Детство, школа, институт. Воспоминания

В 1954 году умер дедушка Григорьев. Бабуся переехала к нам, тем более, что как раз в этом году (или начале следующего) отца командировали в Австрию, в Вену на должность зам. торгпреда. Гораздо позже я узнал, что он такой же представитель Внешторга, как я – китайский император.

Но я должен сделать еще одно отступление в своем рассказе. Что-то он у меня получается какой-то рваный. Может, потом это удастся как-то исправить?

А дело вот в чем. У мамы был брат Борис. В войну в армию его не взяли, так как в молодости, балуясь с охотничьим ружьем, он лишился глаза. После войны он как-то тоже оказался в Москве, работал электриком, женился на женщине с ребенком – дочерью Тамарой – и жил в бараках в районе Лефортово. Изредка мы к ним ездили в гости. Борис пил, чем дальше, тем больше на пару с женой Татьяной (и без), и где-то году в 52—53 (точно не помню) попал по пьянке под троллейбус. У Татьяны осталось трое детей, дочь Тамара, и двое от Бориса: мальчик Виталик и девочка Лена. Виталик был на пару лет младше моего брата Жени, т.е. ко времени гибели отца ему было примерно 5—6 лет. Мама, понимая, что Татьяне с тремя детьми не справиться, решила взять Виталика к себе, разумно полагая, что образование и воспитание для мальчика важнее, чем для девочки. К тому же Тамара была дочерью Татьяны от первого брака, а Лена – мала. В общем, Виталика забрали в нашу семью – и навсегда. Он и родной матерью считал не Татьяну, которую, конечно знал, как и сестер, а мою маму. Так вот, родители собрались в Австрию, а что делать с Виталиком? Устроили его в интернат МИД, и забрали в нашу семью после возвращения из двух подряд загранкомандировок в 1959 году. С тех пор он жил с нами вплоть до своей женитьбы. Маме не удалось отбить его от армии, но отдельную комнату в Сумбатов-Южинском переулке она ему все-таки выбила!

Второе отступление касается дальних наших родственников, но близких друзей Багринцевых. Глава семьи Александр Васильевич Багринцев (дядя Шура) и его жена Валентина Ивановна (тетя Валя) жили в Останкино. Сейчас невозможно даже представить, как можно жить в таких условиях. Это был двухэтажный барак с коридором посередине, где располагались и газовые плиты, на которых готовили. Туалет был на улице с несколькими «окошками» для женщин и несколькими – для мужчин. Представляете, каково там было зимой! Мыться ходили в баню. У Багринцевых были две смежных комнатки, метров по 12 каждая. Там жили: папа, мама, бабушка (двоюродная сестра деда Григорьева) и двое дочерей – Ира, на год старше меня и Мила, еще на пару лет старше Иры. Дядя Шура был концертмейстером альтовой группы оркестра Большого театра! Тетя Валя работала библиотекарем. Дядя Шура был уникальным человеком. Помимо несомненного музыкального дарования, он увлекался:

– Радиолюбительством. Сделал своими руками большой магнитофон.

– Фотографией. Проявлял и печатал снимки в этих же комнатушках.

– Автомобилем. У него была сначала «Победа», затем «Москвич», которые он мог разобрать и собрать своими руками до последнего винтика.

Кроме того, он был доцентом «Гнесинки», к нему в барак нередко приходили ученики. У них был единственный на весь барак телевизор. Практически каждый вечер они открывали дверь комнаты, где стоял телевизор, и каждый желающий со своим стулом, сидя практически в коридоре, мог смотреть передачи. Мои родители и Багринцевы дружили всю жизнь. Мужчины придумали друг другу смешные прозвища. Отец называл дядю Шуру «мух-цокотух», дядя Шура отца звал «тортик».

Вернемся к школьным годам и событиям. Когда мы переехали на Смоленскую площадь, в школу я ездил вполне самостоятельно и досконально изучил все, тогда не слишком многочисленные, станции метро. Часто мы с Игорем Гореловым и Сашей Пумпянским гуляли по центральным улицам Москвы. Игорь хотел стать кинооператором и постоянно щелкал фотоаппаратом. Но творческий конкурс не прошел и поступил учиться в ИнЯз. Туда из спецшколы брали всех на «ура». Мне очень нравился Арбат. К тому же, магазины – Смоленский гастроном, несколько магазинов на Арбате буквально завораживали. Там было все: красная и черная икра двух сортов – зернистая и паюсная, и разные колбасы, и ветчина, и… в общем, только слюнки текли.

