Мои философские размышления здесь, на Камчатке. Том 3

Мои философские размышления здесь, на Камчатке

Том 3

Александр Северодонецкий

© Александр Северодонецкий, 2025

ISBN 978-5-0068-9236-1 (т. 3)

ISBN 978-5-0068-9237-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

И, как всегда и, прежде всего, всё это посвящается той

единственной, которая с таким трудом, страдая от

меня же токсикозом, выносила меня под грудью своею,

которая в муках меня еще и родила

и, даже в долгий земной путь-дорогу собрала.

Ей, матери моей единственной, Евфросинии Ивановне и

незабвенной моей бабушке Надежде Изотовне

(Науменко, Якименко) Кайда, и деду моему Ивану Андреевичу

Якименко, не вкусившего все радости земного бытия,

одновременно и, понятно жене моей любимой Наталии

Васильевне каждое её слово, каждая мысль их здесь и,

естественно светлой памяти отца её, Василия Марковича Сущенко,

пережившего весь ужас того их Маутхаузена

о котором многие из нас давным-давно, может и забыли, где

квадратная топка раскаленной от горя печи и её

особая желто-пламенноя и по особому черная

пустота от сажи была уж наверняка тем и тогдашним мерилом

всей жизни земной нашей, моей и естественно твоей и

понятно его отца, деда и, понятно даже прадеда и всех их, как

родоначальников естества и рода большого нашего.

Дисклеймер

«Данная книга является художественным произведением, не пропагандирует и не призывает к употреблению наркотиков, алкоголя и сигарет. Книга содержит изобразительные описания противоправных действий, но такие описания являются художественным, образным, и творческим замыслом, не являются призывом к совершению запрещенных действий!

Автор осуждает употребление наркотиков, алкоголя и сигарет!».

Глава 1. КРАТКОЕ АВТОРСКОЕ СЛОВО В ПОСЛЕДНЕМ ТРЕТЬЕМ ТОМЕ

Это философские размышления автора, стоя у супрематичной картины Казимира Малевича «Черный квадрат» о всей нашей жизни, о нашем космическом бессмертии и о земной конечности, а также о памяти о нас.

Понятно, что из сегодня ценить и оценить тот из 1912 года супрематичный «Черный квадрат» Казимира Малевича и трудно, и невозможно, так как прошло столько Времени, прошла целая Эпоха, прошли те вселенские сдвиги целых социальных пластов всей земной Цивилизации.

И Большое Время и менялись не только мы, но и менялась, что вся наша Вселенная – она ускоренно расширялась, и Пространство наше преображалось, а вот наша память сегодня выхватывает из Истории некоторые штришки, и акцентирует внимание читателя, что мы живем, и мы развиваемся, и мы мужаем и растем как малыши, как те наши любимые внуки. Да и обыденные оценки наши Всего и Вся при этом кардинально меняются, то что вчера было важно и актуально, и ценно, оно сегодня не значимо и не так оно ценно.

Это философские размышления автора, стоя у супрематичной картины Казимира Малевича «Черный квадрат» о всей нашей жизни, о нашем космическом бессмертии и о земной конечности, а также о памяти о нас.

Понятно, что из сегодня ценить и оценить тот из 1912 года супрематичный «Черный квадрат» Казимира Малевича и трудно, и невозможно, так как прошло столько Времени, прошла целая Эпоха, прошли те вселенские сдвиги целых социальных пластов всей земной Цивилизации.

И Большое Время и менялись не только мы, но и менялась, что вся наша Вселенная – она ускоренно расширялась, и Пространство наше преображалось, а вот наша память сегодня выхватывает из Истории некоторые штришки, и акцентирует внимание читателя, что мы живем, и мы развиваемся, и мы мужаем и растем как малыши, как те наши любимые внуки. Да и обыденные оценки наши Всего и Вся при этом кардинально меняются, то что вчера было важно и актуально, и ценно, оно сегодня не значимо и не так оно ценно

Глава 101. О нас и о нашей зависимости, и о всех наших неких современных зависимостях

А мы с вами еще зависим от тех социальных подачек, которые столько бюрократов их нам из своих рук, как бы и подают, что можно было бы и отменить их полностью, только платя сполна за работу нашу, сократив тем самым всю ту бездельнящуюся бюрократию, сидящую на всех наших же пособиях, на всех наших же процентах от них, так как минимум десять, а то и более процентов ведь тратят они на себя любимых.

