Призрак, ложь и переплётный нож

– Егор… очень хороший мастер, – сказала она.

Девушка не отрывала взгляд от своего скетчбука, и Марта вдруг с удивлением прочитала в ее напряженной позе и сжатых пальцах… ревность? Казалось, каждая секунда, пока драгоценный блокнот находится в чужих руках, доставляет ей если не страдания, то очень ощутимое неудобство.

– Вы знаете, где он? – в глазах девушки вспыхнула тревожная надежда. Она почти выхватила скетчбук и прижала его к груди, как талисман. Рядом с бейджиком «Ника».

Марта с сожалением покачала головой.

– Нет. И это проблема.

Неловкая пауза повисла в воздухе. Марта чувствовала, что должна сказать что-то еще. Взгляд снова скользнул по изящному переплету в руках Ники.

– А какой он… Егор? – вдруг, почти не думая, спросила она, пытаясь сгладить неловкость.

Ника посмотрела на Марту с удивлением:

– Вы же, типа, работать с ним приехали…

– Не успела, – пояснила Марта. – Позавчера вечером его уже не было.

– Вот же, – девушка всплеснула руками, а следом взгляд ее затуманился. – Он сигма… Егор. Знаете, такой… теплый. И вполне себе красавчик, но не зазнавшийся, в общем. И всегда готов помочь, прям вот вообще.

– Добрый самаритянин, – пробурчала Марта в сторону, надеясь, что Ника не услышит. Ей почему-то не понравилось это восторженное придыхание, когда девушка говорила об Егоре. Какой-то чересчур сладкий сироп, не так ли?

– Да нет, он вовсе не душный, – кажется, Ника все-таки услышала ее. В голосе прозвучали какие-то даже обиженные нотки. Да и пусть. – Он прикалывается классно, с ним не скучно.

Можно подумать, от этого стало менее сладко.

– Ладно, – кивнула Марта, намереваясь прекратить разговор о «бесподобном» Егоре. – А вот… Ты знаешь Лизу, официантку из кафе напротив? – она махнула рукой в сторону «Кармеля».

– Лиза? – девушка покачала головой. – Не помню такую. Но я тут только после школы подрабатываю, мама больше может рассказать, она сейчас на складе. Мама тут стопятьсот лет уже работает, – улыбнулась Ника.

– Значит, – Марте пришла в голову, кажется, неплохая идея. – У нее можно спросить, кто из постоянных посетителей до сих пор ходит в кафе…

– А зачем вам? – удивилась девушка.

– Я… это… интересуюсь историей вашего города, – ляпнула Марта. На самом деле, мысль, которой она бы могла гордиться, заключалась в том, чтобы поговорить с кем-то, кто был здесь, когда появились первые записи в книге жалоб.

– О, это я и без мамы в курсе, – Ника посмотрела даже с неким торжеством. – Наум. Он точно каждое утро чилит там. Ну, приходил кофе пить, пока у Кармеля кофемашина не сломалась. Наум все про Верже шарит. Мама говорит, он там со времен ее молодости, на одном месте у окна.

– У него такой балкончик на втором этаже, весь в цветах? – Марта ляпнула не так чтобы совсем наобум, все-таки имя было очень редкое.

– Ага, – кивнула девушка. – Он самый. Вы уже сконнектились? Ну… познакомились? Он общительный, Наум.

– Ну да… Слушай, а вот этот шампунь… Он как? – Марта заметила на полке симпатичные яркие бутылочки.

– Да так, норм, – махнула рукой Ника. – Но у нас другой шампунь обычно берут.

Она полезла под прилавок и достала пузырек из темного матового стекла с простой белой этикеткой, на которой было каллиграфическим почерком выведено: «Хмель & Мята. Для послушных волос». Из горлышка торчала самодельная пробка, обернутая холщовой тканью и перевязанная бечевкой.

– Это мама сама делает, – с гордостью сказала Ника, протягивая флакон Марте. – Из хмеля, который у нас в огороде растет, и мяты с ближайшего луга. Говорит, рецепт еще ее бабушки. Пахнет, правда, сильно… на любителя.

