Мои философские размышления здесь, на Камчатке. Том 3

– Ан нет же!

– А уж это говорит и о его изначальной духовной всей лени, и о настоящем не внимании к уважаемой всеми нами старости нашей и в частности, моей.

И снова, это именно потому, что он мне за обедом говорит он мне на полном серьезе глаголет: я хочу быть ни от кого именно теперь независимым. Чем он несказанно меня удивил и еще он меня же озадачил теми мыслями и желаниями его странными – ни от кого не зависеть.

– Желание его то похвальное.

– А вот философию мою любимую он и не знает, и не любит он её и, естественно, ни на аз не знает он, так как быть в нашем земном миру и здесь на Камчатке еще, и абсолютно независимым, и даже абсолютно свободным, да даже находясь там далеко на килпалинско-хаилинской Тополевке, как это тогда делал сам, знаменитейший из здешних людей нымылан Кирилл Васильевич Килпалин ведь практически и абсолютно невозможно. Потому, что он еще, как зависел от прихода той красной анадромной рыбы по весне, он естественно зависел, будет ли этой зимой здесь в урочище его куропатка и даже прыгающий через кустики его родной зайчик, и не будет ли какой-то у них всех эпизоотии среди той их популяции и даже, он зависел, а будет ли у него хоть какой-то заработок, как у здешнего охотника-промысловика, да и зависел он от заготовительных цен на то его ценное ии даже бесценное меховое сырье, которое он длинными вечерами и выделывает в своём холодном тополёвском домике заглубленном в землю эту богатую златом и еще платиной. Да и он зависел, будет ли мясцо этой умной дичи для пропитания семьи его многочисленной и найдется ли у него в запасе соль чтобы то мясцо еще и сохранить засолив в кадушечке, припрятанной в углу его же домика… Он еще, как зависел и от отсутствия деревянного подрамника, а еще он как зависел от отсутствия прочного холста и даже от отсутствия нужных ему художественных, довольно таки дорогих для него и для каждого творца масляных красок, как еще он и зависел от семейства здешней медведицы бурой камчатской – Умки Большой, которая, что не вечер по осени так и норовила со своими еще несмышлеными Вехом и Олелей все вешала у него с рыбой для них ароматной обобрать, где его почти готовая юкола висела всё лето на здешнем вывенском ветру.… А еще, он также зависел от своей Татьяны, так как душою своею был к ней давно так он платонически привязан и, даже зависел он от того художественного Совета Камчатского областного исторического и художественного музея, кажется так тогда он назывался, музея, который за его уникальную по колориту картину, выставленную в Суздале почти пол года по почте не слали ему те нужные ему 47 рублей и еще какие-то 32 копейки. И он так, раздосадованный в письме своём к той далекой только его Татьяне сетовал, так как куропатки мало, и зайчика этой зимой не так уж много, а он надеялся ружьецо на эти рублики прикупить, да еще новые резиновые сапоги, чтобы ему здесь обновить. А то в старых, все ноги у него каждую весну мокрые. И писал он тогда своим таким каллиграфичным почерком, что больше в долг не будет никому ничего продавать, а сам все картины спрячет в схроне в горе здешней Ледяной.

– И, спрятал он ведь их! – уверен в этом я.

– И, спрятал бы, если бы не те геологи, где и платину они разведали, и про сказочные аметисты от него же они первыми узнали, так как душа его здесь на Тополёвке его на распашку. А там и тогда, и усилий им не надо. Золото, он в горных напластованиях и все пятьдесят или даже двести тонн его здесь.

– Им и ордена, и заслуженный почет им за труды их!

– А ему? – у вас бы переспросил в очередной раз я. – Всего-то, тогдашних 47 рублей и еще 32 копейки за его неповторимой красоты картины те.

И, оказывается, не купи он те резиновые сапоги и тогда, именно на те оставшиеся 47 рублей и 32 копейки, то мы, понимаем, что и простуда, и жизни его нет, его самого в памяти нашей тогда ведь нет, хоть живи ты в Твери и в деревеньке заброшенной в Тверской губернии или живи ты здесь и на его сказочной Тополевке – где и простор для творчества его, и такое для мысли его раздолье.

