Детство, школа, институт. Воспоминания

Бабушки, пожалуй, любили меня больше, чем Женю, мама относилась к обоим абсолютно одинаково, а отец больше любил Женю. Я понял это уже будучи юношей, и меня это не огорчило. Я рос практически без отца при живом отце. Сталин установил идиотский режим, по которому работали все центральные ведомства. Он ложился спать в 3—4 часа утра, а пока он не ляжет, все были на рабочих местах. Отец работал так: уезжал на работу часам к одиннадцати утра, в 6 часов приезжал на обед и с часок мог соснуть. Потом снова уезжал на работу и возвращался часа в 3 – 4 утра, и ложился спать часов до девяти – полдесятого. В воскресенье полдня отсыпался за недосып всей недели. Когда ему было видеть сына? Когда установился после смерти Сталина нормальный режим работы, я был уже подросток, а Женя – мальчик. Я его к отцу никогда не ревновал – у нас всю жизнь были (и есть) самые теплые и близкие отношения.

В 1947 году, как и положено, я пошел в школу. Школа №395 была расположена на Потешной улице (в честь Петровского потешного полка), на берегу Яузы, рядом со знаменитой психбольницей имени Ганушкина. Я там проучился всего два года, поэтому воспоминаний у меня немного. Помню пирожки с повидлом, которые нам давали в перерыве между уроками. Очень смутно помню, что вроде бы у меня с каким-то приятелем была землянка на берегу Яузы. Хорошо помню, как в больнице имени Ганушкина рано утром возник пожар, все больные разбежались, милиция быстро организовала оцепление, и нас отправляли домой. Уже назавтра занятия продолжились, видимо всех пациентов выловили. Тогда было разделение школ на мужскую и женскую. Женская была совсем близко к дому, но мне-то что? Учился я легко, учителя меня хвалили. И проблем родителям я не доставлял.

В 1949 году в Москве открылось две школы: школа №1 Мосгороно с углубленным изучением английского языка и №2 – французская. Может их было и больше (немецкая?) – не знаю. А может быть, французская открылась чуть позже? Тоже не знаю. Школа была рядом с метро «Сокольники», в общем – то сравнительно недалеко от нас – три трамвайных остановки. Набирали в школу отличников из других школ, со второго по шестой класс по всей Москве. Мама быстро сообразила, что к чему, и в третий класс я уже пошел в первую спецшколу.

Первым директором школы в течение примерно 7 лет был Дмитрий Николаевич Таптыков. Это была личность! Вроде бы он ни на кого не кричал, не ругался, не наказывал, но боялись его до дрожи в коленках. Просто он умел себя поставить. Мы практически не заметили его ухода. Пришедший ему на смену, при Таптыкове – завуч – Н.И.Ермишкин, был хорошим человеком и тоже неплохим директором. Когда я уже окончил школу, мои родители были командированы в Австрию, в Вену. Отец работал зам. торгпреда. Д.Н.Таптыков с женой тоже оказался в Вене советником посольства по культуре. Летом в отпуск мои родители пригласили Таптыковых в гости. Когда вошел Дмитрий Николаевич, я вскочил из-за стола, вытянувшись в струнку, как на параде. Мои родители потом над этим долго посмеивались.

В школу я ходил только пешком. Во-первых, трамваи в то время ходили переполненные. Пассажиры висели на площадках. Сесть в трамвай ребенку было практически невозможно. Во-вторых, где-то в 6—7 классе (точнее не помню) моего одноклассника Алика Балебанова вытолкнули из трамвая, и ему по щиколотку отрезало трамваем ногу. Ему сделали протез. И через пару лет он бегал быстрее многих из нас. Конечно, после этого ни о каких трамваях и речи быть не могло. Пешком в школу мы шли по улице Стромынка, а обратно нередко по параллельной улице Матросская тишина. Там недалеко от Яузы располагалась знаменитая тюрьма, и мы с любопытством наблюдали перекличку людей с воли с заключенными (через тюремную решетку). Как ни странно, первые классы в новой школе я помню даже хуже, чем 1—2 классы в школе №395. Хотя мы поняли и не сразу, но до нас быстро дошло, что в школе собраны со всей Москвы не только лучшие ученики, но и лучшие учителя. Но и требования были очень высокими. В школе никогда никого не оставляли на второй год, а предлагали родителям вовремя перевести ребенка в обычную школу. Мне думается, что учителя слабых троечников старались сплавить в другие школы, даже не доводя дело до двоек в четверти. Отсеялись многие. Вовремя из спецшколы в обычную родители забрали Вову Суровцева. Говорили, что отсеянные двоечники нередко в районных школах становились отличниками. Я до сих пор помню многое из того, что проходил в школе: конечно, английский, но и географию, и многое из русской литературы.