Марта взяла пузырек. От него действительно даже через пробку шел густой, терпкий, почти пивной дух хмеля, перебиваемый ледяной свежестью мяты. Запах был на удивление приятным и сложным, не как у промышленной химии, скорее – лесного травяного чая.

– Пахнет… – улыбнулась Марта, неожиданно для себя поймав, что этот странный аромат ей нравится куда больше, чем сладковатая парфюмерная грусть сетевых шампуней. – Спасибо. Беру.

***

Пакет с продуктами Марта бросила на единственный свободный угол стола, а бутылочку с шампунем поставила рядом с раковиной, уже испытывая легкое раскаяние. «Господи, Марта, ну что ты купила? Хмель и мята… Непонятная самоделка, от которой у тебя вылезут все волосы».

Но делать было нечего. Когда еще Рита дотащится с нормальными средствами? Пыль мастерской, нервное напряжение последних дней и желание смыть с себя всю эту историю приглушили брезгливость. Распахнув дверцу старого комода, она обнаружила на средней полке стопку белья. Верхнее полотенце было чистым, хотя и мятым, и пахло свежим ветром и крахмалом – словно его совсем недавно принесли с улицы после сушки. Прихватив полотенце, Марта отправилась искать душ.

Нашла в крошечной пристройке позади дома, в бывшей, судя по всему, комнате для садовника или кучера. Помещение было низким, с толстыми каменными стенами, побелевшими от извести, и маленьким зарешеченным окошком под потолком, в которое заглядывала желтеющая яблоня. Но посреди этой старинной аскезы стояла гордая, блестящая никелем и белизной душевая кабина – словно космический корабль, приземлившийся в средневековье. Видно было, что Егор ценил не только старинные переплеты, но и современные удобства.

Пена нового шампуня почти не шипела, была густой и плотной, пахла летним лугом после грозы. Терпкий хмель будто вытягивал всю усталость и тревогу, а ледяная мята освежала, щекоча прохладой даже под горячей водой. Волосы на ощупь стали не скрипучими от силиконов, а на удивление мягкими и послушными.

Марта стояла с закрытыми глазами, вдыхая этот странный, но целительный аромат, и чувствовала, как спадает напряжение в плечах. Она представила себе маму Ники в образе сказочной волшебницы под широкополой шляпой, собирающую хмель в собственном огороде, и почему-то это показалось ей не странным, а удивительно правильным. И Марта вдруг поняла, что весь Верже пахнет этим шампунем, словно им промывают мостовые городка.

И теперь она, пропитавшись запахом Верже, невольно стала тут своей. Настроение моментально поднялось.

Налив молока и отломив от батона пышный кусок, Марта присела на табурет перед раскрытой книгой жалоб. Вчера… Черт, разве она не оставляла ее закрытой и… Разве не убрала со стола? Солнечные лучи от окна – не лучшие помощники реставратора, Марта должна была на автомате положить книгу куда-нибудь подальше в безопасное место.

Но если сюда опять наведывались какие-то грабители, то зачем им старая книга жалоб из маленького кафе? Марта огляделась – все остальное казалось таким же, как вчера вечером и как утром, когда она уходила.

Она решила для начала распустить слипшиеся страницы.

– Ладно, – прошептала, осторожно поддевая костяным ножом старый клей. – Давай посмотрим, что с тобой можно сделать.

Но книга будто сопротивлялась. Страницы, которые вчера казались хоть и слипшимися, но сухими, сегодня на ощупь были влажноватыми и упругими, словно напитались ночной сыростью. Костяной нож скользил, не цепляя волокон, не желая входить в щель между листами. Марта чувствовала, как под пальцами книжный блок словно сжимается, становясь монолитным.

Она применила чуть больше усилия, и тонкое лезвие ножа соскользнуло, едва не порвав страницу.

– Черт, – Марта откинулась на спинку стула, потирая глаза. – Что с тобой не так?