А мы теперь-то понимаем, что он и я, и даже ты еще как зависим еще и от погоды здешней камчатской, так как вот в субботу 31 января 2015 непогода в Тиличиках и там за тысячу километров, и плюс сто километров такая отменная, а можно сказать и хорошая да ясная погода в Елизово и морозец градусов минус 15°С, а вот в воскресенье, понятно они те пилоты, о которых давным-давно, читая мне Коянто Владимир свой рассказ по их графику не летают, а вот в понедельник 2 февраля 2015 года, начался здесь снежок и даже дождик моросит, и так реконструированную этим летом взлетную полосу этой туманной поволокой заволокло, что ни зги теперь из окна аэропорта не видать. И понятно, в этот день недели все службы елизовские аэропортовские недолго и рядились, и уже в 10 часов 15 минут, объявили по радио отбой по всем местным авиалиниям. А уж другой связи здесь на Камчатке нашей нет и мы еще, как теперь вот зависим от этой такой «капризной» авиации камчатской и погоды нашей камчатской…

– Вот тебе и вся, и та полная наша зависимость, и даже полная его того молодого в 27 лет Филиппа его абсолютная только его вероятно уж точно от нас самих независимость.

– А Гайдар и моложе его, и в свои 18 лет целым полком командовал.

– Да недалеко, как в прошлом году, припоминаю здесь в гостинице с Хаустовым Александром именно со 2 по 12 февраля просидел, и не без пользы для себя, так как никто не отвлекал и я был, как бы все эти дни полностью и абсолютно «свободен» для творчества моего и такой еще как бы я и «независим», и, сложил по главам я, и по структуре книгу почти 469 страниц по бронхиальной астме, и подредактировал на раз её. Вот тебе и та наша зависимость, и даже полная, и абсолютная наша независимость от кого-то, и даже от чего-то.

– Мы живя в материальном мире и на невозможно быть нам в нём же чтобы абсолютно независимым, так как наша телесная материя нуждается в постоянной подпитке энергетикой, а это уже наша та зависимость от столовой и от продуктов всех, а наша душа, хоть я сегодня и отрицаю телевидение, а она нуждается в некоей еще и подпитке душевной, даже в эмоциональной и даже, в этой нашей нравственной и той со стороны даже, бомонда как бы оценочной. Так как вот знакомый мой врач, когда я однокурснику своему принес книгу свою с сыном младшим, писанную не один и не два года «Новые тайны и секреты лекарственных источников тихоокеанских морей и земли Камчатской. (Древние секреты чукчей – оленных людей и береговых коряков)» даже в руки её не взял, не то, чтобы посмотреть пару уникальных по смыслу и по содержанию страниц её или выстраданных мною к ней иллюстраций всех. И это, тот же оценочный жест лично его, тот особый жест отношения его и ко мне, как к человеку и как к коллеге, и как к творцу, и даже, к сыну моему, который его и не знает даже.

А еще, столько есть наших зависимостей и взаимообусловленностей в мире этом таком насыщенном на события и на все наши взаимосвязи.

– Её погоду здешнюю камчатскую мы, как академик Сахаров Андрей, говаривал, не спрогнозируем никак, а чтобы, живя среди людей и еще быть нам абсолютно независимым?

– Вот он игнорирует мои интересы, а его интересы и буду я еще считать для себя важными, и может быть как-то их для меня самого значимыми? – вопрошаю теперь я. – Да, никогда такому не бывать и не будет так! Еще как?

– И от дорог мы как-то зависим и даже от их отсутствия мы часто так же страдаем, куда-то опаздывая, и, понятно зависим мы от погоды здешней камчатской и даже, от всей здешней тихоокеанской, и даже от всех людей: творческие ли они или нет, поддерживают ли они тебя в данный момент или даже нет, завидуют ли они тебе и твоим всем творческим успехам, и всецело ли они увлечены тобой, и всеми твоими идеями, да начинаниями, как и у того Петра Великого и на Руси ведь самого Первого и, может самого прогрессивного, и такого первопроходца, открывавшего нам дверцу в ту и того времени такую просвещенную Европу, которая вот сегодня, а мы от неё теперь тоже зависим и она вся та Европа нам санкции объявила, нам запреты и препоны именно теперь она нам всякие чинит.

И вот, вспоминанию я того Петра Великого, который уже, будучи тяжело больным всё же снарядил сюда большую научную экспедицию, более 400 человек и все они сюда добрались, и не только Европу, но и саму эту землю Камчатку для России они в то время открыли и, застолбили они все землицы эти, что бы мы только сегодня этому радовались да обретали и, приобретали еще, и сегодня, и даже сейчас и ту же красную анадромную рыбу и треску уловистую, и ценную платину и желтое золоте, да никель и много еще чего.