Английскому языку нас учили основательно. Для занятий по английскому класс разбивался на три подгруппы, и у каждой был свой учитель. Занятия проводились три раза в неделю. Ряд предметов изучался на английском языке: экономическая география зарубежных стран, анатомия, для чего были изданы соответствующие учебники на английском языке. Планировалось преподавать на английском еще и историю, был издан и роздан ученикам соответствующий учебник, но этот предмет так и не был при мне введен – возможно, не нашли учителя. В 8 и 9 классах был специальный предмет – английская литература и издан соответствующий учебник. Я помню, что учебник охватывал английскую литературу от баллады о Беовульфе, затем шел Джеффри Чосер так далее вплоть до наших дней. До сих пор помню отрывок из Чайлд Гарольда лорда Байрона – стихи мы учили наизусть. В 10 классе обязательным было домашнее чтение оригинальной английской литературы с устным пересказом прочитанного на уроке. Я брал в Иностранной библиотеке новеллы Э. А. По. Самое сложное – английское правописание – в нас вдолбили так, что я и сейчас могу писать почти без ошибок. А вот подлинное произношение и интонации нам привить не смогли – все-таки все учителя были русскими. Мне знание языка существенно помогало в работе всю жизнь, за что я школе бесконечно благодарен.

Состав учеников был …странный. Как-то в начале перестройки я прочел интервью Ю. Щекочихина с моим одноклассником Костей Демахиным, жившим, кстати сказать, на втором этаже моего подъезда. Называлась статья броско: «Я был шпионом у посла США в СССР» или как-то близко к этому. То, о чем писалось в статье, мне не было, разумеется, известно. Но одно Костино утверждение меня возмутило: «В нашем классе были одни «сынки». Я категорически утверждаю, что этого не было. Более того, у доброго десятка учеников отцов вообще не было. Я мог бы перечислить их пофамильно. Но в других классах… Годом или двумя старше учились два сына Г.М.Маленкова, бывшего тогда первым лицом страны, сыновья Симоновых (известного писателя и известного артиста). Мой младший брат Женя учился в одном классе (и дружил) с внуком Г.М.Маленкова. А многих я и не знал. Может быть, мой класс был исключением? Я этого не знаю.

Недавно я стал искать в Интернете материалы о нашей школе, но о ее первых выпусках не нашел ничего. А ведь мой выпуск был четвертым по счету, поскольку набирали учеников до шестого класса включительно, а я пошел в третий. Спецшколы существовали достаточно долго – моя дочь 1963 г рождения еще училась в спецшколе где-то на Кутузовском проспекте. Раздельное обучение мальчиков и девочек продолжалось вплоть до 1956 г. В 1956г, когда реально началось объединение мужских и женских школ, оказалось, что в старшие классы школы №1 принимать некого – спецшкол для девочек не было. Появилась лишь одна девочка в «Б» классе – Лена Голубева. Ее выучили английскому дома, и она нам ни в чем не уступала. Утром после выпускного вечера – часов в 6 – мы случайно столкнулись. Я был один – уже шел домой. Она тоже была одна. Мы стали с ней азартно целоваться. Но после никакого продолжения эта романтичная встреча не имела. Девочек не было и в институте – на факультет, где я учился, тогда девушек не брали.