Да их, как, к примеру, Иосиф Сталин послать бы их в тот дремучий лес, чтобы сучья и ветки в стороны там летели с вековых сосенок, да норму дневную им бы кубов по пять за ту без жиринки пайку баланды бы под вечер. А еще, чтобы ночной и ОМОНа шмон им там еще устроить. А еще бы им ту такую раннюю побудку, а еще всю рванную ватную ту еще фуфайку без всякого утеплителя.

И, понимаю я теперь, что мы зависим еще, как сам её получил и от пенсии мизерной мы с Вами все зависим, и еще, как в картежном преферансе от «судьбы», которую как бы сами и строим, мы также зависим.

А вот, он бы сам тот депутат любого созыва нашей «мудрой» Думы, который такой двойной пенсионный закон принимал и, попробовали бы на ту средне российскую пенсию прожить им всем, когда уж и по возрасту, и по здоровью твоему никакой у тебя нет возможности работать, а еще и чтобы тебе в старости еще и заработать, и накопить в их карманном надежном том московском Бородина с Лужковым «Московском» или вовсе по другому «Московия» в их карманном банке.

И еще, разве тот Бородин или тот же наш и их московский Лужков един, разве каждый из них один одинешенек, и тот же Березовский, и много-много таких, как все выше мною перечисленные…

И уж, понимаю теперь это всё я не от самой фамилии их всё зависит, а от самого того времени в котором я живу и творю я, да и ты мой внимательный читатель…

И, когда его почти личный банк был бы тот, и лично твой, с которого ты легко четыре миллиарда, а не четыре ведра картошки, как сосед и ему дал Суд наш справедливый реальных четыре года, за каждое ведро по годику в 365 деньков каждый, больше чем там картофелин в том сворованном им ведре и еще, один високосный год в 366 дня прибавили, а каждый день там за колючей проволокой, как и у того Ивана Денисовича, как и у того знаменитого Александра Солженицына его автора, который всё то Гулаговское г… но именно на своей шкуре и сам он знал цену тому каждому, а еще и лишнему высокосному нашему деньку, состоящему буквально, а не фигурально уж из 24 часиков и стольких-то еще минуточек, кажись 1440 минуточек потому, что по математике точно и уж верно 24 х 60 = 1440 минут, а в том часе длинно-предлинном, как полной бездны в том супрематичном «Черном квадрате его Казимира Малевича, таком магическом и одновременно супрематичном квадрате» и в его особой мифической не выверенной самим автором и еще и художником квадратуре.

И, как же нашему бедолашному пенсионеру быть тогда, когда те кровных четыре их миллиарда тот банкир легко на своём, стоящем давно под парами в аэропорту во Внукове чартере, увез в их туманный демократический и цивильный только для наших воров Лондон, который с такими деньгами, как и у Бориса Березовского, будет и по-европейски демократично опекать их полицией, и абсолютно нравственно, защищать в их полностью «свободном» именно от самой совести лондонском Суде и в таком еще для них для всех наших воришек «не подкупном».

– А кто же, и какая пенсионная система защитит и защищала ли, тогда в 1945 и позже моего старшего и среднего брата Бориса и брата Ивана, не получающего ни дня свою пенсию по потере родного его отца, кормильца его, так как и похоронка не вовремя самому адресату пришла, и его свидетельство о рождении только в своем отроческие в 16 лет он мой средний брат Иван получил, да и не принято было (стыдно ведь!?) за пенсией-то им самим обращаться, так как и все до едина на улице все знали, так как все селяне понимали, что ведь всем в селе их Савинцы после той кровопролитной войны трудно, ох как трудно в тот 1945 год и, особенно в голодный и памятный своим голодомором в 1947 году, когда босыми ногами и колосочки они дети войны собирали по морозцу, и с голоду на полутораметровом черноземе, как бы умирали неведомо и почему, и невесть, как тысячами, если не сотнями тысяч и никакая их та лондонская и английская или их США демократия, и никакая их мифическая свобода, завоеванная дедом их и моим в далеком в 1918 году и завоеванная отцом их стрелком полка №799 в 1944 году, от ран, скончавшимся 2 апреля 1944 года им не помогала и не помогали им тогда.