За окном что-то заскреблось, судя по звуку, небольшое и совсем не угрожающее. Марта вздохнула, подошла и распахнула створку. На подоконнике сидел рыжий котенок с серьезным видом. Он не мяукал, а просто смотрел на нее оценивающим взглядом, словно прикидывая: позволить ли ей пригласить его на довольствие.

– Скажи честно, тебя ко мне подбросили? – строго спросила Марта. – Признавайся, кто? Подлый сосед-рыбак или… Ну, еще кто-нибудь.

Она относилась к котам с прохладной вежливостью – они были непредсказуемы и, кроме того, буквально накануне орали ночью и мешали ей спать, о чем она так и не забыла. Но неожиданно для себя Марта протянула ладонь. Котенок в ответ, глянув искоса, принялся тщательно вылизывать лапу, демонстрируя полное равнодушие к ее добрым намерениям.

Марта повернулась было к столу, но потом махнула рукой, налила немного молока в жестяную крышку от банки и поставила на подоконник.

– Давай, налегай.

Она вернулась к книге, с удовольствием внимая осторожному лаканию за спиной. Через десять минут тишина заставила ее обернуться. Котенок, напившись, устроился прямо на стопке макулатуры в углу, свернувшись компактным рыжим колобком.

Страницы все так же не хотели разделяться, но Марта нашла старый пресс для бумаги, чтобы аккуратно разгладить разворот, и провозилась с ним до глубоких сумерек. Ее пальцы дрожали, глаза сливались с тьмой мастерской, где-то в тишине, насыщенной неясными тенями, спал приблудившийся котенок. И это делало ночь в чужом доме не такой отчаянной.

А ночью Марта проснулась от шума дождя и ощущения, что комната наполнена – не звуком, не светом, а чем-то неуловимым. Пространство пахло сначала от ее волос новым шампунем, а потом… таким… Нет, не незнакомым, а словно забытым.

Она резко села, отбрасывая одеяло. Темнота в комнате была плотной, бархатной, и только луна за окном лила на пол молочный, почти осязаемый свет.

Марта не потянулась к выключателю. Вместо этого она замерла, прислушиваясь к тишине, которая не была тишиной. Она вдыхала воздух – густеющий, тяжелый, словно насыщенный невидимыми частицами, как старый сироп.

И тогда она распознала запахи, сплетенные в этом странном коктейле:

Медь – не монетная, а та, что бывает после горячего тиснения на коже, с легким привкусом металла.

Воск – не уютный свечной, а плотный, печатный, с едва уловимой, горьковатой ноткой ладана.

И что-то еще… Вишневая смола! Терпкая, вяжущая, как старая масляная краска, забытая на палитре.

Воздух густел у лица – теплый, с нотами, которые она не могла назвать, но уже ненавидела за то, что они будили в ней тоску. И это казалось важным – как слово, которое вертится на языке, но не вспоминается.

Марта встала. Пол под босыми ногами был теплым, будто кто-то только что стоял здесь. А запах уходил, таял, как дым от только что потушенной свечи.

Холод паркета обжег ступни, когда она спустилась по лестнице в мастерскую. Дверь была приоткрыта – хотя она точно закрывала ее на ночь, особенно старательно после вечернего визита нежданного гостя, да еще подперла креслом.

Мастерская была пуста. На верстаке кругло блестело пятно лунного света – и в его центре лежало шило. И Марта снова точно помнила – вечером убирала его в ящик с инструментами.

Она подошла ближе. То же самое ощущение – нагретый кем-то до нее пол. Теплый в одном месте, будто кто-то стоял здесь несколько минут назад.

Запах усилился – теперь в нем было больше меди, меньше смолы, и что-то еще…

Фонарь, светящий с улицы в окно, качнулся от ветра, и пятно света пробежало по мастерской, выбирая важные детали, которые Марте стоило заметить.

На рабочем столе, где вечером она пыталась привести в порядок книгу жалоб, теперь аккуратно были разложены инструменты: костяной обрезной нож, шелковые нити для сшивки и свежие листы бумаги ручного литья.

Сама книга стояла в прессе, и даже издалека Марта почувствовала, что она изменилась. Кто-то начал реставрацию – и делал это профессионально.