Весной в школу пришел представитель МГИМО. Он отобрал несколько человек (наверное, по анкетам и по успеваемости), собрал нас, и сказал кратко: «подавайте в МГИМО». Я был в числе отобранных. Его предложение – стопроцентная гарантия поступления. Было о чем задуматься. Но все же я под нажимом Михаила Арсентьевича решил поступать в МИФИ. Я вполне обоснованно надеялся получить золотую медаль, что тогда освобождало от вступительных экзаменов, надо было только пройти собеседование.

В это время произошло событие, которое могло мне сильно повредить (но не повредило). На день Советской армии в школу был приглашен Семен Михайлович Буденный. Мы ждали его с нетерпением. Актовый зал был забит под завязку. Но малышам 1—2 класса мест решительно не хватало. И их отпустили домой. В это время приехал Буденный. На сцену он поднялся темнее тучи. «Махновцы! Предатели! Я тут приезжаю, а они уходят! Я что думаете – случайно в школу приехал? Это правительство мне поручило! Я вижу, какой в школе бардак!» И так далее. Ругался он минут десять, потом рассказал какие-то воспоминания. Это было уже никому не нужно – все дрожали от страха. Комсорг школы, то ли от волнения, то ли от страха, вообще не вышел его приветствовать. Он уехал, и вроде бы все затихло. Но в конце учебного года это нам всем аукнулось!

В конце весны в школу пришло предложение от ЦК ВЛКСМ – выделить одного ученика для поездки в Данию. Планировалось, что по обмену с датским комсомолом несколько датских школьников приедут в СССР. Срок пребывания в Дании – 2 недели. Выезд в начале июля. Обращаясь в нашу школу, ЦК ВЛКСМ имел в виду, что кандидат знает английский язык и может быть переводчиком группы. Школа предложила мою кандидатуру. Я, один из немногих, был реальным кандидатом на золотую медаль и, кроме того, совсем недавно – комсоргом школы. Я поехал в ЦК ВЛКСМ, прошел собеседование, и меня утвердили членом делегации. Никаких оформлений тогда не было нужно. Детям до 18 лет загранпаспорта, как сейчас, не оформлялись. Просто их фотографии вклеивались в паспорт сопровождающего взрослого. Этим сопровождающим была Зоя Александровна, сотрудник ЦК, попавшая в него из Ярославского обкома ВЛКСМ, приятная молодая женщина. На этом пока все и остановилось, подошли выпускные экзамены. Конечно, как и все, я волновался, но не слишком. Школа не меньше меня была заинтересована в том, чтобы я получил медаль. Ведь все 8 лет я был отличником! Наконец, экзамены сданы, документы на медаль ушли в РАЙОНО. Скоро пришел ответ – пятерку за сочинение мне не утвердили, придравшись к каким-то стилистическим ошибкам, и выдали серебряную медаль. Всего на золотую медаль претендовало 6 человек – трое из моего класса и трое из параллельного «Б». Золотую медаль не получил НИКТО. Эти шестеро получили «серебро». Претендовавшие на «серебро» – их было больше, т.к. допускалось иметь три четверки – не получили ничего. Вот когда нам аукнулся визит С.М.Буденного! А вскоре сняли и директора школы.

Что делать? Поездку в Данию отменять поздно, замену сделать уже было невозможно. А мне предстояло к тому же сдавать два экзамена по физике – устный и письменный. Как раз с физикой в десятом классе, как я уже говорил, обстояло очень плохо из-за того, что не было постоянного учителя. В ЦК ВЛКСМ возможные меры приняли – созвонились с МИФИ и договорились, что у меня примут экзамен досрочно. А как сдавать? Мама кинулась искать репетитора – до экзамена оставалось меньше двух недель. Все отказывались. Наконец один преподаватель сказал: «Ладно, приеду, поговорю с учеником, тогда и решу». Приехал, поговорил. Сказал маме – «берусь». И мы стали заниматься ежедневно часа по три, а потом уж я занимался сам. За оставшееся время успели пройти примерно ¾ материала. Остальное пройти не успели.

Я пошел сдавать экзамены. Экзаменаторов я помню отлично. Юрий Алексеевич Быковский, позже – зав. каф. физики твердого тела, и Вадим Гридин, ставший позже моим старшим товарищем. Отношение обоих было крайне благожелательное. Я получил четверку за устный экзамен, и пятерку за письменный. Буквально назавтра мы улетели в Данию.

