Детство, школа, институт. Воспоминания

Детство, школа, институт

Воспоминания

Владислав Анатольевич Григорьев

© Владислав Анатольевич Григорьев, 2025

ISBN 978-5-0068-9144-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Все получилось случайно. К юбилею кафедры, которой в 2019 г. исполняется 70 лет, я задумал (и написал) сравнительно короткие воспоминания о тех годах, о которых кроме меня да Ильи Ободовского, находящегося то ли в Германии, то ли в США, больше никто помнить не может – все ныне живущие пришли на кафедру позже. Быстро написав задуманное, я уже не мог остановиться, и продолжал писать о своей дальнейшей жизни на кафедре. Получилась некоторая раздвоенность. В первой части этих воспоминаний я был скорее не участником, а наблюдателем. Конечно, знал я тогда, а сейчас тем более, немного, но писал о том, что знал. Чем дальше, тем заметнее становилась моя роль в описываемых событиях, и в конце концов, получилось, что я как бы написал свою служебную биографию. Я рассказал об этом своим близким. Они (особенно моя невестка Светлана большая) * отнеслись к этому с большим энтузиазмом. И я подумал, раз у меня что-то получается, почему бы не продолжить эту затею. На 70 страницах я описывал свою работу. А детство, школа, институт? А семейная жизнь?

В дворянских семьях, особенно в древних родах, скрупулезно записывают жизнь и карьеру каждого отпрыска. А в крестьянских? А в мещанских? В этих семьях, как правило, нет выдающихся представителей, прославивших свой род. Да лет 150 назад многие и писать то не умели. А ведь все же неплохо знать свои корни, историю своей семьи. Все это вместе взятое плюс то, что мне понравилось писать, меня увлекло, подвигло меня продолжить эту работу. Вот только начал писать я с середины, и переписывать не стал бы и под пистолетом. Поэтому я решил так: пусть мои воспоминания состоят из трех частей. Я их так и решил назвать. 1 – детство, школа, институт, 2 – кафедра, 3 – семья. Вторую часть я оборвал 2009 годом, когда я ушел с должности заведующего кафедрой. Сейчас идет 2019 год, мне 79 лет. Однако это последнее десятилетие уже не интересно даже мне самому. Что можно вспомнить, кроме болезней? Посмотрим, возможно, кое-что наскребется для третьей части и в это десятилетие, но пока до этого так далеко…

Как жаль сейчас, что в детстве я не записывал рассказов о своей жизни бабушек и дедушек, папы и мамы. А кто это делает? Да никто. Историю знаменитых семей пишут историографы. А история наших простых семей, хорошо, если заканчивается прабабушками – прадедушками. Ну что же, буду писать о том, что наскреблось по сусекам памяти.

* В нашей семье сразу три Светланы – моя жена Светлана Анатольевна (я пишу ее отчество, чтобы все-таки выделить из остальных), Светлана большая – жена старшего сына, и Светлана маленькая – жена младшего. Она уже тоже очень не маленькая, но так уж повелось – по крайней мере у меня и у жены).

НЕМНОГО ИСТОРИИ

Уж чуть ли не тридцать лет назад моей дальней родственнице Тане Транквиллицкой пришло в голову составить генеалогическое дерево семьи Григорьевых. Далеко ей продвинуться не удалось. Дерево, точнее, наша ветвь, начинается с моего прадеда Поликарпа, о котором известно только, что он был мясником и жил в Краснодаре. О моем деде Дмитрии Поликарповиче я знаю побольше, но не слишком много. В молодости он был рабочим – печатником, наборщиком, то-есть среди рабочих человеком довольно грамотным. Кроме того, он был тем, кого сейчас называют «диссидентом». Он был участником революции 1905 г., за что был сослан на четыре года в ссылку на Вилюй. Из этой ссылки он привез зуб мамонта, два интереснейших кристалла минерала «везувиан» и набор шахмат, выточенных из бивня мамонта. От этого богатства у меня и сейчас есть набор шахмат, но неполный – часть утеряна. После возвращения он женился (год я не знаю) на Анне Федоровне Кравцовой, дочери рыбака из Темрюка. В 1918 году родился мой отец – Анатолий Дмитриевич. Я продолжу описание этой семьи – к сожалению, это не займет много места. Про деда я знаю немного, хотя, когда он умер, мне уж было 14 лет. Знаю, что в 1918 году он был арестован белыми и его буквально назавтра должны были расстрелять. Но не успели – город взяла конница Кочубея. В 1918 году он вступил в партию большевиков. Когда я спрашивал его, почему он не сделал этого раньше, он отвечал: «А там были одни босяки». Дальше я знаю совсем мало. Вроде бы одно время он был директором завода, но потом его сняли. С поступлением моего отца в МГУ и дальнейшей учебе в училище МВД (или МГБ?) они с Анной Федоровной перебрались в Москву, получили комнату на углу Поварской улицы и Большого Ржевского переулка. В Москве он снова работал наборщиком в типографии «Красный Пролетарий». Умер он через год после смерти Сталина, в 1954 г.