Поэтому, мы даже от своих предшественников не свободны, и от истории нашей Великой тоже мы никак не свободны, так как она нас в себе полностью растворяет и еще, как бы она же нас поглощает, как и весь великий и безмерный, окружающий нас Космос, который одновременно он во мне и он в тебе, как бы отражается, как и вся наша Вселенная, и даже наша нас родившая Галактика, что Млечным Путем в семантике особой и моей зовется…

– И не ты, и не я первым её так назвал.

– И, может быть если я или ты тогда был, то она была бы названа по иному, так же и наша Полярная звезда, которая мерцает в том бездонном небе, где столько еще мириад никем не считанных до меня звезд и звездочек, а уж планет, как наша Земля, разве их кто-либо и сосчитал или сосчитает еще при нашем летоисчислении. И даже они, те звезды там, на небосводе этом, видимом мною абсолютно не свободны, так как есть еще и вся та невидимая нами так называемая всеми физиками черная материя, и даже та только ими звездами теми и ощутимая есть еще и черная энергия, и она невероятной мощности, и она невероятной протяженности бесконечной все гравитационные силы взаимного их притяжения и даже силы взаимного, как у недругов наших, некие внутренние силы взаимного отталкивания, которые действуют на них и влияют на все движение их по самому тому небосводу, который только я может, и вижу, и теперь его ощущаю один я из всей семимиллардной земной Цивилизации, так как я именно теперь так одинок, как и Федор Конюхов в его Тихом океане и как наш знаменитый и неповторимый Кирилл Васильевич Килпалин там на его Тополевке хаилинской. Они те далёкие звезды и те невероятные силы космические все те, да и вся материя вселенская так и таким образом между собой взаимодействуют и так они влияют друг на друга, что ни одна частица в том безмерном Космосе, оказывается абсолютно не вольна делать то, что бы ей сейчас вот так заблагорассудилось бы. Там, оказывается еще действуют такие мощные гравитационные силы, и еще такие мощные действуют притяжения и взаимодействия там действуют, что никакой их внутренней энергии никому не хватит, что бы там, на тех просторах своим веничком и сместить или переместить что-либо, и куда-либо, и даже, в иное место, так как всё давно и даже до нас самих там так всё заранее упорядочено, и, заранее правильно кем-то до нас самих было там миллиарды лет назад расставлено, а тот иной должен иметь такую силу и еще иметь такую мощь, что уж только наш Господь Бог с ним и сравниться может.

– А спрашивается: и кто это мог сделать, если не сила та Великая и сила поистине Божественная, способная, как бы одновременно и жизнь нам дать, и живот наш в один миг легко вот теперь забрать.

– Но это мои эти далёкие философские камчатские рассуждения, что юношество, оно такое вспыльчивое, оно так хочет вырваться из тисков всех земных и человеческих условностей, что полёт уж фантазии их не остановить ни мне, ни даже ни тебе…

– А вот я, так сочувствию твоему ближнему и земляку твоему, даже состраданию чуточку старшему, даже тому сопереживанию, еще как долго надо тех юнцов 27 летних мне и учить, так как ясно я вижу, что парень этот тиличикский Филлип не по годам, а уж очень он да и гонористый, не по годам, а еще такой необоснованно он в себе очень здесь со мною самоуверенный, и даже чуточку, вероятно, в чем-то такой он еще и надменный…

– Но, это его еще жернова жизни, и те тиски жизненных обстоятельств его не тёрли и, как те мельничные каменные жернова зерно еще, как надо между собою не перетирали они в ту жизни мелкую первого помола белую муку. Вот именно всё это, и твердые жернова жизни его и ждут, в ближайшем и в скором будущем, если он и далее будет желать ни от кого не зависеть и будет вот таким как ко мне черствым и таким же вот бездушным. Когда он будет искать себе работу, когда он будет, обдумывать за работой свою и даже всю никчемную жизнь свою долго-предолго в старости её сожалея как бы и осмысливать всю никчемность её.

– А он же, к своим 27 своим годкам даже ни одного курса, ни одного учебного заведения не завершил, хотя жил и работал во Владивостоке, где и Дальневосточный новый Федеральный Университет с иголочки сделан к тому мировому очередному саммиту и мог бы этот юнец, и еще не оперившийся паренек наш, если бы еще и хотел хоть что-то да сам закончить, даже, служа в российской армии, а сейчас есть такая возможность, и служить Родине, и одновременно заочно учиться. Но нужно, иметь то желание там внутри себя, нужно иметь стремление к познанию мира сего, а не к полной своей свободе от всех и вся.