Первые классы в школе – с 3-го по 8-й или даже 9-й я практически не помню, только отдельные фрагменты. Помню регулярные драки между нашим классом «А» и параллельным «Б». Дрались практически все. Я никогда не дрался – с самого детства. Как ни странно, эту мою особенность оба класса уважали, и при драках всегда ставилось условие «Григорьева не трогать!». Очень хорошо помню нашу классную руководительницу и одновременно учителя русского языка и литературы Марину Михайловну Коваленскую. Мы все ее очень любили. Она была небольшого роста, полненькая, но не толстая. Она училась на балерину, но из-за болезни сердца вынуждена была это обучение бросить, и окончила пединститут. Учила она не только хорошо, но и в согласии со своими убеждениями. Когда из программы исключили басни Крылова, она возмутилась и заставила нас изучить творчество Крылова и выучить много басен, которые я помню до сих пор! Пыталась научить нас танцам, за неимением девочек сама танцевала со всеми по очереди, но из этой затеи у нее ничего не вышло. Мы очень стеснялись и держались скованно. Начиная с девятого класса, она отказалась от нашего класса. Формально потому, что наш класс оказался на редкость буйным. Не очень хочется, но некоторые фамилии придется назвать. Да простят меня эти ребята – они уже на том свете. Например, Влад Чирков, мой близкий друг, научился виртуозно громко, на весь класс, рыгать, стоило учителю отвернуться. Костя Демахин вообще откалывал смертельный номер – раскрывал окно и бросался в него, в последний момент уцепившись за верхнюю перекладину рамы. А класс был на четвертом этаже. Потом, мы играли в волейбол через приставную доску мячиком из комка бумаги, обернутого тряпкой для вытирания доски. Играли двое на двое. Валера Мотов, почти двух метров роста, выпрыгивал над непрозрачной доской и бил со страшной силой. Летели стекла в окнах. Дирекции надоело их бесконечно вставлять, и последний год мы провели с окнами на улицу. Ребят пытались наказывать – на несколько дней отстраняли от уроков. Как – то отстранили Чиркова. Назавтра к директору пришла его мать: «Это что же за наказание такое? Все учатся, а он болтается на улице!». Наказание отменили.

Классе в восьмом или в девятом мне пришла в голову вздорная идея – показать нашей учительнице химии Капитолине Никаноровне тот самый «везувиан», что дед Григорьев привез из Вилюйской ссылки. У меня было полтора кристалла – один целый, второй обломок, примерно полкристалла. Кристалл был удивительный. Абсолютно черный брусок квадратного сечения размером в сечении со стороной квадрата около одного сантиметра. Длина бруска – сантиметров пять. Торцы под углом в девяносто градусов имели скосы шириной около миллиметра под углом сорок пять градусов. Он создавал впечатление ювелирного изделия, а не природного минерала. Названия кристаллов я тогда еще не знал. Я принес в школу оба – целый и обломок. Капитолина Никаноровна мне сказала, что она все же думает, что это природный кристалл, и покажет его знакомым из института кристаллографии. Спустя неделю или две я и узнал, что это действительно природный кристалл, называется «везувиан», поскольку обнаружен на Везувии. У нас встречается в восточной Сибири на Вилюе. Таких кристаллов в коллекции института не было, поэтому у меня их забрали без всяких извинений и объяснений. Но школе подарили большой набор химреактивов. Я вздохнул и …успокоился. Зато по химии я всегда имел пятерку, если даже ничего не знал.

В девятом классе меня выбрали комсоргом школы. Мне эта работа пришлась не по душе, и в десятом классе на общем комсомольском собрании я попросил меня от нее освободить. Несмотря на возражения директора школы Н. Ермишкина, собрание мою просьбу удовлетворило.

Мне пришла в голову идея сделать стол для настольного тенниса. Как раз к нам домой привезли холодильник «ЗИЛ», обшитый досками. Я решил, что этих досок на стол хватит. Конечно, я ошибся – их не хватило и на половину стола. Но тогда я этого еще не знал. Я уговорил нескольких друзей в классе сделать стол за зимние каникулы. Затем уговорил директора школы, человека доброго и вообще хорошего, выделить нам грузовик для перевозки досок в школу. Как ни странно, грузовик он выделил. Под руководством учителя труда (ни фамилии, ни имени не помню) мы приступили к работе по всем правилам. Обстругивали доски фуганком, затем склеивали их в специальных обжимах торец к торцу в щиты, ну и так далее. Быстро выяснилось, что досок не хватает. Остальные мы добыли просто – выломали их из забора, отделявшего школьный двор от стадиона «Труд». Не думаю, что этим мы нанесли большой урон – забор и так кишел дырами. Не все выдержали ежедневный приезд в школу и многочасовой труд. Но к концу каникул мы стол сделали! Учитель труда сказал нам: «Ну уж никак не думал, что вы эту затею доведете до конца». Потом, естественно, почти ежедневно после уроков играли. На следующий год, придя в школу впервые уже на собрание выпускников, я увидел в школе уже три стола! Наш пример оказался заразителен.