Марта осторожно подошла и потрогала переплет – клей еще не высох. Значит, работали здесь совсем недавно.

Глава 5. Рыба, сплетни, паутинки

– Марта, не истери, – быстро сказала Рита. – Сделай глубокий вдох и выдох. Ты оставляла книгу в прессе?

– Да, но…

– Вот. Это главное. Ты просто «заспала» момент, когда проклеила корешок. И инструменты сама же и разложила уже в полусонном состоянии.

– Рита, я не страдаю склерозом, – с обидой сказала Марта, ощущая себя не столь уверенно, как мгновение назад. – У меня никак ничего не получалось, а тут кто-то… Подожди… А, нет, лучше я тебе потом перезвоню.

Марта кинулась к прессу. Осторожно вытащила жалобную книгу и аккуратно провела пальцем по верхнему срезу. Она до поздней ночи безуспешно пробовала разъединить скальпелем эти листы, «схватившиеся» между собой по краю, но кромка только крошилась.

Теперь же под пальцем шел гладкий рельеф отдельных страниц. Кто-то аккуратно «распустил блок»: прошелся острым ножом по сгибам, снял лишний клей и, похоже, даже обработал торцы, чтобы они снова дышали.

Марта раскрыла книгу наугад – листы перелистывались легко, шелестели сухо и чисто, будто и не были запаянным массивом.

– Такого не бывает… – пробормотала она.

И тут же подпрыгнула от звонкого стука в стекло. За окном, прищурившись на солнце, как ни в чем не бывало стоял подлый сосед. В одной руке он держал две еще сверкающие влагой рыбины, перевязанные бечевкой, в другой – жестяную кружку, из которой валил пар.

– Жива? – крикнул он сквозь стекло. – Открывай, гостинец принес.

Ошеломленная Марта механически откинула щеколду. Мужчина протянул ей рыбу.

– На уху. Свежайшая. Не бойся, я не отравлю. Вижу, небось, не позавтракала еще.

Марта пришла в себя:

– Эй, забирайте свою дурацкую рыбу и уходите.

– С чего это? – удивился сосед.

– Что – с чего?

– С чего рыба дурацкая? – Он посмотрел на нее своими светлыми, словно выцветшими глазами. В них не было ни любопытства, ни участия. Только безбрежное спокойствие. – Если с кореньями варить подольше, знаешь, какая уха наваристая получится? Ух ты, – Он кивнул на котенка, который все так же сладко дремал на стопке бумаги. – Значит, все-таки проник.

Рыжий потянулся, сонно мяукнул и тут же снова свернулся клубком, будто и не думал вставать.

– Вы его знаете? – спросила Марта, на минуту сменив гнев на милость. Но ни рыбу, ни чай так и не взяла. Не собиралась она варить уху – ни с кореньями, ни без. Эй-ей, – закричала она, увидев, что кружка с кипятком опасно накренилась над подоконником.

– Это Рыжий, его Егор за углом подкармливал, – кивнул сосед, возвращая кружку в безопасное положение. – В дом не разрешал, не знаю, может, аллергия у Егора на кошачью шерсть. Шлялся по притонам, бандит, вишь, как сладко отсыпается.

– Егор? – удивилась Марта и даже обернулась, словно проверяя, не спит ли где в мастерской пропавший хозяин, вернувшийся из похода по притонам.

– Тю-ю, Егор, – присвистнул сосед. – Рыжий, вот я про кого.

Наглая физиономия исчезла из окна, но радовалась Марта недолго – через минуту затарабанили в дверь. Пришлось открыть. Сосед окинул мастерскую беглым, но цепким взглядом, будто оценивал масштабы бедствия, и вошел.

– Эй, – не выдержала Марта, когда увидела, что он собирается положить скользкую рыбу прямо на край переплетного стола. – Только не сюда! Это рабочее место.

– Ладно-ладно, – сосед ухмыльнулся, переложив рыбу на перевернутый ящик. Запах мгновенно заполнил тесную мастерскую, перебив смолу и воск, которыми тянуло от книги. Сосед, будто нарочно, чуть встряхнул сниску, и по полу рассыпались рыбные брызги.

