Детство, школа, институт. Воспоминания

– То ли Вы знаете, то ли Вы не знаете…

Немного помолчал и ПОСТАВИЛ ТРОЙКУ!! Я был абсолютно счастлив. Никогда ни до, ни после, тройка не приносила мне столько радости. Сессия сдана без пересдачи, и родители приехали. Сколько же сразу всего хорошего!

Окончился второй курс. Вернулись родители. Жизнь заметно изменилась.

Но до этого после первого курса была целина. В 1958 году, по окончании первого курса, нас почти на два месяца отправили на целину. Мама, которая всегда приезжала из-за границы на все лето, собрала меня в дорогу: телогрейка, спальный мешок из ваты, что – то еще. Не так уж много, брать с собой много было не принято, и неприлично. Ехали мы в западный Казахстан, как выяснилось, не на уборку зерна, а на уборку сена. Приехали на какой-то полустанок, нас погрузили в кузова полуторок и повезли на центральную усадьбу совхоза, или «централку». На централке разбили на две примерно равных группы, добавив к ним несколько девушек из московского медучилища. Нашей группе достался один парень – Коля, обе девушки, Соня и Римма, попали во вторую половину. Нашу половину снова погрузили на грузовик и отвезли на полевой стан, километров за 15 от централки.

Полевой стан – это вагончик типа плацкартного железнодорожного и большая армейская палатка, вместившая нас всех (разумеется, спали на земле в спальных мешках) в голой степи. В вагончике жили тракторист Лукеш с беременной женой-поварихой. Работы были такие: к трактору прицеплялись механические полукруглые грабли с шириной захвата – метров десять. На граблях на металлическом сиденье восседал помощник тракториста. Перед трактором с такой же шириной захвата шли ножи, приводимые в движение от трактора. Они скашивали траву. Полукруглые грабли собирали скошенную траву в валки. Когда грабли наполнялись травой, помощник рычагом поднимал зубья, и трава сбрасывалась ровным валком. В возвышенных местах трава росла редко, валки набирались медленно. В немногочисленных низинах валки приходилось сбрасывать через несколько метров. Я подробно рассказываю об этом потому, что провел на граблях немало времени. В траве кишели гадюки. Они накалывались на грабли, и к вечеру мы на граблях обычно привозили несколько гадюк. Палатку от гадюк мы окружали толстой лохматой веревкой. Это помогало – ни одна гадюка за все время к нам не заползла. На граблях я сидел недолго. Основную часть работы – скирдование – я выполнял вместе со всеми остальными ребятами.

Скинутые граблями валки сбивались тракторами в кучи по нескольку ближайших валков. Из этих куч руками с вилами формировалась скирда – в идеале метров трех в ширину, метров 7—8 в длину и метров 2-х с половиной высотой. Эти скирды постепенно слеживались, и зимой их просто окружали по основанию канатом и волокли к коровнику. Вот и все.

Первую скирду мы ставили в восьмером в течение всего дня. Потом, глядя на нее, Лукеш долго хохотал. Недели через три мы уже вдвоем за день ставили две скирды. Поначалу очень болели руки, причем не столько мышцы, сколько пальцы. Утром просыпались со сжатыми кулаками. Разогнуть их не могли, одной рукой от другой отковыривали по одному пальцу. Вот и вся работа – две скирды – и домой. Реально с утра до вечера, с перерывом на обед. Ни завтрака, ни ужина я не помню, а обед забыть невозможно. Повариха знала только два блюда: что-то вроде щей с бараниной и каша с бараниной же. Для этой цели привозили на стан живого барана, при нас его резали, разделывали, и кормили нас до тех пор, пока в мясе не заводились личинки. Тогда мы скандалили, и нам привозили нового барана. Раз в две недели нас возили на централку мыться в бане. Пригонялась большая телега, или арба. Набивалась сеном. В телегу впрягался трактор и вез нас на централку. Мы практически все курили. Ни сигарет, ни папирос не было, курили самокрутки с махоркой. В одну из поездок в сено попал клок тлеющей махорки, арба загорелась. Мы-то все быстро выскочили, а арба сгорела. Хуже того, вокруг по степи стал во все стороны ползти огонь. Мы не успевали тушить. Тракторист быстро съездил на стан за плугом и опахал горящую арбу. Огонь был остановлен. От арбы уцелели две оси с колесами. На них положили бревно, мы уселись на него, ка куры на насесте, и поехали дальше. На централке я ночевал у незнакомого, но гостеприимного тракториста. Спал я плохо – ворочался и чесался. Видел, как жена тракториста каждый час подходит к младенцу, спавшему в кроватке, и наклоняется над ним. Утром мы собирались на прудик на рыбалку ловить окуней. Я спросил тракториста, что его жена делала возле младенца всю ночь – «Клопов снимала».