И сегодня в памятном нам всем 1947 году, слово ведь придумали понятно не в народе – голодомор.

– Что же оно наяву и, что оно сегодня для всех нас и что оно значит, как его из сегодня мне еще и понять их тогда, как ощутить их то братьев моих голодное, и их моих двоих братьев старшего Бориса и среднего Ивана голодное их в 1947 года детство…

И не их вина, что не смогли они писать, как я эти философские наполненные особым смыслом строки, и даже, не их провинность, что они с трудом преодолели оба то, только их трудное Время взросления, что еще и выдюжили они тогда, и выжили по воле самого рока оба брата мои и теперь они только мои и для меня значимы и так они для меня ценны.

– И, брат мой старший брат Борис, и мой средний брат Иван помогали мне все шесть лет, покуда учился я, покуда на ноженьки свои так долго становился я…

– А не участь нельзя стать нам сегодня на ноги.

И вероятно, прелесть всего Времени моего и их братьев моих, что оно то Время ведь действительно было, что оно то Время их и моё ясно и даже, навсегда если не навеки, отразилось в сознании моём и, теперь то, уж точно знаю я, что ту братскую Бориса моего гимнастёрочку светло-коричневую и такую теплую армейскую, я никогда бы не променял на тот черный его Малевича Казимира супрематичный «Черный квадрат», столько бы он миллионов их американских долларов, европейских евро или даже английских фунтов стерлингов не стоил бы на любом их хвалёном аукционе-то.

– Голод!

– Голодомор 1947 года.

А рук, работящих и сильных, да и взрослых ведь после той войны в деревнях практически тогда и не было!

И вот, спрашиваю я:

– А не наша ли там кровушка изначально их ту генетику внесла изначально и сложила она её?

– А не наши ли деды и все евреи СССР туда, увезли бесплатно все свои лучшие мозги и руки свои такие работящие?

И я бы, именно сегодня заставил бы за каждую, полученную ими нашу советскую стипендию полновесно вернуть и даже отработать где-то там не в их Мюнхене, а у нас в том моём таком теперь солнечном Магадане, где в стройотряде я и в 1974, и в 1975 году работал я, и где я, видел и ту Солнечную их магаданскую долину, и энергетическое сердце их магаднское Аркагалык, и видел еще я золотоносный Сусуман, и даже их колымское сказочное необозримое по синеве своей Синегорье, со всеми трассами современными, Колымской теперь в народе зовущейся…

– А сколько же белых наших ЗЭКа косточек там вдоль неё, – спросил кого либо я теперь, обогащенный всем моим знанием и опытом моим, – а сколько рабского того их ГУЛАГа и ЗЭКа подневольного труда именно там в той дороженьке вложено и положено?

А те с Бородиными и с Лужковыми, у которых их карманный банк «Москва» или «Московия», как пузырь мыльный от легкого ветерка лопнул, и тебе всего-то по страховке полагается только 700 тысяч рубликов и больше ведь ни копейки из всех твоих сбережений в нём, и не более.

– А, остальное?

– И, стоит ли откладывать мне сегодня на ту их накопительную пенсию, если инфляция и стоит ли мне еще, и на будущее теперь копить? Когда внове пенсионный закон в какие-то баллы без моего ведома они взяли, как и тогда в 1947 году у братьев моих родных и всё переделали?

А мы ведь знаем так хорошо, что всё наше и твоё будущее по-сахаровски категория такая еще неопределенная. Как это часто любил говорить физик и теоретик и даже великий практик Андрей Сахаров, и он на все 100 процентов, вернее на все 200 процентов, а то и на все 300 процентов был ведь тогда прав!