Не могу не сказать о физкультуре. Началось с того, что в пятом классе, в зимние каникулы, я заболел ангиной. Приехала бабуся, послушала меня и заявила: «Я слышу шум в сердце». Начали меня таскать по врачам. Одни слышали шум, другие – нет. Наконец меня положили в клинику академика Сперанского на набережной реки Москва, возле Устинского моста. Там поставили диагноз – ревмокардит. Мама уложила меня в постель. Ходить мне не разрешалось. Гулять (ведь была зима!) мама таскала меня на своем горбу. Третью четверть я пропустил. Уж не знаю как, но мама договорилась в школе, что четвертую четверть я буду учиться дома. Время от времени для проверки знаний ко мне из школы приходили учителя. Четвертую четверть я был аттестован с оценками «отлично». В шестом классе я уже пошел в школу, но от физкультуры меня освободили. Точнее, мама договорилась с учителем физкультуры А.А.Гугиным, человеком очень интеллигентным и обаятельным, что он будет давать мне посильную нагрузку, освободив от сдачи нормативов ГТО. Я стал снова постепенно втягиваться в занятия. Особенно любил лыжи. Тем более что занятия (сдвоенный урок) проходили в Сокольниках. В девятом и десятом классах друзья втянули меня в волейбол и баскетбол. Хорошим игроком я, конечно, не стал, но друзья включили меня в сборные школы, выпуская на площадку изредка для того, чтобы дать отдых уставшим основным игрокам. Мы в этом сезоне 1956—57 гг. выиграли оба первенства Москвы – и по волейболу, и по баскетболу. Нам вручили кубки. Мы их скромно обмыли в шашлычной на Арбате, заказав бутылку шампанского и по порции шпрот. На большее денег у нас не было.

В школе я больше всех дружил с А. Пумпянским и И. Гореловым. Но за одной партой почему-то сидел не с ними, а сначала с В. Глазычевым, а потом с В. Мотовым. В. Мотов отличался некоторой… экставагантностью. Например, тогда у школьников были в моде небольшие фибровые чемоданчики. Валера на уроке ставил чемоданчик на парту и открывал его. Крышка закрывала его от учителя. В чемоданчике оказывался бутерброд и стакан чая, который Валера тут же и съедал, запивая чаем. Со Славой Глазычевым мы на пару писали стихи, точнее – оды. Оду соляной кислоте. Оду пособию по анатомии. Еще что-то, что я уж и не помню. Писалось это ради развлечения, никому мы эти опусы не показывали. Но кое-что я помню до сих пор: «О ты, соединенье хлора злого..».

Начав вспоминать, я вспомнил практически всех своих одноклассников. В классе я чувствовал себя уютно. Ни с кем я не был в плохих отношениях. Вообще, в отличие от других школ, отличников у нас было принято уважать. Кроме того, почти все время я был редактором классной стенгазеты. Ребята со мной охотно сотрудничали. Главным художником был В. Глазычев, но и я при острой необходимости мог кое-как что-то нарисовать.

Нельзя не упомянуть некоторых учителей. О Марине Михайловне я уже писал. Был у нас очень интересный и отчасти загадочный учитель. Хоть убей, не смог вспомнить ни имени, ни фамилии. Но я, кажется, ее нашел на старой фотографии в интернете. Н.Д.Чебурашкин. Так что имя «чебурашка» придумал вовсе не Э. Успенский! У некоторых учителей, кстати, у немногих, большинство из них между собой мы звали просто по имени, были клички. У Чебурашкина было прозвище «хромой черт». Он действительно был хромым. Но каким же красивым мужиком он был! Даже мы тогда это понимали. Но довольно резким. Отсюда и «черт». Он вел одновременно на очень хорошем английском языке экономическую географию зарубежных стран и… анатомию. При этом по обоим предметам он владел полной терминологией! И требовал этого от нас. Мало этого. У Кости Демахина был привычный вывих коленной чашечки. Он любил потасовки, и изредка этот вывих происходил. Тогда Костя катался по полу и выл от боли. Бежали за «хромым чертом». Он быстро и уверенно, как опытный хирург, вправлял чашечку. Интересно, кем же он был до того, как стал учителем? Вообще дети дают учителям очень меткие прозвища. Иногда нейтральные, чаще злые. Была у нас в школе молодая учительница английского, и, хотя в нашем классе она занятия не вела, мы, как и все другие, называли ее «морковка» за остренький красный носик. Мама меня не раз спрашивала: «Почему морковка?» Как-то она пришла в школу и увидела эту учительницу. Потом дома сказала: «А ведь верно – морковка!» Нам не везло с учителями физики. За год, когда я учился уже в 10-м классе, сменилось трое учителей, каждый из них после уговоров соглашался недолго поработать – не более того. Один из них был инвалидом воины – без одной ноги и, кажется, еще и без одной руки. Мы его не любили и дали ему злое прозвище «портативный». Вели мы себя на его уроках отвратительно. Время от времени его терпение подходило к концу, он громко хлопал указкой по кафедре и еще более громко кричал: «Довольно! Хватит!». Результата это не приносило, зато некоторые ученики научились его здорово передразнивать и кричали ему в спину: «Довольно! Хватит!». Впрочем, проработал он очень недолго.