Хотя кроватка стояла ножками в тарелках с водой, клопы нашли выход: они забирались на потолок над кроваткой и пикировали на ребенка. А говорят – «безмозглые насекомые!».

Вскоре нас отвезли на зерно. Урожай был плохим – колосок от колоска отстоял на десяток сантиметров. Но зато просторы! И на сене, и на зерне мы видели лишь бескрайнюю степь без единого деревца. На зерне нас поставили к бункерам комбайнов. Комбайн не только скашивал хлеб, но и очищал зерна от плевел, и поэтому имел два бункера. В одном накапливалось зерно, которое ссыпалось в подъезжавшие машины, в другом – ость, которую надо было разравнивать вилами и сбрасывать полный бункер на землю. Вот у этих бункеров нас и поставили с вилами. Сразу стало нечем дышать. Ость забивалась в рот и в нос, вызывая кровотечения. Мы закрывали, как могли, лица майками, но это мало помогало. Кроме того, перед нами был железный бункер, а сзади – хилое ограждение. Почва была неровной, комбайн немилосердно швыряло. Короче, когда комбайны прибыли на стан, Алик Павленко не смог спуститься – ему разбило колени. Все были окровавлены. Мы взбунтовались и заявили, что завтра никуда не поедем. Поднялся хай. Приехал парторг совхоза. Выслушал нас, посмотрел и сказал: «Правильно ребята, нечего вам тут делать». И нас снова отправили на сено.

Наконец, закончилась наша целинная эпопея. Все остались живы-здоровы. Всем вручили по книжке с памятной надписью. (Тем, кто был на зерне, давали медали «За освоение целины»). Последний вечер на централке. Концерт. Мы, конечно, подвыпили, но не очень. Парторг сказал, что в этот год впервые обошлось без «шухера». На концерте я сел возле нашей единственной симпатичной девушки, Риммочки Горбман, и положил ей голову на колени. Она не возражала. Назавтра мы сели в поезд в Москву. Риммочка вызвала меня в тамбур.

– Ты зачем вчера положил мне голову на колени?

Она мне нравилась, я стал бекать и мекать. Смущаясь и краснея, она вдруг сказала мне, что она в меня влюблена. Так начался наш короткий и довольно пустой роман, длившийся около двух месяцев, причем за это время мы даже ни разу не поцеловались! Приехали в Москву, началась обычная институтская жизнь, как будто бы целины и не было. Но было немного заработанных на целине денег – впервые я держал в руках деньги, заработанные своим трудом.

Еще на первом курсе мой приятель и почти однокашник Гена Бекетов (он кончил спецшколу №1 годом раньше) предложил мне поработать в факультетской радиогазете – фактически нас стало двое: он и я. Работа для меня хорошо знакомая и, можно даже сказать, любимая. Я никогда не стремился быть начальником, но любил независимость, а журналистика, даже самого низкого уровня, эту независимость в известной степени дает. На втором курсе он перешел на вечернее отделение, а я стал редактором. Конечно, надо мной был начальник из партбюро – уже известный вам Вадим Гридин. С ним часто в редакцию приходил Ю. Козырев, его друг, руководитель джаза МИФИ, помогавший мне в музыкальном оформлении передач. Я оставался редактором факультетской радиогазеты, стенгазеты, институтской радиогазеты до самого окончания института. Я писал заметки, я же исполнял роль диктора. Поэтому, когда Э. Проценко, ставшая редактором институтской радиогазеты, попросила меня дать интервью в качестве уже секретаря институтской ежегодной научной конференции, я пришел в дикторскую практически с пустыми руками. Дал ей листочек с несколькими вопросами.

– А где ваши ответы?

– В голове.

У меня не было гипноза микрофона – я к нему давно привык. Поэтому я свободно отвечал без бумажки. Запись мы сделали с первого раза.

