даже кислотою сильною во всей подкорке его… Он, именно тот коллекционер прижимистый, платит свои и реальные деньги за то своё пусть и детское искреннее ощущение, а может это его ощущение еще и первородный страх за жизнь свою того узника концлагеря Маутхаузена, который чудом избежал той черной топки круглые сутки горящего внутри крематория? И у него, на всю последующую сознательную жизнь тот её узкий квадратный, как и у квадрата Малевича Казимира проём, остался и теперь его сознание настолько по-особому так у него тоннельно сужено до того, как ему кажется маленького квадрата той концлагерной Заксенхаузена или Маутхаузена той его закопченной черной сажей топки, что она ему каждый день теперь по ночам беспрестанно снится и он, согласен платить, и не раз, и платить теперь все свои последние 32 миллиона долларов, чтобы те его каждодневные ночные избыточные ощущения из подкорки его идущего в сознание его страха на грани самой его жизни и даже на грани смерти его, в памятном мне мае 1945 года в том же Заксенхаузене, Маутхаузене или Равенсбрюке, а то и в Саласпилсе, и за той квадратной чугунной, испачканной сажей черной топкой ведь настоящая, но уже другая их вечность была бы и его, и вся моя сингулярная бесконечность закончилась бы, и не было бы этого моего сегодня, и не было бы у него у коллекционера, заработанных непосильным трудом его этих его тридцати двух, нисколько не нужных ему долларовых или в фунтах стерлингах для всех и для кого-то вожделенных миллионов и, даже этих зелененьких их из США долларов.

– И вот только теперь, уплатив их те миллионы, как же он рад свободно дыша, ощущать и еще раз за разом понимать, что видит пред собою только этот магический супрематичный «Черный квадрат», а не ту ужасную для его сознания лагерную топку, и там, в глубине его полной и закопченной по краям черноты именно теперь нет того, всё поглощающего красного, нет теперь того полыхающего оранжевого плазменного низкотемпературного только в шестьсот градусов блеклого желтого пламени, превращающего и могущего превратить именно его жизнь буквально в ничто, в какую-то никем не ощутимую колеблющуюся плазменную теперь внеземную сингулярность, превращая ранее до этого всё живое, ранее всё дышащее, ранее всё еще и так искренне страдающее, как и сам я в какое-то молекулярное клубов пара и в месиво самого едкого того концлагеря дыма и плазменных языков того солнечно-желтого пламени горящей беспрестанно лагерной топки, а еще и, сочетания только нашего добра, и того вселенского не человеческого зла, да и моей сегодняшней полной ненависти и даже разочарования во всех людях