Несомненно, дед меня любил. Будучи еще школьником младших классов, я уговорил деда отнести зуб мамонта в исторический музей. Они его с благодарностью взяли, поместили на витрине с надписью «дар ученика Григорьева». Несколько лет он там лежал – я ходил посмотреть – а потом куда-то исчез. Зачем я это сделал? Впрочем, дома от него толку было бы не больше. История с «везувианом» была тоже по-своему интересна. Я о ней расскажу чуть позже.

Занятный он был дед. Маленького роста. Подвижный, суетной. Увлекался фотографией, у него был фотоаппарат «фотокор», снимавший на фотопластинки. Когда он нас фотографировал, то расставлял в чудовищно нелепых и неестественных позах. Кое-какие его фотографии у меня до сих пор сохранились. Он был глубоко убежден, что жизнь его сына (моего отца) должна быть подчинена ему. Моя мама придерживалась прямо противоположного мнения. В молодости она с ним воевала. Рассказывала мне, что в первой комнате, которую они с отцом получили, дед чувствовал себя хозяином. У него были свои ключи, он являлся туда, когда хотел. И располагался, не раздеваясь и даже не снимая сапог, на супружеской кровати. Мама терпела это недолго – взяла, да и сменила замок. Дед попрыгал возле двери, да попасть туда не смог. Позже, уже после войны, было заведено, что оба больших праздника – 7 ноября и 1- е Мая – мы проводили вместе, либо у них на Поварской, либо у нас на Преображенке. Чаще у них. У них комната была большая, с выгородкой для кровати, и мы обычно оставались ночевать. А у нас было негде. Комната на Поварской в большой коммунальной квартире двухэтажного дома раньше была проходной. Чтобы соседи могли ходить к себе, не тревожа деда с бабушкой, был сооружен тамбур (благо обе двери находились рядом) из досок, солидный и крашеный. Высота потолка в комнате была не меньше трех метров, тамбур до потолка не доходил. И на нем было довольно большое пространство, которое называлось «полати». Я страшно любил туда залезать и там играл. Там и спал, если мы оставались на ночь. Я очень любил ездить к ним в гости. С Арбатской площади хорошо был виден праздничный салют (а на Преображенке его не было видно), вызывавший у меня неизменный восторг. Да еще в небе появлялся гигантский портрет Сталина!! Кроме того, у деда был целый стол типографских отходов – полоски бумаги, картона, коленкора, в которых я страшно любил рыться. Изредка и они приезжали к нам. Обычно в гости приходили и друзья родителей Гришуновы. В один из праздников случилась беда. Когда отец стоял у стола, я взял для чего-то стоявший за ним стул. Я пару раз дергал отца за рукав и говорил ему, что беру стул. Но он был уже под «мухой» и внимания на меня не обратил. В общем, стул я унес, а отец сел на место, где раньше был стул, и ударился головой об батарею. Видимо, приложился он сильно. Меня наказали, не слушая моих объяснений. То, что отец сильно ударился, произвело на меня такое впечатление, что я и сейчас помню все с почти фотографической точностью.

Интересна биография моей бабушки Анны Федоровны. После рождения сына в 1918 г. она пошла учиться. Окончила сначала рабфак, затем Краснодарский медицинский институт. Училась по ночам, забравшись под стол с настольной лампой и накрыв стол одеялом. По окончании института была брошена на вспышку чумы, разразившейся где-то неподалеку. Выжила. Вспоминала голод 30-х годов, когда в Краснодаре, почти не скрываясь, ели человечину. В Москве всю жизнь проработала участковым педиатром, вплоть до своей болезни, случившейся в 1965 г. За безупречную работу ей было присвоено звание «Заслуженный работник здравоохранения». После тяжелого инсульта она уже не работала. Умерла в 1978г. Это краткая биография. Я еще вернусь к ним обоим уже в своей биографии.