Всей делегации я не помню, хотя нас было-то всего человек пять плюс Зоя Александровна. Москвичей двое – я и Алексей Наседкин, уже тогда хороший, а позже – весьма известный пианист. Девочка-балерина из Ленинграда. И пара ребят из Прибалтики. Поскольку переводчика нам не полагалось, имелось в виду, что я буду переводить с английского, а Зоя Александровна – с немецкого. Когда мы прилетели и познакомились с датскими комсомольцами, выяснилось, что английский кое-кто знает, а вот немецкий не знает никто, так что все разговоры и переговоры шли через меня. Выяснилось еще, что датчане планируют на одну неделю вывезти нас в пионерлагерь, где мы должны были тесно общаться с датскими пионерами, а на вторую нас сотрудники Советского посольства разбирали по домам. Вроде бы датчане устроили нам пару экскурсий. Из-за языкового барьера тесного общения не получилось – я не мог разорваться!

Лагерь представлял собой два немецких военных вагончика, очень похожих на паши плацкартные вагоны, стоявшие в сосновом лесу. Лес в Дании – это не наш бурелом. Он небольшой. Он вылизан так, что не валяется ни одной лишней веточки, не говоря уж о мусоре. О соблюдении чистоты в лесу предупреждали специальные плакаты с названием «лесная свинья» (для тех, кто оставляет за собой мусор). Я помню, что мы играли во что-то, похожее на спортивное ориентирование, а больше практически ничего. Кормили скудно – вареной картошкой с подливкой, но без мяса. Вообще быстро стало понятно, что датский комсомол – организация небольшая и бедная. Но работали там энтузиасты. Практически, больше и вспомнить нечего. Интереснее была вторая неделя. Меня взяли в семью посланника СССР в Дании. Они старались меня развлечь. Показали Копенгаген, знаменитую Русалочку в воде у берега, возили в замок Эльсинор, где согласно Шекспиру жил Гамлет. Ездили купаться на море. Вода была терпимо прохладная. Жаль, имен я их не помню, но до сих пор им благодарен. Через две недели мы вернулись в Москву. В аэропорту меня встречала мама. Сказала: «Сегодня в МИФИ вывесили списки принятых. Ты зачислен в МИФИ». Я был настолько переполнен впечатлениями, что прореагировал на это очень вяло.

На этом история с датчанами не закончилась. Мы вернулись из Дании в самых последних числах июля, а 28 июля в Москве открывался Всемирный Фестиваль молодежи и студентов. От Зои Александровны я узнал, что датчане – комсомольцы, принимавшие нас в Дании, прилетают на Фестиваль. Жить они будут в гостинице «Ярославская» недалеко от ВДНХ. Я поехал в гостиницу и быстро их там разыскал. Состоялась теплая, я бы даже сказал восторженная встреча. Потом ко мне подошел неприметный молодой человек и попросил зайти в какую-то комнату там же в гостинице. «Кто Вы и что Вы тут делаете?» Я объяснил ситуацию. Он мне сказал: «Хорошо, можете посещать», и больше ко мне никто не приставал. Зоя Александровна предлагала мне билеты практически на любое мероприятие фестиваля, но я уже был впечатлениями сыт по горло и к тому же очень устал. Поэтому я почти нигде не был и мало чего видел, вот только встречаться с приветливыми и дружелюбными датчанами продолжал, как мог. А больше я просто отдыхал. В то лето мама снимала дачу в поселке Мамонтовка. Я много времени проводил на даче, купался в небольшой речке Уча, изобиловавшей ледяными ключами. В один из дней, спускаясь бегом к речке, упал. Сильно ударился, а. главное, разбил недавно подаренные мне родителями часы «Омега». А больше вспомнить нечего. Я ждал 1-го сентября – начала учебы в институте. Начиналась новая, не школьная, не детская, а взрослая студенческая жизнь.

МИФИ располагался тогда в трех зданиях. Основное – на улице Кирова,21. В здании бывших масонских лож. До МИФИ там еще располагались студии ВХУТЕМАС. Когда я пришел на первый курс, в самой середине здания, на третьем этаже еще сохранилась одна художественная студия, откуда практически голые (но все же не совсем) натурщики и натурщицы выходили в коридор покурить. Второе здание было возле Павелецкого вокзала на ул. Малая Пионерская. Там были практически все учебные мастерские и несколько аудиторий. Было, как я узнал позже, и третье в районе метро «Сокол». Там располагался циклотрон.