– И, поняв это, и еще, осознав истинную цену имени Казимира Малевича, а не творения его, зовущегося теперь супрематичный «Черный квадрат» я нисколько не корю того нисколько неизвестного мне прижимистого коллекционера, заплатившего те свои личные тридцать два миллиона долларов за сам это черный для него символ, заплатившего за призрачность душевной пустоты его, выгоревшей давным-давно и тогда в том лагерном желтом пламени, оставляющем после себя под колосниками чугунными серо-черный рассыпчатый пепел и оставлявший только память бездонных глаз у кого-то открытых, а у кого-то из тех узников другом его прикрытых в последний тот момент, когда уж наступает наша поистине вечность и в мгновения когда наступает вся наша бесконечность, когда только наша память не может упокоится и не дает ему до сих пор спокойно, чтобы ему уснуть. Навеки теперь ему уснуть! Он без сожаления платит не мои же те зеленоватые как эта трава доллары. Также я нисколько не корю того коллекционера, который остался для меня инкогнито и он не захотел мне раскрыть даже своё имя, которым его нарекли влюбленные в жизнь родители Абрам ли, Макар ли, Ивнат ли, а может и дед или бабка его крестили в ближайшей деревянной церквушке, сгоревшей как и дом мой в том горниле не той киношной и не той постановочной, и даже некоей семантической, а уж наверняка, для них всех реальной кровопролитной той войны, так как её страшное дыхание они ощущали шкурой своею, да это мне теперь-то и не так важно, и не так существенно какое имя их Станислав ли, Борис ли, Архип ли, Василий ли, Федор ли для моего понимания всех ощущений моих нынешних. Теперь и сейчас, важно только то, что я понял, и что я осознал, что тот коллекционер фактически списывая те деньги со счёта своего не малого он ведь платил и рассчитывался за свои те из самого концлагеря Матхаузена, из Равенсбрюка или из того же Грюнвальда памятные только ему и за только те его прошлые ощущения, как и я именно теперь, смотря на фото моего брата Бориса, вспоминаю ту невероятно теплую и невероятно практичную суконную чуть коричневую гимнастерку брата моего старшего Бориса, еще со значками его армейскими, которая так меня в то моё четырнадцатилетнее время грела только меня его особым и родным для меня братским теплом и она, своим чуть колючим сукном по-братски обогревала еще душу мою, чтобы затем и сейчас, мог я о том счастливом и в чём-то о том беззаботном времени и вспоминать, и еще так долго по утру или вечером размышлять, излагая теперь все то на бумаге белой, как снег этот камчатский, который с октября и по май как неким теплым одеялом покрывает здешнюю землицу олюторскую теперь и мою, теперь и сына младшего моего да и внуков моих. И, будь я тогда хоть чуть постарше, и будь я хоть чуть посмышленее, и даже будь я чуточку поопытнее, и та не раз стиранная, и много раз перестиранная мамой моею братская гимнастерка лежала бы теперь у меня на особой, специально для этого в шкафчике, выделенной полочке в квартире или в том особом братском музее моём, и я, прикасаясь к особой её, выстиранной не раз шелковистости, знал бы, что это брата старшего моего Бориса гимнастёрочка, та по-братски особо теплая, та еще послевоенная суконная гимнастерочка его, в которой и он, и я так долго ходил, и он, когда служил в ракетных войсках, когда Никита и еще Хрущев на Кубу те ракеты и те все ракетные войска в своём революционном запале тогда в 1961 году посылал, нисколько не думая о роковых последствиях, и он их туда на революционную Кубу посылал, чтобы только Мир, чтобы только утихомирить их всех масонов американских аппетиты и их особые к золоту тому концлагерному апетитики…

– А уж, правильно ли он тот Никита еще и Хрущев и делал, то теперь и не мне судить, так как тогда и в то время, когда он принимал своё историческое решение, и может то было еще и его то особое его личное туннельное видение окружающего мира из того многим памятного 1933 его года, когда он сам, участвовал в такой революционной предвоенной круговерти, боясь и, прежде всего, за семью свою, боясь за сродников своих, и, естественно, боясь за жизнь свою, будучи первым секретарем ЦК КПСС моей Украины тогда, ставя миллионы украинцев и не только в ничто, и ставя свои карандашные, и красным, и даже синим карандашиком подписи, как Украинской КПСС Генсек, на тех расстрельных списочках, так как он уж, не ставить свои те завитки и убористые завиточки ведь не мог именно он из-за всегдашнего нашего и лично его человеческого животного того особого страха, и еще из-за его боязни, что-либо и как бы в противу сказать и чтобы высказать долго, дожидаясь того своего 1959 года, чтобы уже на ХХ съезде КПСС, набравшись смелости дать правдивые оценки им всем и даже оценки самому себе. Да и еще потому, что хоть один разок, не поставь он тот свой размашистый росчерк на тех расстрельных списочках, где судьбы сотен и тысяч людей, где их жизни, за которым следует неминуемо выстрел черного-пречорного, как и «Черный квадрат» Казимира Малевича нагана и маузера кем-то в тиши кабинета, старательно начищенного до антрацитового блеска его.