О деде и бабушке по матери я знаю и того меньше. Знаю, что дед Михаил Левашов был из кировских мещан. Был он мужик грамотный, умный. Предприимчивый. В годы НЭПа они жили неплохо, у деда была лавка, он торговал антиквариатом. В тридцатые годы имущество конфисковали. Дед, не дожидаясь ареста, ударился в бега. Видимо, убежал он недалеко. Арестовали и посадили бабушку Анну Никитичну. Тогда дед вернулся, его посадили, а бабушку выпустили. Дальше – полный пробел в информации. Бабушка (родом из Котельнича) зачем-то оказалась в Мурманске, но ненадолго. Дед, когда его выпустили, к бабушке не вернулся, а уехал на юг, сначала в Краснодар, а затем осел в Майкопе. У Левашовых было двое детей – старший сын Борис и младшая дочь – моя мать Алевтина, родившаяся в 1920 году. После бегства отца жили они тяжело, хотя дед очень любил дочь и, видимо, семье помогал. Так или иначе, но в 1938 году мама по вызову своего отца приехала в Краснодар, где познакомилась с моим отцом Анатолием, приехавшим к родителям в отпуск, и быстро вышла за него замуж – 1 июля 1939 года.

Отдав должное дедам и бабушкам, можно кое-что написать и о родителях. Отец Анатолий Дмитриевич окончил школу с золотой медалью и в 1937 году поступил в МГУ на физфак. Мечтал стать физиком. Отучился первый курс. В марте 1938 г. по комсомольскому призыву его забрали в училище МГБ как сына старого большевика. После большой чистки 1937 г. в МГБ сильно не хватало кадров – вот его и забрали. Обучение было ускоренным – через год он получил звание младшего лейтенанта и был направлен в центральный аппарат МГБ на Лубянке. Это ускоренное обучение потом ему аукнулось – из-за отсутствия высшего образования в 50-е годы ему не присвоили звание генерала, на которое он мог рассчитывать по занимаемой должности. В 1939—40 гг. отец был командирован в Прибалтику для борьбы с антисоветскими партизанами – лесными братьями. Это была уже третья группа – две предыдущих не вернулись. К счастью отец вернулся. Все эти перипетии он позже описал в своих книгах – от командировки в Прибалтику и, практически, до отставки. Поэтому я все это пересказывать не буду. При этом надо учесть два обстоятельства. Первое – приученный молчать, он о своей работе практически ничего не рассказывал. Второе – в своих книгах он ничего не присочинял, но многие события переставлены, смещены, иначе никто бы ему публиковаться не разрешил. Поэтому понять из его книг, когда, с кем и что произошло, довольно трудно.

Мама отучилась в училище на зубного техника всего один год. На втором году обучения она вышла замуж, а в мае 1940 года родился я. А потом началась война.

Вот, после этого, не такого уж длинного вступления, я могу приступить и к собственной биографии. Когда и как я родился – я не помню. Первые смутные воспоминания – очень, очень смутные – начинаются лет с трех, а может и четырех. Осенью 1941 г., когда немец подошел к Москве, мы были эвакуированы в г. Оса – я, мама, дед Григорьев, обе бабушки. Но отделить истинные воспоминания от рассказов обо мне моих бабушек невозможно, да и рассказывать особенно нечего. Мама быстро, как только отец пробил разрешение, вернулась в Москву уже в конце 1942. Она всегда была женщиной мудрой, и понимала, что оставлять надолго мужика без жены чревато. А ведь когда она меня родила, ей было всего 20 лет! Отец устроил ее на работу в ТАСС редактором. Грамотность у нее была абсолютная. В ТАСС она всегда была в курсе всех главных и свежих новостей, но меня это, конечно, никак не волновало. Я не могу сказать точно, когда мы вернулись из эвакуации, но думаю, что не позже 1944 года. Я сужу по тому, что лет в пять бабушка Анна Никитична уже выучила меня читать по магазинным вывескам.