Ведь, только он мог всё это просчитать и предвидеть, даже, не будучи болгарской, ясновидящей Вангой или нашим московским экстрасенсом в этом году так рано почившей знаменитой Джуной… Так как сам взрыв и атомной, и даже водородной бомбы, после его начала, это что-то само по себе неуправляемое его творцом и его создателем, и даже его зачинателем, это уже неуправляемая та по-космическим по её меркам особая взбунтовавшая своей энергетикой неуправляемая нами сингулярность самого неведомого ранее нам вместилища самого атома и это всё, и вся сжигающая субстанция.

– Именно так и наше будущее.

– Оно слагается из стольких компонентов часто нам понятных и ясных, и со стольких же не знаемых нами и даже, не ощущаемых доселе нами компонентов, что рассчитать даже самому талантливому физику, или учесть их все социальные всплески, будь ты сегодня даже Карлом Марксом или Фридрихом Энгельсом, который и финансировал того первого в мире марксизма-ленинизма теоретика, ты ничего уж наверняка там не спрогнозируешь. Но если, ты не будешь учиться, если ты не будешь каждодневно, совершенствоваться, то вообще ничего не будет тогда да и со временем, ведь и тебя самого, и не станет.

Так как и наш корякский, и наш камчатский знаменитый и многими не признанный Кирилл Васильевич Килпалин на своей уединенной хаилинской и на его олюторской заинке, не пиши он на своей Тополевке картины или не пиши он все его сказки, не мечтай он так страстно, то, что бы он из себя для нас всех представлял бы и, знали ли бы мы сегодня его.

Те же их европейские и нынешние из марта 2016 года США санкции торговые к нам. А может, это своевременно и вовремя, и к себе, и еще по себе? Сегодня сама просвещенная и самая та такая холёная Европа это уж как никто другой на себе и ощутила. А еще и будущее отключение их межбанковского Sfiffta, это удар одновременно и по нам, и также удар их по себе. Тут уж действует та древняя философия как сама наука. Будут выработаны другие и иные обходные пути, будут отработаны альтернативные способы нашей шахматной неординарной как бы типа сицилианской как в шахматах защиты!

– Но?

– Именно это, но?

– Когда?

– Кем?

– В какие сроки?

– И при моей ли жизни?

– За какие и, самое важное, за чьи же денежки и за наши ли рубли ли?

– Если за мои?

И только после всех моих этих многозначительных вопросов следует троеточие, так как и пенсионная реформа нас ждет и возраст пенсионный они нам в этом не сомневаюсь я увеличат…

– Она за чей счет и для кого?

– И, когда ту накопительную часть заморозят на неопределенный срок именно у меня и почему?

Тут и подумаешь, вступать ли мне самому в то их софинансирование своей пенсии, и тогда ты поразмышляешь, какая будет выгода именно тебе?

– А вот будущее, говорю повторно я тебе, – категория неопределенная! – это ведь Сахаров Дмитрий сам нам об этом сказал.

И внове сан не раз и не два раза вспомнишь и Андрея, и того физика теоретика Сахарова!

– И, когда твоим трудом заработанное, что ли и ему Бородину отдать?! – спросил бы я. – Вот мудак-то!

– А где же доблестное следствие, – спрашивая внове я, – как тогда и мой в памяти моей экскурс по Времени, как у Дзержинского или у того известного по книжкам у Ягоды с Вышинским, а где же наша современная буквально всё, «видящая» прокуратура, как у них, да еще и такая не коррумпированная и даже она у нас такая ведь беспристрастная.

– А где же они все власть предержащие?

И вот, мой этот вопрос, понимаю еще долго остается и останется без ответа. И мой этот вопрос, остается безответным, так как и финансовая разведка, и даже контрразведка с его могучим ГРУ или современным СВР и, почему они там, в НБА могут всех слушать, а мы, разве не на том их техническом уровне или у нас мало магнитофонов тех и мало у нас накопителей памяти? Вот так у себя под носом и проморгали, и всех их я бы отослал сегодня и сейчас в далекий, как поется в песне: …«поеду я в Магадан»…

А от себя бы добавил я: …«еще может быть и туда, на далекий их магаданский энергетический Аркагалык»

– А где же хваленный израильский Моссад, – внове спрашивая я тебя, – почему мы его не испросили помочь, если самим уж так невмоготу, если сами мы такие сегодня немощные. И, почему же не стыдно за того обнищалого и как та курица ощипанного перед варкой на суп и еще обобранного нашего беззащитного и одинокого российского пенсионера?…

– А может они и вовсе не хотят или даже они не желают?…

– А может, они все копят те миллионы долларовые и такие зеленые на этот супрематичный «Черный квадрат» Малевича Казхимира, чтобы его на том лондонском аукционе прикупить хоть когда-то?