На втором курсе новых преподавателей было немного. Основные предметы – Общую физику и высшую математику читали те же лектора И.В.Савельев и Д.А.Васильков. О термехе я уже писал. Серьезная смена декораций произошла на третьем курсе. Появились курсы Теоретической физики (С.Т.Беляев – будущий академик, ректор Новосибирского университета), Атомной физики, Теории функций комплексного переменного, Уравнения математической физики и ряд других. Все курсы читали прекрасные лекторы. Один из разделов Теоретической физики (электродинамику сплошных сред) читал В.Г.Левич, член-корр. АН СССР, будущий президент АН Израиля. В Израиль он, как и многие его ровесники, уехал последним – вся его семья, его сыновья уже были там. Тогда уехал и он. Таких историй много. О Левиче ходила такая история: перед самой войной он защитил докторскую диссертацию. В войну документы потерялись. Тогда он махнул рукой, и написал новую, которую с блеском защитил. Я получил у него тройку, но мне не очень стыдно – наука муторная и экспериментатору абсолютно не нужная. А то, что я не буду теоретиком, я уже понимал. А вот четверка по уравнениям математической физики – обидная. Я уверен, что был готов на «пятерку». Сдавал какому-то молодому аспиранту. Он задавал мне дополнительные вопросы до тех пор, пока я не ошибся. Я сам же и поправился, но было поздно – он с удовольствием поставил «четыре». В принципе, мне было все равно, но обидно.

Четвертый курс был еще интереснее и сложнее. Нам читали такие корифеи, как А.С.Компанеец, А.П.Цитович, И.А.Степаненко и другие. Курсов было много, по значительной части, поскольку число экзаменов не должно было превышать четырех, устраивались теоретические зачеты, иногда даже зачеты с оценкой (позже их запретили). По некоторым курсам вообще не было никаких учебников. По другим – сильно устаревшие. Нам же преподавали новейшую науку! Поэтому ко многим экзаменам мы готовились по конспектам. Одного конспекта было мало – слишком много пропусков и белых пятен. Собирались и готовились по 2—3 человека, дополняя конспекты друг друга. Особенно мне памятны лекции С.Я.Никитина по Экспериментальной ядерной физике. Дикция у него была так себе, каждое третье-четвертое слово сопровождалось мусорным «так сказать вообще». Слушали его с трудом, понимая необходимость. Но когда мы сели готовиться и сложили рядом конспекты, дополнявшие друг друга, то были восхищены глубиной, прозрачностью и логикой материала. Это был высший класс! Это при том, что даже и намеков на учебники по этому предмету не существовало. Много позже вышел учебник К.Н.Мухина – хороший, добротный. А все же в нем не хватало какого-то Никитинского духа. Это не передать словами. Это живая речь.

В конце третьего курса я женился. Эта история имеет очень косвенное отношение к теме настоящей части, я подробнее расскажу об этом в разделе «семья». Интересно это пока только тем, что мне, как главе самостоятельной семьи, полагалась стипендия. С заявлением в руке я пришел в деканат. Секретарь деканата М.В.Гефтер, знавшая всех студентов, узнав об этом, долго хохотала и никак не могла успокоиться. Действительно, было – то мне 20 лет, а выглядел я на 18, если не моложе! Тоже мне, глава семьи…

12 апреля 1961 года занятия у меня были во вторую смену, а может, и вообще не было – нам уже давали свободный день. По привычке с утра зашел в радиорубку и по радио услышал: «Советский человек в космосе». Я побежал с этим известием прямо к ректору В.Г.Кириллову-Угрюмову.

– Включать громкоговорители по всему институту?

– Давай подождем до большого перерыва (где-то в 12 часов). Ясно, что потом уж занятий не будет. А пока все запиши на пленку.

Все так и сделали. Какие уж занятия! Такого искреннего праздника, такого всеобщего ликования я больше никогда не видел. Стихийная демонстрация, охватившая буквально всю Москву, состоялась назавтра. Я вообще охотно ходил на демонстрации по поводу революционных праздников. До Красной площади обычно не доходил, встречался где-то по дороге с друзьями. Но заряд хорошего настроения, какой-то особой приподнятости духа приобретал и чувствовал, что сегодня – действительно праздник!

Заканчивался четвертый курс. Я стал получать стипендию. Имело смысл получить ее побольше. Если в седьмом семестре в мою зачетку затесалась одна тройка, то в восьмом и девятом я стал получать одни «пятерки». Повышенная стипендия в 70 рублей – это уже были более или менее приличные деньги. Кстати, у меня уж не знаю, как, сохранилась зачетка, хотя ее полагалось сдавать. Так вот я подсчитал, за 9 семестров я получил 9 троек, причем за половину из них мне не стыдно – я большего и не хотел, считая предмет маловажным. Для МИФИ – не так уж плохо.

Начался УИР. И я попал на кафедру ЭМЯФ – Экспериментальные Методы Ядерной Физики. Все дальнейшие события описаны в разделе «кафедра».