Во избежание путаницы скажу, что бабушку Анну Никитичну мама выписала к себе еще до войны, и она всю оставшуюся жизнь прожила с нами. Отец, видимо, не возражал, да тогда все жили в жуткой по сегодняшним дням тесноте. Бабушка научила меня называть вторую бабушку Анну Федоровну «бабусей». Для меня, привыкшего к этим названиям с малолетства, в слове «бабуся» не было никакой специальной ласки, уменьшительности и т. п. Наоборот, мне казалось вполне естественным, что две разных бабушки и называются по-разному. Слово «бабуся» стало нарицательным для всех членов семьи. Дальше я ее так и буду называть без всяких кавычек. Сначала читателям это может показаться странным, но потом и вы привыкнете.

В каком-то смысле меня воспитала бабушка Анна Никитична. Особенно это сильно сказывалось в детстве. Бабушка была не слишком образована, писала с ошибками, но не грубыми. В годы эвакуации я был практически целиком на ней. Когда вернулись в Москву, мама сначала работала, а потом родился брат Женя, и естественно, она больше занималась младенцем. А я был ребенком довольно спокойным. Не шкодливым. На ночь бабушка рассказывала мне сказки. Я самих сказок уж не помню, а названия запомнил на всю жизнь: «Страх Железные Зубы» и «Три волоска черта». Наверное, они есть в каких ни будь сборниках, но в книжках моих детей я ничего подобного не нашел. Кроме того, бабушка знала громадное количество присказок на все случаи жизни. Большинство из них довольно грубоваты, да я многое и забыл, но вот одна прилепилась ко всей моей семье и приговаривалась, если кто-то жаловался на головную боль: «Голова – не ж.. Завяжи да лежи». Я думаю, что эти присказки – особый слой русской устной культуры, крестьянской или мещанской. Они практически все грубоватые, но не матерные. Бабушка ведь не сама их придумала! В Москве я ни от кого ничего подобного не слышал. Но Котельнич от Москвы так далеко…

Кстати, свои присказки были и у бабуси. Говорила она на чистом русском языке, а вот присказки все были на «суржике». Например: «Бачилы очи шо куповалы? Иште хучь повылазьте!». Все это говорилось с таким акцентом, подражать которому было невозможно. Им надо обладать с детства.

Жили мы в огромном (14 подъездов) доме МГБ на Преображенской площади. Первые детские впечатления от Московской жизни – это бесконечные очереди. Стояли мы с бабушкой (давали на двоих!) почти ежедневно – за мылом, за сахаром, за мукой, за яйцами. В общем – то практически за всем. Очереди растягивались на много кварталов, чернильным карандашом на руке писался номер, и мы, мальчишки и девчонки, не уходя от очереди далеко, играли в салочки, в штандер и что-то еще столь же простое. Никаких тебе футболов – мячей-то не было. Так продолжалось до тех пор, пока в 1947 году я не пошел в школу.

В нашей квартире на 6-м этаже жило две семьи – наша и Суровцевых. У нас была комната метров 16 и еще комнатушка площадью 6 кв. м. В шестиметровке помещались я и бабушка. Родители жили в другой комнате, но недолго они оставались одни. В 1946 году родился мой брат Женя, и уединение родителей закончилось. Как жили Суровцевы, и представить себе трудно. Комната у них была побольше, метров 20 квадратных, а может и все 25. Но в одной комнате жили: мать Ольга Алексеевна – врач; отец Яков Григорьевич – сотрудник МГБ (милицейской части); трое детей – Вова – мой ровесник, Аня – на два года младше, и Женя – ровесник нашего Жени. И еще бабушка Олимпиада Ивановна. Кроме того, поскольку Ольга Алексеевна работала, они нанимали домработницу – деревенскую девушку. Девушки менялись. То домработница тоже жила с ними, то спала в нашем чулане, куда втискивалась раскладушка. У Суровцевых тоже был чулан, но поменьше, туда раскладушка не влезала. Естественно, что все свободное время дети проводили в общей прихожей. Как ни странно, при такой тесноте между нами и Суровцевыми ссор практически не было. Более того, когда в середине 50-х мы разъехались по разным квартирам в разных концах Москвы, родители продолжали дружить и время от времени встречались. Дружили между собой и оба Жени.