И хвала ему, и хвала его отваге, да и смелости его, и хвала его терпению, и даже хвала моя его особому мужеству, чтобы терпя и чтобы перенося издевательства самого Сталина ему самому всё же дождаться своего того урочного часа, чтобы только сказать всему народу и сказать всем нам, и прежде всего, вероятно сказать тогда самому себе, и еще своим сыновьям, что да, был еще как виноват, но как еще сам каюсь, как сам винюсь, а пошел для осознания той несправедливости ведь не один годок, а целый десяток таких долгих лет и все то надо было и ему, как и Калинину, жена которого в ссылке и под надзором, и все то вытерпеть – это тоже настоящее их мужество и только их настоящая отвага, чтобы в той стае «волков» им как-то выжить и еще как-то выдюжить. Именно это их терпение и можно назвать их тем героизмом, чтобы хоть на закате жизни сказать, чтобы на закате жизни признать свою вину и, повторить это не раз, и еще не побояться. А мне то, в те времена в 1961 году было всего одиннадцать лет и ни судить, и ни решать я естественно еще в силу возраста своего и в силу своего суженного мировоззрения и не мог, и даже не имел такого права, так как еще был в том и в таком возрасте, когда и мыслил по-другому, и воспринимал всё именно из своего, как теперь бы я сказал – из своего узкого и такого длинного под железной дорогой идущего «туннеля» из моих Савинец в ту соседнюю Довгалёвку, так как горизонт видения мой был именно в то мое время сужен до невозможности, до того малюсенького клочка неба, которое выглядывает в то овальное его длинного туннеля отверстие.

Я еще в свои те одиннадцать лет не мог ни решать, ни даже что-то там оценивать, так как не пришло то и только моё историческое Время, и только моё Время, когда человек и смотрит, и когда человек видит, и человек анализирует, и человек сопоставляет, и даже все вокруг философски оценивает, и он размышляет, и он делает выводы, и он принимает те значимые и ответственные для судеб наших решения.

И тогда, вспомнишь ту народную мудрость, что и дерево надо посадить, а то будет в 1964 году, и дом построить надоть, а это состоится и в 1969 году, а затем в 1976, когда с помощью братьев и семьи мы с женою оплатим свой кооператив, получив кредит в 9 тысяч рублей под 0,3 процента годовых на 13 лет и даже, в 2013 году, когда мы, собрав немного деньжат, заложим фундамент своего дома под Липецком рядом с сыном младшеньким нашим, и сына родить, а это радостное событие случится и в 1976 году, и, затем в 1984 году, когда радость сама в душу твою, придет и, когда приходит к мужчине настоящая ответственность за семью и, даже, осознание своей роли земной и, исполнения той генетической твоей сути и некоей программы предков твоих, когда твой половский род нисколько не угасает, а живет и еще развивается, заполоняя все земные просторы сыновьями, внуками твоими и только твоими.

И тогда, такое щемящее ощущение важности твоей, значимости твоей для всех них, для их философского осмысления смысла жизни нашей и, когда ты фотографируешь сына старшего Алексея у памятник прадеда его Якименко Ивана Андреевича в его, моих и наших степных Савинцах ты это ясно видишь, а когда ты также фотографируешь внука своего Даниилу на могиле также прадеда его Клышникова Павла Кузмича в его героическом и также символическом Содатском, что в Белгородской области и в Старооскольском районе, так как и прадед внука твоего также участник сражений на той Великой и Отечественной и был ранен, то ты видишь на Солнце этом в их глазах одновременно отблески и невероятной и непередаваемой их радости сопричастности к самой великой истории, и даже ясно видишь ты отблески, некоей слезинки то ли от ветра, то ли от их генетической глубокой корневой памяти их правнуков, изнутри их идущей радости, когда они могут здесь на этой землице стоять и безмерно радоваться, что они живут и, что они сами творят, и что они созидают сегодня и даже, сейчас.

Глава 110. Сознание наше и наше знание, и еще наше незнание, не является ли оно той поистине космической черной дырой всё вокруг и так легко на просторах этих, поглощающей?

И вот, снова я, возвращаюсь к знанию и нашему чего-то там не знанию, и даже, к внутреннему ощущению моему, и даже, какой-то подкорковой, глубинной той интуиции моей, объяснения, которой никогда и ни у кого ведь до сих пор и нет, и, вероятно, не будет вовсе…

Только знание моё! Именно только оно, позволяет с открытыми глазами смотреть на окружающие меня вещи, на все общественные и все природные явления, на происходящие рядом процессы как-то нам осознанно, с пониманием самой сути происходящего, с пониманием самых тончайших мотивов развития тех или иных, даже каким-то образом скрытых часто от нас самих глубинных тех часто невидимых там процессов, и тогда, мы только может быть понимаем саму суть происходящего и разворачивающего на наших глазах явления и всей глубинной сути его.