В должности классного руководителя и учителя литературы Марину Михайловну сменила Нина Ивановна Тарасова. Полюбить мы ее не полюбили, но сохраняли оба года как бы вооруженный нейтралитет. А вот преподавателя математики Михаила Арсентьевича Морозова – любили. На его уроках всегда вели себя дисциплинированно, хотя он и не отличался большой строгостью. В десятом классе он объявил: «Тем, кто собирается поступать в технический вуз, я буду регулярно посвящать последние 10—15 минут урока». Кроме того, он ввел очень полезное новаторское мероприятие. Почти на каждом уроке он раздавал листочки с конкурсными задачами разных вузов. Сложность была разная, поэтому решенная задача оценивались в баллах – от одного до трех, по каждому из разделов математики (алгебра, геометрия, тригонометрия) отдельно. За набранные 10 (или 15?) баллов ставилась «пятерка» в журнал. Хороший стимул. Я решил поступать в технический вуз (еще не думая, в какой). Поэтому активно включился в это мероприятие. Начал получать пятерки в журнал, что мне очень нравилось. Однажды Михаил Арсентьевич дал какую-то особенно сложную задачу с необычно высоким количеством баллов. Она меня захватила, и я ломал над ней голову целую неделю. И решил. Методами аналитической геометрии задача решалась легко, но мы аналитической геометрии не знали. Решив задачу, я подошел к М.А. на переменке и сказал:

– А я задачу решил.

– Врешь. Покажи.

Завел меня в пустой класс, и я быстро на доске показал решение.

– Да-а. Ну ты и молодец!

– А в чем, собственно дело? Из-за чего такой ажиотаж?

– Эту задачу нам дали на курсах усовершенствования учителей. Не решил никто!

После этого М.А. стал меня сильно уважать. Как-то от скуки я открыл учебник по геометрии, просмотрел его, доказал пару сложных теорем. Для себя. На одном из уроков М.А. заявил: «Сейчас я объясню самую сложную теорему в учебнике». Я нахально сказал: «Хотите, докажу?». «Ну, иди к доске». М.А. почесал голову: «Вижу, что ты доказал сам. В учебнике написано не так». После этого часто бывало, что на уроке он меня спрашивал:

– Что, скучно, Григорьев?

– Скучно, Михаил Арсентьевич.

– Ну, иди, погуляй.

И я уходил погулять. В конце года он на меня насел – тебе надо поступать в МИФИ (Московский инженерно-физический институт), и больше никуда. А я собирался в Энергетический. Почему – сам не знаю. В общем, он меня уговорил. Я поступил – таки в МИФИ! Но этому предшествовал целый ряд событий.

Отвлекусь немного от школьных дел. В 1953 году умер Сталин. Слава Богу, родители меня не пустили на похороны. И сами не поехали. Сколько людей погибло в давках к Колонному залу! Но плакали все – горько и искренне. Жил я в полном неведении относительно послевоенных репрессий. Из соседей у нас вроде бы никого не арестовали. Много позже отец с мамой говорили, что не раз ждали ареста, а один раз отца спас его начальник – узнав о предполагаемом аресте, услал его куда-то в далекую и длительную командировку. Тем временем грозу пронесло. Уже после отставки отца я узнал, что после войны и до ухода на пенсию он работал во внешней разведке. Может быть, их чистили меньше?