– Как и у Кирилла Килпалина, его неистребимое желание, писать картины и быть людьми знаемым, и так ими узнаваемым. В нём творческое то его художественное начало именно оно не нуждалось в каждодневном подталкивании извне его. Он сам будучи там в его Тополёвке абсолютно свободным от всей нашей Цивилизации он знал, что ему поутру делать, как именно, это делать и даже, в какое время и даже когда ставить ли ему капканы на дичь, натягивать ли на реке сетку для ловли красной рыбы ил даже брать кисть и писать свои картины. И он, картины свои вдохновенные писал, и он сказки удивительные по смыслу и по своей насыщенности переписывал он и даже сочинял он, и еще, словарь нымыланский свой составлял, а еще желал он о зарождении жизни на Земле сам составить книгу как некий великий мыслитель земли этой Камчатской. Да и это ведь у многих в кровушке их. Вот земляк наш Игорь Иванович Сикорский, уехав в начале ХХ века в чуждую для других Америку столько лет там продуктивно творил, оставаясь в душе искони русским, столько летательных неповторимых машин он нам землянам создал, что ему и равных не было в мире во всём. А еще, и книги религиозные, и философские мировоззренческие сам он и не одну писал, а еще он и меценатом был, и даже, христианской веры своей храмы на той американской чужбине на свои деньги он возводил.

– Так не патриот ли он, не споджвижник ли он?

– И это, тоже лень его, – а я говорю и продолжаю я об Филиппе еще таком юном и таком еще не зрелом юнце еще и таком по характеру своему строптивом.

– Ну и что ж? Вывод, какой мой?

– Вот такая сегодня молодежь. Вот такая она сегодня до самовлюбленности ленивая и даже, в чем-то она еще и бесчувственная, и не только соплеменнику сумку помочь поднести ему до гостиницы из аэропорта. Вот такая теперь еще она и бездушная, и, естественно, полагаю, что и в чем-то, да и такая она теперь растет в чем-то там и безнравственная.

– Но это другого раза мой разговор.

– Но вижу я, что нынешняя молодежь теперь, и сейчас, чуточку и не удовлетворенная, и такая свободолюбивая она, полностью как бы еще и не зависимая, но еще такая незрелая, такая еще по-детски она теперь как бы я сказал инфантильная она и при этом, душевно даже до самой боли такая она еще и к другу своему бесчувственная.

Глава 106. А еще сегодня ведь идет война фармацевтическая, информационная, банковская война, пространственная и война дистанционная да даже компьютерная война

– И вот, внове возвращаясь я к основной теме этой части беседы моей длинной, мне теперь и сейчас важно, и даже более существенно, что она идет рядом с нами эта такая разная война: и фармацевтическая, и информационная, и даже банковская во всей моей сегодняшней жизни, на моём всём восприятии мира и окружения моего. При этом она сильно тревожит меня, она мешает спать мне, она вызывает тревогу за детей и за внуков моих, за судьбы их будущие…

– А теперь, еще та война их и такая пространственная, и даже, как бы дистанционная, и даже, эта компьютерная, и вероятно, вся электронная, и даже вирусная война… Лихорадка Эбола откуда-то из Конго, лихорадка Нила, что в древнем Египте, где пирамиды такие величественные, и даже, здесь дальневосточная геморрагическая лихорадка, и наш доморощенный энцефаломиелит в Сибири нашей предостаточно его, и много-много других страхов, и даже страшилок ждет сегодня всех нас…

И, как на джойстике из Лондона по Хорватии и в Боснии урановыми бомбами или высокоточным оружием и, летающими автоматами по Ирану или Ираку тоже бомбы их, не суть уж и важно им теперь… Важно, что смерть только на том, невидимом ими конце… А они те солдаты и сыты, и в комфорте и в благоустроенном городе… Важно, что он, с защищенного, заглубленного из лесу, из бункера, откуда-то наверное со штата Иллинойс, или с тихоокеанского ракетоносца, или с атлантической плавбазы управляет им и не слышит, да и естественно не видит ничегошеньки, кроме своего компьютерного монитора, да еще этого указующего курсора, бегающего по его мерцающему экрану…

– Да и, это теперь для меня не важно!