– А может, кто-то и не разрешил им, заводить те уголовные дела, и делишки на всех долларовых и миллионеров, а еще и миллиардеров? – уж теперь после прозрения моего спросил бы я кого-то.

– Так того, кого-то за его шкирку, чтобы такой закон в Думе нашей подписал и еще он, издал тот заинтересованный депутат, чтобы тогда после того закона ни один рубль и уж точно и наверняка ни один Бородин, и заранее, и даже опосля, и ни один, чтобы от нас он не смотал, а не, как говорят сами уехал, как и г… но оно плавает по морю, а моряк ведь по нему по морю ногами своими ходит, хоть и вода это, чтобы те, за неприступную для меня и для многих, как и вот я уже 65 скоро и за их ту неприступную без Шенгена их, за европейскую их границу ни шагу и даже ни разу в жизни…

Именно при таких условиях во всех нас будет равной и свобода и даже, равной та наша и еще и их английская преславутая для каждого из нас демократия, когда их индийскому рабству сто, как и этой картине с её кракелюром вековым «Черный квадрат» Казимира Севериновича Малевича, если не все двести лет, так как отсчет их рабству, каждому понятно ведется он не с 1912 года надо мне начинать, и даже их Антанте той из моего и моего деда кровушки той красной из памятно и врезавшегося в мою память 1918 года, когда он за ту гашу родную савинскую черную землю отважно сражался и сложил тогда свою он жизнь.

Глава 102. Памятный списочек А. С. Пушкина

– И, почему же Пушкину, тому далекому от нас сегодня Александру Сергеевичу в молодости в долгах, как в шелках, вопрошаю я своего читателя внимательного, – было важно и ему было существенно тогда составлять и составить тот заветный списочек, тревожащий наше восприятие мира и сегодня из 2016 года, когда его списочку тому аж 309 лет… Даже маленькому ребенку и тому ясно, и так теперь понятно, что, только трудясь можно их те свои долги даже и карточные, и вернуть, и даже их как-то ему отработать, хоть своим умом, хоть своим остро отточенным пером, излагая все их мысли свои и рифмы свои на чистую и ту как наш камчатский снег на иссиня-белую бумагу, разве только поля, украшая теми волнительными волос их побелевшими теперь от времени их и его восприимчивыми к страстям человечьим завитками.

– И уж тогда, наверняка, никакой цензор не соизволил бы и не мог бы, остановить все его те шальные, обуревающие его по вечерам, а может и рано утром мысли, чтобы еще и как-то остановить весь его творческий полет и еще, свободный полёт его фантазии, даже, когда он, невесть почему, и для кого, сам составлял тот свой списочек из 113 или даже из 133 его личных душевных побед, и его памятных для него встреч, так как они и каждая в отдельности, и они все вместе, даже в их последовательности, и в очередности были для него так еще важны, и так они ему значимы, только для него одного… И мне, теперь не важно, кто из них был и кем, и даже это было ли магическое число 113 лиц или даже особое по масштабу побольше аж на два десятка 133 девичьих его лиц, и которая или который из них до самых до сегодняшних дней нами так и не расшифрован, до сих пор и был им спрятан или спрятана под простой и той не первой буквой русского алфавита Ч… И он или она обозначен им Ч.

– Эврика!