КАФЕДРА

Говорят, (и вполне справедливо), что с возрастом память плохо держит недавно произошедшие события, зато в памяти всплывают события достаточно далекого прошлого. Я полностью согласен с этим утверждением.

Я проработал на кафедре (включая практику) в общей сложности почти шестьдесят лет. Я многое помню, но многое и забыл. Мои оценки героев этого повествования, я думаю, в некоторых случаях заметно отличаются от общепринятых. Ну что же, я имею право на свою точку зрения, тем более что кое – какие факты знаю только я один. Я уважаю и другие точки зрения – каждый видит окрестности со своей колокольни.

Я поступил в МИФИ в 1957 г. По окончании третьего курса все группы перемешивались, и формировались (по неизвестному мне принципу) новые – по кафедрам. Студентов никто ни о чем не спрашивал и ни о чем не информировал. Так я оказался в пятой группе, которая относилась к кафедре ЭМЯФ. Надо сказать, что в то время никакой информации ни о кафедрах факультета, ни об их специальностях студентам не давалось, так что даже само название «кафедра ЭМЯФ» я узнал на четвертом курсе, когда впервые пришел на кафедру на УИР (учебно-исследовательскую работу, на которую отводился один день в неделю).

А уж чем кафедра занимается и каких специалистов выпускает, я узнал гораздо позже. Фактически мое знакомство с кафедрой началось с февраля 1961. ЭМЯФ расшифровывалось как «Экспериментальные Методы Ядерной Физики». Кафедра преподавала студентам специальности «экспериментальная ядерная физика» методическую часть эксперимента – детекторы излучения, ядерную электронику, а позже и многое другое. Основана она была М.С.Козодаевым по личному указанию И.В.Курчатова в 1949 году. По-существу это было первое и главное отличие подготовки инженера-физика от просто физика.

Как я уже говорил, основное здание института располагалось тогда на ул. Кирова (сейчас Мясницкая) 21 в здании бывших масонских лож. Говорили, что из кабинета ректора по всему зданию идет потайной ход и через него можно попасть в любое помещение здания. Я этому верю, поскольку на кафедре за мастерской шла потайная лестница (довольно широкая) по всем этажам. Толщина стен в этом месте была более трех метров, (что впоследствии, возможно, спасло мне жизнь). Дверь на нее была всегда заперта, и я даже не знал о лестнице до самого переезда. В принципе об этой лестнице знали многие, но обычно все входы-выходы на нее были заперты. Помещения кафедры располагались в двух местах на третьем этаже здания. Коридор третьего этажа имел форму большой буквы «Г». На одном конце этой буквы располагалось большинство помещений кафедры и деканат факультета «Т», а на другом, на самом конце – научная лаборатория и отгороженная в ней кладовая. Называлось это помещение «переферия». Вот там я и провел практически все время до переезда кафедры. Эта отдаленность мало способствовала тому, чтобы быть в курсе всех текущих дел, да и должность моя – дипломник – не очень этому помогала. Впрочем, любопытством я никогда особо и не отличался. Быть может, поэтому мои воспоминания столь отрывочны.

Штатный состав кафедры был тогда невелик. Преподаватели (штат) – Калашникова В. И.– профессор, Ляпидевский В. К. —доцент, Гришкина Т. В., Климова Г. И., Финогенов К. Г. – ст. преподаватели. И два совместителя- проф. Козодаев М. С. и доцент Цитович А. П. —в то время известный в СССР специалист в области ядерной электроники. Инженеры – О. Гламаздина, О. Михайлов, И. Ободовский, Н. Волков. Механик (золотые руки!) А. Константинов. Лаборанты – М. Н. Колпакова, В. Сафонов, В. Барабанов, Е. Баштанов, В. Давыдов. Возможно, они не все были одновременно, но этого я не помню. Материально ответственная (хозяйка кладовки) -симпатичная девушка Раечка, занимавшаяся конным спортом.

Вообще-то за описываемый период материально ответственных сменилось много. На этой неинтересной и малооплачиваемой работе долго не задерживались. Помню, с год у нас работала интересная и солидная дама – знакомая Валентины Ивановны. Ее сменил довольно необычный человек лет сорока-сорока пяти. Он был увлеченным рыболовом – любителем и фотографом. Практически каждый год все лето он проводил на рыбалке. На лето он обычно увольнялся, а на зиму снова устраивался куда-нибудь на работу. Таким образом, он к моменту появления на кафедре успел сменить десятка два-три мест работы. Вот и работая у нас, он на лето отправился на очередную рыбалку, но не уволился, а просто взял отпуск за свой счет. Отправился он не куда-нибудь, а на Таймыр, договорившись с кинодокументалистами, что они снимут фильм с его участием в качестве профессионального рыболова тайменей. Действительно, впоследствии вышел фильм под названием «чудовище таежного края» в основном о тайменях и о Таймыре. Осенью принес он на кафедру изрядный кусок соленого тайменя, который не произвел на нас большого впечатления. Вскоре рыболов в очередной раз уволился.