– Так как, это, оказывается, по их классификации, по их особому мнению и не война вовсе, а некое понуждение к миру или еще иначе, борьба с каким-то мифическим полосатым «колорадо»… Уже не человек я, а я просто «колорадо». Пусть я и россиянин, как любил Борис Николаевич Ельцин говаривать. А то, что у того «колорадо» есть свои дети, что у него есть свои внуки, а еще у него своя и любимая жена, свои такие престарелые и больные, и немощные у него родители, и даже, свои у него есть свои же целеустремлениям, своё земное его предназначение еще по потому по его божественному рождению на Земле этой круглой и одной, и, единственной для всех нас. Так он же и не человек вовсе, а просто он некий желтый такой вот «колорадо» он теперь и сейчас и для них!

И, стою вот теперь я как бы в пятнадцатом веке на Куликовом поле в Подмосковье, где идет война за землю и это не война, скажут те американцы, кто словцо подбросили и придумали такое компьютерно, как бы почему-то инертное, а только полосатой той георгиевской ленточки и «колорадо» ли они все погибшие и жизнь свою, отдавшие за нашу теперешнюю свободу, и за светлое будущее наше даже пусть и века, и даже столетия назад?

Настоящая война это, когда я вижу врага и я ясно вижу противника своего, когда я слышу его хриплое от кровушки дыхание прерывистое и я слышу его всю душеньку, и мой, проникающий до последней косточки истошный и барабанный крик в моих же барабанных перепонках почти, лопающихся от той нервной, моей сверх напруги боя этого не на жизнь, а на смерть и во имя жизни, когда вижу я его не человечий, а поистине шакалий вражий его оскал и, понимаю я, что если не я и не сию секунду его своим тяжелым обоюдоострым мечом и еще копьем острым в придачу, то уж он меня точно и наверняка пригвоздит к землице этой, такой здесь черной или даже этой подмосковной, к суглинку этому коричневому, где кровушка моя легко затем и растворится в землице этой, сокрыв все следы битвы той героической Куликовской и такой для всех нас теперь краснознаменной и даже исторической…

И вот я, так еще натужусь, и вот я вонзаю в тело его не возбоясь даже самого Господа Бога своё копье острое и вонзаю я меч свой по самую рукоять его обоюдоострый, чтобы быть на этом ратном Куликовом поле только Победителем (!), а одновременно быть тем не побежденным теперь перед врагом моим!

И, чтобы дети мои, и чтобы члены семьи моей большой жили, и я тогда понимаю, что вот жизнь моя ничто по сравнению с их будущими жизнями. И, я понимаю, что стоять мне здесь на землице этой, политой кровушкой другов моих до самой до погибели моей, но чтобы их стопа не стояла здесь и даже тогда! А вот врага на землицу свою эту пусть и нечерноземную никак не пропустить теперь мне, никак мне не допустить, чтобы я был еще и их каким-то желто-коричневым тем жуком, да и их еще безликим полосатым тем «колорадо». Пусть уж их кровушка орошает то поле моё черное для них пречерное с полутораметровым слоем чернозёма Савинское…

– И, если сегодня, сама война приобретает такую ту или иную семантическую многоликую наполняемость слова своего, нисколько и не меняя своей сути жертвенной, и одновременно героической, то и на, восстановленных в ВУЗах военных кафедрах надо нам учить по-другому, а не закрывать их те кафедры военные в угоду чьим-то OSCE из Европы их «свободной» безнравственным советам.

– И я сегодня рад, что вновь откроют те военные кафедры в ВУЗах в 2014 году, и будут, учить студентов начиная с 2015 года военному делу и разному, и еще на разных кафедрах… Естественно теперь-то я понимаю, что есть война и торговая, и нефтяная с газовой, и даже та атомно-энергетическая, и, понятно, даже психологическая, когда противника хотят еще так испугать еще и угрозами, как тем древним обоюдоострым мечом чтобы только к землице пригвоздить его…

Я был в 2009 году на учебе в Хабаровске, так там с Бурейской ГЭС электроэнергия в Китай идет дешевле чем собственному жителю из того же Хабаровского края. Это ли справедливо ли и это то же ведь экономическая война, но уже со своим родным народом? И вот, сам себя в очередной раз спрашиваю я:

– Не Березовский ли, не Бородин ли, такой любитель картин, так как нашли и под Санкт-Петербургом его припрятанный контейнер и с не одной ценной картиной в нём.… А цены им тем картинам и нет ведь сегодня…

– И, почему же та наша, братскому по крови одной народу по цене туманного Лондона, и ведь не качали в тот далекий Лондон, и не везли танкерами его в Лондон тот, а всего-то границу из Курской в Сумскую область перешла труба и сразу такова его газа того сибирского европейская их цена? Еще и говоря кому-то, что это и есть та рыночная его цена? И даже, такая усредненная и как бы она взвешенная его цена? Цена полной рентабельности или сверхприбыли нефтяных тех баронов? – спросил бы я.