– Ну не серчай, – сказал он, даже не моргнув. – У меня привычка все на стол сразу кидать.

Он присел на табурет, бесцеремонно придвинув его к окну, и, будто ничего странного не происходило, сделал глоток из своей жестянки. Пар от чая завился в солнечном луче, ударил Марту в ноздри терпкой травой – в запахе чудилось что-то аптечное, жесткое, горькое. Чай не казался вкусным, скорее, лечебным.

Марта чувствовала, как у нее задрожали пальцы. Ей ужасно хотелось, чтобы он ушел, но не силком же выталкивать?

– Вижу, книгу Кармеля ты все-таки взялась чинить, – сказал сосед, словно не замечая молний из глаз, которые она в него кидала.

– С чего вы взяли?

– Так по воздуху тянет. Знаешь, когда клей свежий, в нем есть такой… звон. – Он прищурился, снова глотнул. – Ты, может, и привыкла, не замечаешь, а я вот слышу.

Она промолчала.

– Тут Август заходил, – степенно продолжил сосед. – Очень просит с его распустехой поторопиться. Сама понимаешь, единственное такси на весь Верже. Не дело это.

– Да с какой распустехой-то? – Марта, не выдержав, повысила голос. Спрашивать, что за отношение она имеет к единственному в Верже такси Августа, было еще бесполезнее.

– Такая синенькая, – с готовностью сообщил сосед. – Не знаю, куда ее Егор спрятал, только она точно синенькая. Джек Лондон, кажется. Да, точно, Август говорил – рассказы Джека Лондона.

Марта промолчала, здраво рассудив, что каждая ее реплика прибавляет проблем.

Сосед допил свой чай, поставил кружку на подоконник и встал.

– Смотри, девка, не тяни, – сказал он по пути к выходу. – Такси Августа никуда не поедет.

Марта взглянула на скользкие рыбины, оставленные на ящике, и передернулась.

– Постойте-ка! – Она, преодолев легкую брезгливость, решительно подцепила бечевку. Прохладная рыба отозвалась неприятным влажным шлепком. – Все-таки заберите вашу рыбу. Я… аллергик.

Сосед обернулся на пороге, скептически осмотрел ее с ног до головы.

– На окуня? – уточнил он с непроницаемым видом. – Впервые слышу.

Марта почувствовала, как горит лицо. Врала она всегда отвратительно.

– Нет. На… рыбную чешую. Страшная аллергия, – с преувеличенной осторожностью, двумя пальцами, протянула ему злополучную связку, стараясь не смотреть в стеклянные рыбьи глаза. – Вся покроюсь пятнами.

Он молча принял улов, не сводя с нее спокойного взгляда. В его молчании читалась бездна недоверия.

– Жаль, – наконец произнес он. – Уха хорошая была бы.

Развернулся и ушел, унося с собой два грустных окуня, болтавшихся в такт его шагам.

Когда за ним захлопнулась створка, Марта с облегчением выдохнула – и вдруг заметила на полу возле ящика темное мокрое пятно. Рыба все-таки успела оставить свой след.

Когда Марта наконец справилась с рыбным духом и следами недавнего разгрома, часы уже перевалили за полдень. На балконе Наума не было. Герань блестела после недавнего полива, но занавешенное окно отдавало неподвижной тишиной.

– Ну, Паскаль, язви тебя в коромысло, – раздалось за спиной.

Марта оглянулась – и первый, кого она увидела, был позавчерашний старичок с таксой. Сарделька на низких, неустойчивых лапках развалилась на асфальте, недвусмысленно намекая, что с места не тронется ни за какие блага мира.

Старик, почти присев на корточки, дергал поводок с видом человека, пытающегося в одиночку стронуть с места грузовую баржу. Контейнерную или наливную, без разницы.

– Прости, конечно, но ты – толстый, – ворчал он. – Понимаешь? Толстый! Тебе рекомендованы прогулки!

Такс издал печальный вздох, но с места не сдвинулся.

– Простите, – не удержалась Марта, подходя ближе. – Может, ему жарко?