Программа обучения, как я понял потом, еще не устоялась. Курсы высшей математики, общей и ядерной физики, теоретической физики преподавались на университетском уровне. Но представление о специальности «инженер-физик» тогда еще полностью не сложилось. Физиков выпускали университеты, и как физиков нас учили не хуже, чем в МГУ. Но инженер-физик? Чем он отличается от просто физика? Полной ясности не было. Поэтому в программе оставались чисто инженерные, не нужные на практике предметы: теоретическая механика (не путать с теоретической механикой по Ландау и Лившицу, которую нам тоже читали), сопромат в большом объеме, технология металлов, детали машин и т. д. Мастерские: сварка, пайка, радиомонтаж, стеклодувные мастерские, что-то еще – уже не помню. Конечно, на первом курсе мы не понимали, какие предметы нам необходимы в будущей работе, а какие – не очень. Да это не совсем понимали и руководители. Программа обучения постепенно менялась и оптимизировалась, и не один десяток лет. Высшая школа консервативна по определению. Но сразу, с первого семестра, лекции нам читали крупнейшие ученые: общую физику – академик И.В.Обреимов, ходивший в большом белом полотняном пиджаке с накладным карманом, застегнутым громадной английской булавкой; общую химию – академик И.В.Тананаев. Этот высочайший уровень продолжался до пятого курса включительно. К преподаванию в МИФИ привлекались лучшие ученые страны.

У меня всегда была общественная «жилка». Это видно уже из школьной биографии. На первом курсе, на первом комсомольском собрании меня выдвинули в комитет комсомола. Но победил другой кандидат. И слава Богу! Я нашел свое место – как и в школе, я с 1-го по 6-й курсы был редактором газет: радиогазеты факультета, стенгазеты факультета, стенгазеты института. Видимо, у меня есть склонность не столько к писательству, сколько к публицистике. Как и многие, в школьные годы я писал стихи. Я их никому не показывал и очень быстро понял, что мне для профессии литератора не хватает главного – воображения, фантазии. Я как чукча – что вижу, о том и пишу. Что же, каждому – свое. Я уже писал, что поступил в МИФИ почти случайно, под давлением учителя, которого я очень уважал. Но я мог бы свободно поступить и в МГИМО. Или куда-нибудь еще. Я нисколько не жалею о своем выборе, но думаю, поступи я в МГИМО, моя карьера сложилась бы не хуже.

Итак, я впервые (если не считать экзаменов), уже как студент, переступил порог МИФИ в здании на ул. Кирова,21 (сейчас восстановлено старое название улицы «Мясницкая». ) Планировка здания была настолько сложной и запутанной, что я и тогда ее полностью не знал, а уж сейчас и подавно. Помню только отдельные фрагменты. От проходной шел вход в круглый, высокий – в два этажа – зал. Из него вверх вели две симметричные полукружные вдоль стен довольно широкие деревянные лестницы. По второму этажу зала вокруг него шли узкие, длинные аудитории. Они все (кроме последней) были проходными. Назывались «сардельки». В основном там шли занятия по английскому языку. Дальше по коридору шла большая физическая аудитория и круглый большой читальный зал с библиотекой. На следующих двух этажах располагались кафедры и небольшие групповые аудитории. Когда я зажмуриваюсь и пытаюсь мысленно воссоздать схему и расположение помещений – у меня ничего не выходит. Только отдельные кусочки. Еще один весьма памятный актовый, он же спортивный, зал. В него вел проход из центрального круглого зала с «сардельками». За дверью открывалась большая (думаю, метров 30—40 квадратных) обычная одноэтажная комната, внезапно переходившая в большой двухэтажный зал со стеклянной крышей. Видимо, в нем когда-то располагалась оранжерея. В зале свободно размещалась волейбольная (или, если надо) баскетбольная площадка с хорошим паркетным полом. В одноэтажной части тесными стройными рядами были сложены стулья. В дни торжеств, или просто вечеров отдыха, впереди монтировалась сцена, а в остальной части расставлялись вынутые из импровизированного склада стулья. Делалось это очень ловко и быстро. Вмещал зал человек 200, а может и больше – судить сейчас не берусь. Вечера устраивались в МИФИ довольно часто. Пускали только по пригласительным билетам. С одной печатью – на одного, с двумя – на двоих, то есть с девушкой. Для нашего «мужского монастыря» билеты с двумя печатями были большой ценностью. Вечера отдыха в МИФИ вызывали такой ажиотаж, что из-за толпы желающих попасть на улице Кирова, довольно узкой, на какое-то время перекрывалось движение! Знаменитым на всю Москву был МИФИ-джаз. Он неизменно играл на всех вечерах. Его приглашали даже в Кремль! Позже его руководителю, выпускнику МИФИ доценту Ю.П.Козыреву было присвоено почетное звание «Заслуженный деятель культуры».