А вот поняв, всё вокруг, естественно и закономерно нам будет легче выработать к самому этому явлению своё активное и даже в чём-то осознанное отношение, а еще, выработать нам всем и, сложить в сознании своём своё понимание и ту особую даже, нравственную или поведенческую свою позицию, по которой мы будем судить о его значимости и о всей важности для нас, и даже, для всей нашей всей последующей, а не только для настоящей жизни…

И тогда, я перестану волноваться за ту далекую жизнь их может быть афганских горных курдов, которым вот именно сегодня вечером насыщен этот новостной телеблок. Кому и помочь мне так хочется, а задумавшись, одновременно спрашиваю себя я:

– А нужно ли помогать мне и надо ли еще, и сейчас отправлять ту свою эСМС?

Когда Курт Вальдхайм из ФРГ, как-то писал в журнале «Иностранной литературе», что он лично сам помогает в пределах досягаемости своего взора, а вернее и образнее, на расстоянии, куда моя рука достанет: своей старшей и такой немощной сестре, бедной племяннице, не разумному еще, и не вставшему на ноги племяннику, и, естественно, я помогаю хоть как-то влиять на те процессы, которые только именно мне будут здесь на землице этой подвластные…

Как и сама божественная наша, и поистине космическая человечья особая суть…

– В чем же она состоит и чем, она является именно теперь?

Ведь весь видимый мною Космос – это именно я, так как в себе, в своей душе я отражаю всё то, что из своего издалёка, даже из души вижу и, что ежесекундно отображаю сам в себе, что почему-то еще я слышу, что даже костями своими болящими от ревматизма еще и явственно я ощущаю. И даже, когда моё давно, отяжелевшее от лет тело вот именно сейчас трясется в этом скором поезде №029 Москва-Липецк – это тоже моя жизнь, это моё движение, это моё перемещение в Пространстве и даже, моё взаимодействие с ним этим мои Пространством и Временем моим…

И вот, когда именно так ощущаю всю жизнь я, то я душою своею понимаю, я естественно осознаю, что я действительно есть и, что я еще что-то могу, и в какой-то из промежутков времени смогу, и я что-то и для кого-то, да еще и значу на этой круглой и такой ранимой Земле, где мы строим, где мы что-то там перестраиваем, где мы живем и где мы и страдаем одновременно…

Глава 111. И вновь я, о нашем туннельном восприятии Всего мира окружающего

И все мы так страдаем о том, что имеем тот непознанный еще полно туннельный синдром, видения всего Мира и даже, нашего внутреннего мироощущения и осознания себя, и даже округи всей своей. Легко вспоминаю детство, когда боялся через овраг в Довгалёвку по темному туннелю под вечер я один идти…

Или наши все ученые глубокие колодцы роют досконально, изучая какое-то интересное им природное явление. А в том колодце, чем больше его глубина, это почти каждый знает тем глубже погружается он и тут нужна именно философия о чем мы и говорим в своём «Черном квадрате» Казимира Малевича, смотря на его цену не в той золоченной из багета тяжелого рамке и даже, не в её всей из амальгамы позолоте, а цена его во всех нынешних ощущениях моих, которые я только и, способен испытывать, смотря только на темные и светлые поля её, а еще и постоянно сравнивая первое со вторым, а то второе с первым и даже с тем третьим, что холстом зовется, оценивая его особую прочность, качество нити и, даже потрескавшегося от времени грунта на нём.