То ли в 1950 г., то ли одним или двумя годами позже, мы все вчетвером поехали в дом отдыха МГБ в Гагры. Там впервые у брата Жени начались приступы астмы, и сразу довольно сильные. Отец с мамой решили, что мама с Женей поедут в Крым, в Ялту, где, как считалось, климат был более подходящим для астматиков, чем в Гагре. На служебной машине мы вчетвером отправились в Сочи, где мама с Женей сели на пароход, идущий в Крым. Туда же, в Ялту, была срочно вызвана бабуся. Пароход уплыл, и мы с отцом вернулись в дом отдыха вдвоем. И тут – то выяснилось, что мы друг с другом не очень – то умеем жить вместе, без мамы. Конечно, как и из-за чего мы ссорились, я не помню, однако помню, что мы с некоторым трудом дожили до окончания срока путевок. Все это происходило, конечно, из-за того, что отца я до этих лет практически и не видел. Женя с мамой и бабусей пробыли в Ялте то ли месяц, то ли больше. Вроде бы ему стало получше.

В 1953 году, в год смерти Сталина, мы получили отдельную квартиру. Прекрасная двухкомнатная квартира на Песчаной улице в районе Сокола. Мама долго волновалась. Думала-думала – и отказалась. Мы с Женей оба учились в школе №1, и ездить в школу с Песчаной улицы было очень далеко. Взамен мама выбрала другой вариант – две комнаты в трехкомнатной квартире на Смоленской площади в знаменитом доме с башней. В нем сейчас расположена станция старой ветки метро. Квартира была шикарная – две комнаты, одна метров 30 квадратных, другая около 16. Кроме того была огромная кухня, разделенная на две части. В передней части – газовая плита и мойка, во второй, отделенной стеклянной перегородкой, с окном, выходящим на Садовое кольцо, размещались два обеденных стола и два настенных шкафчика для посуды. Все замечательно, если бы не соседка Клавдия Ивановна, или просто Клавдя. Она с мужем, сотрудником милиции, и племянницей Раечкой, милой, слегка заикающейся девушкой, жила в одной, третьей комнате. Клавдя работала продавщицей газированной воды в каком -то из соседних магазинов и отличалась скандальным и неуживчивым характером. Мужа она держала под каблуком. Павел Иванович, человек мирный, все терпел. Иногда скандал в семье (не знаю, по какому поводу) выплескивался в общий коридор. Клавдя орала и била мужа тапком по морде! Павел Иванович только отворачивался.

Летом мы обычно выезжали на дачу. Дачу снимали в разных местах, по Ярославской, по Киевской, по Ленинградской, по Казанской дорогам.

Выезд на дачу – это была целая эпопея. Всегда снимались абсолютно пустые комнаты. Поэтому нанимался грузовик. В кузов грузились все необходимые вещи, а сверху усаживались: я, папа, и бабушка в обнимку с котом. (Коты или кошки у нас были всегда, даже и после смерти бабушки). Однажды, когда мы снимали дачу в Новогорске, при подьезде к даче, кот у бабушки вырвался и убежал. Поиски ни к чему не привели. Прошел почти месяц. Вдруг из-под одного из соседних домов стали в панике разбегаться крысы. Мы заглянули в кладовку этого дома и нашли там выводок крысят. Но крыс уже не было. Потом крысы побежали из соседнего дома. Мы смекнули, что это работа нашего сбежавшего кота. Бабушке удалось его выманить и взять на руки. Я на радостях побежал к бабушке. Кот вырвался и снова удрал. Через пару дней бабушка его снова выманила. Больше он не убегал и спокойно жил с нами.

Снимали дачу обычно на двоих – пополам с Гришуновыми. Две комнаты и терраса. У них тоже было двое детей – Лиля, старше меня на год и Боря, на год меня младше. То, что каждая семья занимала всего одну комнату, никого не смущало. В 1952 году мой отец и Михаил Иванович Гришунов купили по велосипеду. Мой отец то ли уже умел кататься, то ли очень быстро его освоил. А Михаил Иванович осваивал велосипед долго и упорно. В тот год мы вместе снимали дачу в «Заветах Ильича». Дом был большой, двухэтажный. Вокруг дома шла дорожка. Михаил Иванович ездил по этой дорожке и регулярно падал. Из окна нередко за ним наблюдала моя мама, и при падении ехидно смеялась. Вообще, две семьи были людьми молодыми, веселыми, часто устраивали шутейные потасовки с непременным обливанием всех водой. Мы с Борей освоили эти взрослые велосипеды и ездили, засунув ноги в рамы, так как с седла педали не доставали. Зимой у обоих дружно заболело сердце. О своей болезни я уже рассказывал. Мама отнеслась к этому очень серьезно, и во взрослом возрасте болезнь практически прошла. У Бори ревмокардит накинулся на суставы. Антонина Ивановна Гришунова отнеслась к его болезни более легкомысленно. Боря умер, не дожив до тридцати лет.