Благодаря общественной работе у меня всегда был билет на вечер – с одной печатью. А с двумя мне долго и не надо было. Я всегда был застенчив с девушками, видимо потому, что учился всегда отдельно от них, а знакомиться на улице я стеснялся. Однако Новогодний вечер в конце 1960 года я запомнил отлично. Во-первых, я пришел с женой – совсем недавно я женился. Во-вторых, это был единственный в МИФИ вечер, длившийся до шести утра. Видимо, администрация решила этот опыт больше не повторять. В-третьих, в буфете продавали вино! В большом зале и двух больших аудиториях играло три джаз-оркестра!

Мы заранее готовились к этому вечеру. Подготовили большой выпуск радиогазеты из двух частей. Приспособили к телефону магнитофон и записали поздравления министра В.П.Елютина, Л. Д. Ландау. Ректор пришел в студию и его записали прямо с микрофона. В работе активно участвовали добровольные помощники – И. Ободовский и И. Дмитриевский. Вторая часть была юмористическая – интервью с известными юмористами. Ровно в 12 ночи мы включили передачу, остановив игру всех оркестров. Это было нашей большой ошибкой. Если поздравления – довольно короткие – еще кое-как выслушали, то остальное уже практически не слушал никто. Так что наша работа, считай, прошла зря. Ну, зато сами развлекались пару недель, готовя передачу.

Учиться в МИФИ было гораздо тяжелее, чем в школе. Правда, первый семестр я сдал без троек. Но потом пошли и троечки. По – разному. Например, сдавать матанализ я всегда шел к преподавателю, которая вела у нас семинары – С. Садиковой. Она считала меня твердым троечником, я ее в этом не старался переубедить. Зато я твердо знал, что тройку уж она мне поставит. Для меня это было не очень важно – ведь стипендию мне все равно не платили. Тогда стипендию платили только успевающим малообеспеченным студентам. А я не был малообеспеченным.

Все бы ничего, да начались занятия по физкультуре, в том числе бег на 1500 м. Один круг 400м я еще мог так-сяк пробежать, а дальше – если только ползком. Выхода не было, я пошел к врачу и принес справку, что у меня ревмокардит. Начальство схватилось за голову, ведь тогда отбор в МИФИ по здоровью был очень строгим, гораздо строже, чем в армию. Меня, безусловно, отчислили бы, если бы мне опять не повезло. В одной группе со мной учился Юра Щепкин, который принес такую же справку. А его трогать было нельзя. Ведь он был сыном Германа Щепкина, ученого мало известного широкой общественности в силу особой секретности работ, одного из ближайших соратников И.В.Курчатова. Начальство решило не трогать обоих. За мной с их точки зрения ведь тоже как бы был ЦК ВЛКСМ. С Юрой Щепкиным у нас завязалась дружба. Он стал приглашать меня к себе в гости. В первый визит я был слегка потрясен. Особняк на несколько квартир (кажется, трехэтажный) находился практически рядом с ИАЭ. Квартира располагалась на втором этаже. При входе – холл метров 25 квадратных. Напротив входной двери – дверь в гостиную, площадью метров сорока. Из гостиной направо и налево – по комнате метров двадцати каждая. В левой – спальня родителей, в правой-столовая. Параллельно этим комнатам из коридора шли еще две двери – одна в комнату сыновей, другая – в кухню. И комната сыновей, и кухня – метров по двадцать. По другой стороне коридора, напротив гостиной – ванна (можно заблудиться) и туалет. С противоположной стороны – комната для прислуги и кладовка. Площадь можете прикинуть сами. Такая же квартира была у родителей Алика Павленко, чей отец был начальником службы безопасности ИАЭ. Я там тоже как-то был на ноябрьские праздники. С Юрой Щепкиным мы стали дружить. Корме того, у нас были младшие братья. У Юры – Миша, у меня – Женя, ровесники. Иногда я брал Женю с собой, вчетвером гуляли, катались на лодке. Миша и Женя тоже одновременно поступили в МИФИ, учились на одном потоке, но в разных группах. Юра женился, уехал в Харьков, его следы потерялись. Квартиру после смерти родителей разменяли.