И, тогда мне не важна ни та позолоченная амальгамой рамка её картины той невероятно дорогой по аукционным меркам не нашим, ни даже её тяжелый, может быть из дуба векового тяжелый этот подрамник, да и как бы не важна для меня теперь фамилия самого этого автора, уж как бы и значения не имеет для моего всего и в комплексе мировосприятия и моего всего нынешнего мироощущения, так как углубился я в такие временные дали именно этого автора из такого для меня далекого 1912 года и углубился я в такие колодезные глубины, её всего векового и невероятно глубокого кракелюра прикрытого еще и вековой пылью, который тому трудолюбивому китайцу уж и не подделать, что вижу уж, наверняка, по более, чем кто-либо из моих сверстников, даже ныне почивших, так как не многие из них сокурсников моих еще и дожили до лет моих, и до седин моих убеленных, так как на их долю, как и на мою одинокую долю, выпало столько черной радиоактивной семипалатинской пыли и в 1964 году, и еще, столько выпало радионуклидов в 1986 году из стотонной ядерной начинки четвертого ядерного ВВР-реактора, как и четвертый «Черный квадрат» мой, вернее Казимира Малевича, о котором не перестаю и говорю я.

А затем и в 1991 году, когда мы сами рушили тот семантический для кого-то из моего сегодня из четырех букв СССР с его трехстами миллионами людей и еще, тех пушкинских и моих маленьких Ч. И даже страждущих Человек, которые не все, в силу разных причин могли выдюжить и выстоять вот такие бури и такие бурные потоки истории обрушимся лавиной на нас всех.

И, нужно было бы, нам не один день аутотренингом заниматься, чтобы психику свою подлечить, и зарядкой по утрам, и ЛФК заняться бы нам, чтобы мышцы наши хоть как-то их укрепить, и, понятно, витамины и адаптогены и женьшень, и аралию, и здешний золотой корень, а в науке родиолой розовой его зовут, да еще чтобы настой их оленьих пантов, еще книгой Эберса нам две тысячи лет назад, рекомендованные, желательно принимать нам их и использовать нам каждодневно их все, чтобы каждую клеточку, подверженную тем стохастическим влияниям её бы хоть как-то еще мне и поддержать, чтобы только мне теперь выжить и чтобы мне выдюжить, в том историческом полете нашем, зовущемся именно тогда его горбачевской перестройкой, а больного сердечком своим ельцинской монетизацией и рыженького Чубайса всей его ваучерной приватизацией и еще лично его прихватизацией, когда такая капиталистическая и вся социалистическая прежняя несправедливость ничего не убоясь, вылезла из черного-прочерного еще может быть из тех хлопковых цеховиков всего их подполья, когда моему маленькому Ч. и еще его пункинскому Ч. здесь на земле и места нет, и продыху нет ему здесь, так как всё ломать мы то научились, а вот с энтузиазмом строить и те же малые самолеты, чтобы здесь на Крайнем Севере еще на них и летать это уж мы как-то как бы и разучились, потеряв за те годы перестройки и слома всего и вся более тысячи малых аэродромов и лишив людей регулярной авиасвязи. Вот недавно, человек до Слаутного целый месяц из Корфа аэропорт Тиличики со своим сыном не может вылететь и это тоже нынешняя их всех демократов и тех перестройщиков нашего былого социалистического уклада «свобода»?

Много чего мы как-то легко разучились делать и так легко отказались от него. А ведь того не следовало нам делать. А мы что такие слабые, а мы что такие неумелые, или только китайцы да еще японцы и корейцы они и телевизоры, а теперь и машины, и даже самолеты произвдят? А мы? Лучше мне такой и такой философской емкости вопрос и не задавать, и никого из знакомых моих не спрашивать вовсе.

Так как та радиация для всех нас черная она обладает удивительным стохастическим воздействием на человека, малые её дозы стимулируют все жизненные процессы, а вот тот один и единственный её лучик, способен разрушить всего меня, как это случилось с Раисой Максимовной Горбачевой, вызвав острый и естественно не излечимый лейкоз.

– И кто, нас от того всего убережет? – не перестаю и спрашиваю я вновь и вновь сам и себя.

И я осознанно прячусь здесь на Тополевке хаилинской, я осознанно вью вокруг себя свой такой мягкий кокон шелковый, так как знаю, что человек, только в труде живет и он преодолевает, и еще, он достигает, и он затем уж точно возвышается над всеми преградами, часть из которых у нас такие рукотворные, а вот подвижки материковых плит здесь на моей Камчатке они могут быть, как спровоцированы внутренними земными от вращения причинами, так и внешними воздействиями, даже, теми же идущими из далекого космоса гравитационными волнами, которые мы открыли и услышали буквально вчера в феврале 2016 года, а предсказала их наша Цивилизация еще в начале ХХ века, когда Альберт Эйнштейн разработал свою теорию уникальную и универсальную относительности.