Так как, это то же война двух их мировоззрений. Простого человека и человека, понимающего изначальную проблему, как таковую. Так как Премьер Министр любого государства после, прихода нового Президента в принципе не должен, как бы в своем креслице том тёпленьком и сидеть. А с другой стороны, он же человек и к богатству он не прочь прильнуть, и как, и тот американский Билл Клинтон хочется еще и легенький миньетик юной Монике дать бы ей, что бы где-то в темном коридорчике Белого Дома ей бы ему дать и еще, что бы бесплатно, а не за два миллиона отступных из зеленых долларов. И это теперь то понятно, и это так естественно, не только дать его той юной и, как бы в чем-то там вовсе еще неискушенной, чтобы ровно три года ей не стирать своё одно единственное подвенечное платьице этой Монике Левински, а и даже всей такой просвещенной, и еще такой демократической, столько на своём веку ранее, пережившей Европе в виде недавно сброшенных урановых бомб по мусульманской Боснии и таких же, чуть обедненных бомб урановых еще и сброшенных по славянской Герцеговине, и это (теперь кричу я!) после того их Нюрнбергского процесса 1945 года и на той же европейской землице в достопамятном памятном всем нам 1945 году, в великом году славной и безоговорочной нашей Победы и Победы нашего разума…

И вот, тот Билл их американский Клинтон тогда, давал его тот такой незамысловатой американский м…..т в виде бомб с обедненным ураном всей той древней и еще такой просвещенной Европе, которая и сама не прочь даже теперь вновь и вновь, попить нашей алой «кровушки».

– И вот, мне так теперь кажется, что тот взбунтовавшийся в своём творчестве художник Казимир Малевич, желавший для себя абсолютной свободы вовсе и не думал о тех всех великих и даже о таких могучих вселенских философских категориях, которыми живу я и теперь, которыми воспринимаю я весь окружающий меня мир, только преломляя его через ту свою призмочку здешнего всего камчатского и видения, и даже моего нынешнего понимания всего, когда ты еще так защищен самим этим невероятным земным расстоянием в 8753 километра, или в все 8 753 000 метра, что никакая их хоть фосфорная бомба и никакая их самая опасная инфекция пусть, и та африканская, пусть и Эбола лихорадка сюда не долетят и, естественно, что они к нам не придут.

– И вовеки, и пусть будет так – аминь! Свят! Свят! Во веки свят, свят и аминь! Воистину правда моя!

– И мне теперь ясно и мне теперь понятно, что он тот далекий от моего сегодня Казимир Малевич, вероятно, не воспринимал и сам мир теми особыми человеческими категориями, которые и составляют именно теперь сущность всю мою, так как и выстрадал ранее я много, и выболело в сердечке моём за эти года так много и разного, да и давно я понял сущность жизни всей многогранной, жизни нашей многоуровневой, жизни сложноорганизованной этой нашей земной.

– Давно я понял и давным-давно осознал я, что часто и чаще человеком движет что-то глубинное и даже, может быть некое плотское, что-то поистине животное, такое глубинное и даже в чем-то даже то искони каменно-пещерное, что у современного цивилизованного и воспитанного, окончившего не один ВУЗ человека должно было бы нисколько наружу и не выпячиваться, а только будет прятаться куда-то туда поглубже и вот оно, и под невероятно дорогой костюм французского модельера Кардена и даже, бесфамильного теперь итальянского модельера сегодня от меня прячется, и даже, может быть он прячется от меня и сегодня под черную-пречерную рясу монашескую, долго по утрам, молящегося римского монаха, или под их американскую белую ту, как пирамида Гизы просторную ниспадающую складочками своими накидку кук-лус-клана, и даже, недавнего американского или английского кровавого рабовладельца и, одновременно скрытого от меня их ряженного их всего масонства, и даже, того же, того древнего арийца, как бы и, покаявшегося тогда на плахе в Нюрнберге и по непонятым мне «гуманным» не ко мне самому их тем законам, избежавшего той скользкой виселицы или даже ранее, еще до Суда того Праведного, сумевшего поднырнуть под толстые льды Арктики и, уплывшего на подводной лодке и, спрятавшегося где-то там в той непроходимой сельве Бразилии, где туземцы обитают. а для меня все они голые или даже в знойных степях Южно-Американской Аргентины из их Южной Америки и теперь такой свободной от памяти моей.