На втором, третьем и четвертом семестрах общую физику нам читал профессор И.В.Савельев – непререкаемый авторитет всесоюзного масштаба. Каждый год к нему съезжались преподаватели со всей страны для повышения квалификации. По его учебникам, по-моему, учатся до сих пор. Экзамены он принимал строго, но справедливо. Так вот, на третьем семестре я попал на экзамене к нему. Вышло небольшое недоразумение. Мне показалось, что в ответе на билет я что-то напутал. Поэтому ответ я скомкал. Он из меня ответ вытянул – но было поздно. Я получил тройку. Ну и ладно (хотя знал на четверку – не хуже). Главное – не двойка (я вообще за все годы обучения ни одной двойки не получил).

Следующий, четвертый семестр, был последним по курсу Общей физики. Экзамен принимали два преподавателя: Наум Ильич Гольдфарб, который прекрасно вел у нас семинары по Общей физике все четыре семестра, и Вердеревская, которую я совсем не знал. Понятное дело, я пошел к Гольдфарбу – мы его любили и уважали. Ответил на вопросы билета я уверенно. Н.И. стал задавать вопросы – задачки. Одну, вторую, третью, четвертую. Я решаю. Наконец, не выдержав, спрашиваю Гольдфарба в лоб: «Наум Ильич, почему вы мне не хотите ставить пятерку?» «Вам в предыдущем семестре Савельев поставил тройку, а в диплом идет только последняя, то есть сегодняшняя оценка. Давайте-ка я Вам дам еще одну последнюю задачку». Я сел ее решать, и, благо груз ответственности надо мной не висел, довольно быстро ее решил. Наум Ильич взял задачку и подошел к Вердеревской: «Вы можете ее решить?» «Нет, не могу». «А он решил!» Гольдфарб поставил мне пятерку. Позже я узнал, что Савельев запретил преподавателям давать на экзамене эту задачу, считая ее слишком сложной!

Лучшим лектором на потоке по праву считался Д.А.Васильков, читавший лекции по математическому анализу и по аналитической геометрии. Маленького роста, одна нога сильно короче другой. Он носил специальные ортопедические ботинки с одним, очень высоким каблуком (второй-обычный), и все равно сильно хромал. Он был необычайно строг. На лекцию входил точно по звонку. После него войти было нельзя. Требовал абсолютной тишины. Но читал лекции – заслушаешься. Ровным спокойным голосом, никогда не сбиваясь, ясно, четко и понятно, как будто бы с выражением просто читал книгу. По звонку обрывал лекцию на полуслове, но следующую начинал точно там, где остановился в прошлый раз. На экзамене был строг, но справедлив. Он много лет служил нам потом образцом преподавателя.

Очень импозантно выглядел лектор по начертательной геометрии Вальцгейфер в своем неизменном галстуке – бабочке. Читал он тоже неплохо. Только сама «начерталка» была нам не очень нужна, но на первом курсе мы этого еще не знали. Историю КПСС и прочие политнауки я упоминать не стану – скажу только, что знания по ним требовали от нас весьма снисходительно.

На втором курсе появился довольно сложный и, (как потом оказалось) абсолютно ненужный предмет – теоретическая механика (термех). Наука, ничего общего не имевшая с «механикой» Ландау и Лившица. Читал его профессор К.Н Шевченко. Это была наука о движении различных механизмов со своими, весьма специфическими приемами решения задач на эти движения, безусловно, нужная инженерам – механикам для расчетов сложных механизмов. Утром в начале июня, вдруг из Западной Германии приехали родители на своей шикарной машине – форд-таунусе. Командировка отца в ФРГ закончилась. Я собирался на экзамен по термеху. Бодрым голосом я им сообщил, что сегодня получу двойку. Они на это не очень среагировали, возбужденные приездом. Знал я термех из рук вон плохо, но не очень-то волновался, полагая, что когда-то это должно случиться. Взял билет. Кое-как ответил на вопросы. В билете была еще задача. Приемами термеха я решительно не владел, но оказалось, что она буквально в несколько строчек решается самым обычным способом. Касьян Никитич меня выслушал, покрутил головой над моим решением. Вроде бы задача решена, но совсем не так, как надо бы.