А Я только на каждой этой белой-белой странице спрашиваю себя об ощущениях своих, не устаю и спрашиваю я о тех всех моих впечатлениях, которые в те мгновения ко мне приходят и, даже позже, так как, когда на что-то смотреть долго и так долго, как и я смотрю на этот «Черный квадрат» Казимира Малевича, то даже, переведя свой взгляд на что-то иное и более интересное, и даже, цветное, возникает в нашем сознании настоящая иллюзия прежнего нашего восприятия, что и то первое изображение, где-то на сетчатке моей и в нескольких слоях её колбочек, и всех моих палочек на раз переместилось вместе с твоим бегающим от картины к картине взором, и теперь сам тот «Черный квадрат» он как бы мимо твоей воли и мим твоего желания перемещается, за моим взором и, как та космическая черная дыра он поглощает все другие звезды и даже другие красочные для меня картины, которые я бы мог еще видеть здесь в соседних залах в этой Третьяковской галерее, если бы не его супрематичная вся изначальная его магичность, которая как бы не привлекала теперь самого меня.

И я, возвращаюсь к самой цене предмета, к цене любого предмета и даже этой божественной магической картины, великой по своей магической силе и по своей универсальной смысловой простоте «Черного квадрата» Казимира Севериновича Малевича из того, его 1912 года.

Также, когда я одеваю на себя и на своё загорелое за лето тело раз за разом ту братскую гимнастерку и, передо мною в глазах моих сразу же встает цена тех блокадных и весомых для самой жизни 143 грамм хлебушка блокадного, которые случайно остались от умершей мамы и спасли её жизнь, как в дневнике, умирающей от голода Тани записано, что на Пискаревском кладбище хранится. И именно в этом, вся ценность самого бесконечного нашего Времени все же, донесшего чьи-то мысли и донесшего еще чьи-то записи те бесценные, то же ею черными чернилами писанными. И, в этом ценность самих Воспоминаний и всех дневников тех блокадных, и таких для нас бесценных, которые десять раз могли сгореть или на пожаре, а еще и утонуть в Неве при её весеннем разливе или в осеннем шторме на Балтике, или они те дневники могли быть использованы просто для растопки давно ржавой буржуйки коптящей, как и та лагерная топка коптящая в Маутхаузене, установленной трубою через окно со стеклом оклеенным зачем-то крест на крест. Как бы заранее зная, что и в этом доме будет и придет когда-то именно сюда сама смерть, и даже придет когда-то разлука, так как сам крест в моём пульсирующем сознании ассоциируется с тем безмерным Пискаревским кладбищем и со всей памятью нашей. Когда тем крестом, обозначается место, где люди по их земном упокоении были погребены.

И вот, понимаю я, что цена, и ценность его того «Черного квадрата» еще и в том философском осмыслении мною, смотрящим на него самого нашего быстротекущего Времени и естественно, всего нашего и всего моего, теперь уж уверен, бескрайнего камчатского этого любимого мною Пространства… Так как находясь здесь в Тиличиках на берегу безбрежного по просторам своим Тихого океана, я одновременно и одномоментно нахожусь и в своих родных Савинцах, и даже, там в Одессе на каком-то полустанке Вознесенск-3, и естественно, у старшего сына в его символическом для многих из нас в селе Солдатском, что на Белгородчине, и также, у сына младшего в Липецке, и даже, в этом номер №029 поезде скором, скользящем именно сейчас и шумя своими колесными парами по до как бы стеклянного отполированным до самого блеска рельсам стальным… И всё это, одновременно и во мне, и всё это то моё великое, и даже безмерное жизненное моё Пространство, которое меня всецело поглощает и одновременно еще, как оно меня, как здешний весенний туман обволакивает и буквально навеки поглощает…