Возможно, еще кого-то из состава кафедры я уже забыл. Я перечислил только тех, кто работал на кафедре в момент моего появления, хотя, возможно, и не всех. С течением времени состав слегка менялся – кто-то уходил, кто-то приходил. Хотя из уволившихся почти сразу я помню только О. Михайлова – моего первого руководителя УИР (он ушел в Протвино на должность главного инженера ИФВЭ) и его жену О. Гламаздину. Да, и еще В. Сафонов перешел в Институт Теоретической и Экспериментальной физики (ИТЭФ). И кроме того существовал главный блюститель порядка зав. лаб. В.М.Зайцев – гроза инженеров и лаборантов. При нем опоздать на работу или уйти раньше было немыслимо. Это правило касалось и меня, практиканта. Хотя он и наводил на нас шороху, человеком он в общем-то был не злым и не вредным и всегда входил в положение. Еще числился виртуальный и загадочный для меня аспирант М.С.Козодаева В. И. Ефременко. Работал он в ИТЭФ, на кафедре не появлялся (во всяком случае, я его не видел, но все-таки я работал на «переферии»). Впервые я его увидел, когда мы обмывали в доме моих родителей мой диплом, и он весьма охотно обмывал его вместе со всеми. Валентина Ивановна возлагала на него большие надежды, прочила в свои преемники. Он же, закончив аспирантуру, остался работать в ИТЭФ. Гораздо позже я с ним познакомился поближе (он уже был доктором наук и зав. Отделом ИТЭФ). Несколько лет (уже в начале 90-х) по моей просьбе он был председателем ГЭК кафедры.

В то время срок обучения в МИФИ составлял шесть лет, причем полтора года отводилось на преддипломную практику и диплом (что было весьма условно). Так что с осени 1961 г. я начал ежедневно работать на кафедре. Да, забыл упомянуть, что вначале я был распределен на УИР в ИТЭФ. Я и сейчас считаю ИТЭФ лучшим в России институтом в области физики элементарных частиц. Создан он был академикам Алихановым с задачами: 1) создание первого тяжеловодного реактора, 2) новая физика частиц. С первой задачей блестяще справились в кратчайшие сроки, но она не имела продолжения – другой тип реактора (уран-графитовый) оказался более перспективным. Вторая задача не имеет конца, и успешно развивается в ИТЭФ и по сей день. Писать историю ИТЭФ – не моя задача, но я не мог об этом не упомянуть – это было место моего первого УИРа, основатель нашей кафедры М.С.Козодаев был зам директора ИТЭФ, да и сам я уже в двухтысячных был членом совета ИТЭФ по присуждению ученых степеней.

Но вернемся к УИРу. Задача меня не заинтересовала, а молодые сотрудники циклотронной лаборатории, в которую я попал, прямо говорили мне: «Уходи отсюда. Лаборатория бесперспективная, ее, скорее всего, скоро закроют». Я сказал об этом куратору нашей группы Т.В.Гришкиной, и она направила меня на кафедру к Олегу Михайлову. Помню я его плохо, да он и вскоре ушел, но впечатления о нем остались самые хорошие. Задача, которую он мне дал – разработать оригинальный запуск декатрона – специализированной 30-электродной газоразрядной лампы для счета электрических сигналов. Ничего очень оригинального у меня не вышло, а Михайлов вскоре уволился, и моим руководителем стал К.Г.Финогенов. Молодой, интересный (с него писали Афанасия Никитина), энергичный. Для меня лично начался очень интересный и не очень простой период – период начала педагогической и научной карьеры.

Как раз в это время на кафедре появилась хоздоговорная тема с Всесоюзным Алюминиево – Магниевым институтом (ВАМИ). Руководил ей Финогенов. Суть ее состояла в разработке сцинтилляционного гамма-спектрометра с сильным подавлением комптоновского фона. Спектрометр включал в себя сцинтилляционный детектор и многоканальный амплитудный анализатор. Мне было поручено разработать детекторную часть, а амплитудный анализатор решено были скопировать – изготовить по чертежам Минского института (причем Финогенов, уж не знаю на каких условиях, достал полный комплект принципиальных схем и рабочих чертежей). На этом анализаторе АМА-4С я остановлюсь позже.