Жили мы очень скудно. Я, конечно, не голодал, но не более того. Ведь вся семья жила на отцовскую зарплату, а когда родился Женя, ртов прибавилось, а денег убавилось – мама ушла из ТАСС. Очень хорошо помню, как в день получки отца мама покупала 100 грамм тонко нарезанной любительской колбасы. Это было так вкусно! Как-то кто-то из родни (у отца было много родни в Краснодаре и Ростове, но я их никого не знал) привез нам дыню. Для меня это был диковинный заморский фрукт, я решительно отказывался его есть, даже не попробовал. Игрушек у меня тоже не было. Наверное, все же что-то было, но я их не помню. Зато я с малолетства любил мастерить. До сих пор помню свое первое изделие – маленькую, кривую и неустойчивую скамеечку. Зачем я ее сделал – не знаю. Когда стал постарше – мастерил себе хоккейные клюшки, ракетки для настольного тенниса, что-то еще. Подарков от родителей я практически не помню – кроме книг. На день рожденья мне дарилась не просто книга, а эксклюзивное издание. Они у меня все хранятся. Я на днях заглянул в шкаф и специально посмотрел одну – «Малахитовая шкатулка», П. Бажов. Толстенная книга необычно большого формата с толстой обложкой с трехцветным тиснением и вклеенными отдельно иллюстрациями. 1949 год. Тираж не указан. Подобная книга дарилась на день рожденья ежегодно.

А вообще-то дорогие подарки мне дарили (тоже на день рожденья) дед Григорьев и бабуся. В 1946 г. (я помню этот год, потому что мама гуляла с Женей в коляске, а я учился кататься) дед и бабуся подарили мне двухколесный велосипед!! От волнения я упал в обморок, сильно напугав этим родных. Первые волнения прошли, надо учиться кататься. Учился я так: вдоль нашего длинного дома вниз к Яузе шла асфальтированная, довольно широкая дорожка. Я спускался сверху вниз, сначала не ставя ноги на педали, а подстраховываясь от падения, но постепенно научился и педали крутить. Мама в это время гуляла с Женей вверху дорожки, обычно беседуя с подругами. Несколькими годами позже дед с бабусей подарили мне лыжный костюм. Мой восторг невозможно описать! Темнозеленый – штаны и куртка, причем штаны были изготовлены в виде широких шаровар с резинкой на щиколотке. С начесом. В общем – неописуемый восторг! Интересно, какой идиот додумался сделать этот костюм из ткани, не просто не отталкивающей влагу, а впитывающей ее как губка. При движении по снегу низ штанов намокал так, что штаны сползали.

Наш дом располагался вдоль крутого подъема от Яузы к Преображенской площади. За ним метрах в 300-х шла Яуза. В те годы Яуза была гораздо полноводнее. Каждый год весной она разливалась. В какой-то год (после 1945, но не позже 1950) Яуза разлилась так, что полностью залила Матросский мост, идущий через Яузу и, соответственно, трамвайные пути вдоль Стромынки к Сокольникам. Отцу пришлось на работу ездить в объезд – от Преображенской заставы к станции метро «Сталинская» (по-моему, сейчас «Семеновская»). Сейчас русло Яузы идет в этом месте немного иначе, чем в 1946—47 гг. В пойме Яузы вблизи моста напротив нашего дома был небольшой, но очень глубокий прудик. Там никто не купался – на дне было полно железа. Однажды там утонул мальчик. Водолазы искали его, порвали костюм об железо, на мальчика так и не нашли. Потом русло спрямили, оно захватило и прудик. Но в 1947 г., в дни 700-летия Москвы, именно на этом прудике был выстроен ботик Петра Великого. На Яузу мне ходить категорически запрещалось – ни зимой, ни летом. Но однажды приятель все же меня уговорил – мне было 6 лет – пойти на Яузу на противоположный берег, где стоял какой-то заводик. Цель была – насобирать металлических кружочков, за которые, по его уверениям, можно было получить какие-то деньги. Была весна, но лед еще не тронулся. У берега стояли сугробы, под которыми хлюпала вода. Никаких кружочков я не нашел, но валенки вымокли почти до колена. Я вернулся в наш двор и час-другой «обсыхал». Высохнуть не удалось, и я поплелся домой. Мама, увидев меня в таком виде, плакала и лупила меня мокрым валенком. Как ни странно, я даже не простудился. Может быть, помог «массаж»?

Двор у нас был большой, всех ребят мы не знали, а только из ближайших подъездов. В хорошую погоду гуляли долго – и утром, и вечером. Играли в те же простые игры, разве что прибавился «чижик» и казаки-разбойники. Зимой воевали с «орионцами». Это были дети из соседнего дома, в котором находился кинотеатр «Орион». Война состояла в том, что через деревянный забор, разделявший два двора, на голову «противника» кидались катыши из снега. Было весело, и никаких членовредительств при этом не происходило. За большим и длинным двором нашего дома начинались огороды частных владельцев. Были ли там и какие-то домишки – я не помню. Помню только, что ребята постарше бегали туда воровать капусту и угощали нас, малышей. Было очень вкусно!