– Да, это же просто Человек (!), которых он на своих путях-дорожках, которыми он не один день шел по нашей матушке России, встречал и повстречал так много, которых он с самой юности своей изнутри хорошо знавал, даже, с той особой поры, осознания еще и себя неким, и Неповторимым тем земным, и тем приземленным Человеком и даже Человечком, так как уж он много на пути своём и многотрудном, и одновременно таком коротком, повстречал их тех Ч. и настоящих Человеков, кто ему по жизни помощь оказывал, кто плечо своё, как друг ему по жизни его подставлял… И это то тоже Ч. и это тоже только его Человек. И вот, если бы на его пути не та дуэль его и не та коварная, и не та шальная летящая пуля от Дантеса, то мы бы еще много и так много прочли бы, и много мы бы узнали бы что-то новое и лично его особое видение того его земного бытия и даже всей истории нашей русской, через его личное уникальное только его видение и его стихотворное его восприятие такое объемное и такое уникальное, так как и он, одновременно он и Ч., и Человек, и поэт он ведь одновременно…

– Да, и понимаю я, именно теперь и списочек тот его бы и те Человечки еще, как бы дополнили, как и у самого команданте всей той «свободной» Кубы Фиделя Кастро, который вышел в чьем-то там списочке на самое первое место в мире, и у многих-многих других, знаемых нами и, живших даже среди нас и впереди даже у того же китайского лидера Маудзедуна, которые управляя миллионами, а он даже миллиардом тех Ч. и Человечков уж не могли от того сладенького их женского пирожка, чтобы чуточку своими пухленькими пальчиками, чтобы еще и не отщипнуть, чтобы и не поласовать им тем «пирожком сдобным», так как то для иного из нас видимая им черная-чернота супрематичного «Черного квадрата» Казимира Малевича она одновременно и супрематичная, и одновременно она по-космически такая безграничная та непознанная нами чернота, а сам природный хомминг, он этот камчатский и красно рыбий, и даже весь тихоокеанский он, оказывается и всем им, властителям миллионами и властителям миллиардов он, и им свойственен, и даже им он от изначальной природы их им присущ, какой бы безграничной властью они не обладали, какими бы, скрытыми талантами они не владели, даже с рождения своего…

И уж, когда сама история их, выплеснула на тот пенный гребень самой истории, то уж и, удержаться им на нём ох, как и трудно, и еще как сложно именно там на их на высоте… Так как те волны истории нашей, они напирают на нас с такой невероятной силой и сам шторм исторический их так еще раскачивает, что удержаться на той вершине, не вкусив сладость той белой пенки, как всесильный Берия наш, владевший при жизни всем ГУЛАГом или тот же Сталин наш хоть раз попробовав, всех сладостей и всех прелестей безграничной уж их, это точно, личной свободы и действительно по космически безграничной их власти над людьми и теми единицами обозначаемыми как у А. С. Пушкина Ч. и теми Человеками, и даже над Королевым Сергеем ох как же им и трудно, осознать всю ответственность и всю тяжесть той их невероятно тяжелой ноши, и безграничной власти именно их, а еще и ответственности их не перед нами.

– А уж лучше по-моему быть бы им монахами-схимниками, быть бы им теми отшельниками, находясь на том гребне истории ох как трудно, да практически и невозможно, так как сама власть их и их неимоверная сила власти, она меняет и их, видение всего, что их окружает, и она меняет само окружение их под невидимыми лучами их безграничной власти меняет всё их часто безнравственное поведение, легко и часто будучи «зачарованными» как те внутриатомные цветные первичные частички вещества, смирившись с их безграничной властью, соглашаясь играть и подыгрывать им именно в такие их властные игры, которые ни один фантаст и, придумать ведь не сможет, когда он захочет сам написать историю самого Лаврентия Берии, а еще того для кого-то «справедливого» судьи Вышинского или «всё знающего» генетика Лысенко, или даже, исторического полководца из начала нашего тысячелетия Александра Македонского, командовавшего не одной тысячей воинов своих и, видящего, как те каждодневно гибнут сотнями если не тысячами на глазах его, и даже, верный Брут покидает теперь его или той же, теперь для всех нас сказочной, так как прошло наверное все две тысячи лет Египетской царицы Клеопатры, способной любого из смертных, приказать и, замуровать в те египетские высокие пирамиды уж не на годы, а на все тысячелетия, а то и самого божественного Геракла, слепленного теперь из гипса или вырезанного автором в самой горе из белесого блестящего мрамора тем же великим и ни разу не повторенным Микеланджело…