Вообще, Преображенская площадь, а проще «Преображенка» – место историческое. Там создавались потешные полки Петра 1. Магазин, в который мы с бабушкой ходили стоять в очередях, располагался на улице «Девятая рота». Чуть подальше, за Преображенской заставой, располагался Преображенский рынок. Он был целиком расположен внутри территории старинного монастыря с большими каменными стенами и башнями. Я водил туда жену после свадьбы – еще кое-что оставалось. Несколько лет назад после похорон моего двоюродного брата Виталика (он похоронен на Преображенском кладбище в могиле своего отца и бабушки) Женя, мой старший сын, с женой, и я с женой зашли на рынок. Мало что от него осталось, только пара башен. А тогда это было загадочное место. Сразу за рынком располагалось село «Черкизово», а рядом – «Богородское». В те годы там располагались известные воровские притоны Москвы. Мы слышали об этом, но на нашей жизни это никак не отражалось.

В 1945 году вдруг объявился дед Левашов. Он приехал в Москву проездом после демобилизации. В начале войны он в армию не попал по возрасту, но после освобождения Майкопа от фашистов в 1943 году был мобилизован. И вот после ранения он объявился у нас. Прожил он у нас немного – несколько дней, но оставил о себе очень яркие воспоминания. Как раз в эти дни отец получил паек, в котором были очень соленые и очень ржавые селедки. У нас никто их есть не стал. А дед не растерялся – он наделал бутербродов с черным хлебом и пошел ими торговать к пивной напротив. Бутерброды мгновенно разошлись. Этот эпизод я помню очень ярко, а больше и вспомнить нечего – он уехал в Майкоп. Еще раз он объявился у нас в 1961 году. Но об этом позже.

У папы была двоюродная сестра Нонна. Жила она по неизвестным мне причинам у деда и бабуси Григорьевых. Мама с ней дружила, хотя Нонна была моложе мамы на пару лет. Она была с нами в эвакуации. После войны работала художницей на какой-то фабрике шелковых головных платков. Она их расписывала, руководствуясь собственной фантазией. Вообще, у нее был, по-видимому, художественный талант. У Нонны появились женихи. Первым объявился парень – герой Советского Союза с золотой звездой на груди. Мой отец почувствовал что-то не то, и вскоре этого жениха арестовали прямо в нашей квартире. Оказалось – аферист. Потом появился Борис Андреевич Тюрин – бывший морячок, заканчивающий Институт Инженеров железнодорожного транспорта. Они с Нонной поженились еще до его окончания института, и мама – добрая душа – пустила их жить в шестиметровку, забрав оттуда нас с бабушкой. Он закончил институт, и они уехали по распределению в Измаил.

Еще одно очень яркое воспоминание детства – это детские утренники в кинотеатре «Орион». Они начинались в 9.00 по воскресеньям. Перед каким-то очередным фильмом в фойе устраивали небольшой концерт. Перед фильмом обязательно показывали выпуск «Новости дня», реже – мультик. В общем, масса удовольствия. На нашей лестничной площадке было две квартиры. Вторая напротив нашей. В ней жили тоже две семьи с детьми. К сожалению, я уже не помню ни имен, ни фамилий. В одной из семей был эпидиаскоп – чудо из чудес. И несколько диафильмов. По-моему, коллекция не пополнялась, но нам это и не было нужно. Раз в несколько месяцев нас – меня и Вову Суровцева приглашали на сеанс. Я до сих пор помню диафильм, который мог смотреть подряд по многу раз – о спуске в батисфере в океанские глубины и о чудовищных рыбах, обитавших на этих глубинах. Это было даже интереснее детского утренника. Нас приглашениями не баловали, и каждый сеанс мы смотрели этот диафильм как бы впервые.

Господи, как хорошо было в детстве! Никаких тебе проблем. Правда, я завидовал Вове Суровцеву, которому купили сначала настоящие коньки (гаги) с ботинками, а потом и лыжи с ботинками. Считалось, что у него слабые легкие, и ему надо много бывать на воздухе. У меня же были «снегурки», привинчиваемые к валенкам, и лыжи с простой петлей для валенок. Позже, правда, у меня тоже появился вполне приличный спортивный инвентарь.