Старик отпустил поводок и выпрямился, с хрустом разминая позвоночник.

– Жарко? – Он скептически посмотрел на Паскаля, который, почувствовав ослабление поводка, немедленно перекатился на спину, подставив солнцу круглое брюхо. – Ему не жарко, ему лень. У него порочная праздность в костях сидит, простите за выражение. Врач сказал – двигаться.

Он ткнул пальцем в сторону такса, который блаженно щурился, словно принимал солнечную ванну на курорте, а не валялся на влажном после ночного ливня асфальте.

– А ведь раньше кошек гонял, как порядочный пес, – продолжал ворчать старик, – а теперь – на, полюбуйся. Это он требует, чтобы я его на руках носил, протестует, потому что машина сломалась.

Марта присела около развалившейся на асфальте собаки, посмотрела снизу вверх на старичка:

– Погладить можно?

Старик только отчаянно махнул рукой. Он, видимо, не поощрял такое баловство разленившегося пса, но смирился с реальностью.

Шерстка Паскаля была гладкая и мягкая. Живое тепло билось в ладонь.

– Хороший, – сказала Марта. Если на весы ее предпочтений поставить кошку и собаку, собака бы перевесила. Впрочем, у нее никогда не было ни того, ни другого.

– Ленивый, – вздохнул старичок. – Хоть бы чуть в мать пошел, она у него подвижная и артистичная – чуть кто несколько аккордов возьмет на рояле, тут же подвывать начинает. А этот – в отца. Тот максимум хвостом в такт кипящей на плите кастрюле постукивал.

Паскаль в ответ пару раз шевельнул хвостом – мол, точно, в отца я, – и перевернулся на спину, подставляя под ладонь Марты круглый живот.

– Не могу я его носить, – старик с неодобрением взирал на нежности между девушкой и наглым псом. – Тяжело. А прогулки у нас теперь волей-неволей – обязательная программа. Слышишь, Паскаль, да, машина сломалась, но из всего нужно выносить какую-то пользу, даже из неприятностей.

Он как то со значением посмотрел именно на Марту.

– Такси у меня, – пояснил. – Одно-единственное в городе. Хоть и старое, но еще бегает… Вернее, бегало. Теперь вот стоит, поломалось.

Что-то такое промелькнуло в памяти Марты.

– Вы… – она вспомнила. – Вы, наверное… Извините, вы – Август?

Он обрадовано кивнул:

– Ну вот и познакомились. А то мне все как-то неудобно было навязываться. Сейчас не к спеху, но в октябре свадьбы начнутся, без меня тут никак. А диагностику Егор уже провел, Джек Лондон это, рассказы. Так что… Понимаю, у вас дел много, да и обвыкнуть… Корней сказал, вам обвыкнуть нужно, вы не слишком расторопная и догадливая, простите, но это он так…

– Корней? – переспросила Марта. У нее уже голова шла кругом от обитателей Верже. И спохватилась:

– Что значит нерасторопная?

– Так Корней сказал, – пожал плечами Аргус. – Сосед ваш, он лодочной станцией заправляет. Летом дачников возит, а сейчас ему и делать особо нечего, вот и фантазирует себе…

– Ничего себе фантазии, – Марта решила все-таки обидеться. – Назвать незнакомого человека практически дураком. Вернее, дурой.

Паскаль возмущенно подтявкнул. То ли был с Мартой заодно, то ли призывал и дальше чесать ему пузо.

– Ну, не так чтобы незнакомого, – Август как-то загадочно хмыкнул. – О вас уже весь Верже, милая, знает.

– Откуда? – и в самом деле. Городок, конечно, не столица, но и не деревня в пять дворов.

– Главное, отсюда…

К удивлению Марты, Август вытащил из кармана старого, но добротного и чистенького пальто мобильный телефон и бодро заерзал пальцем по экрану:

– Вот, – он протянул Марте мобильный. – Со связью у нас, конечно, беда, но нам повезло.

– В чем повез… Что это? Какой-то Инфо… – Марта уставилась на играющий всеми цветами радуги экран.

На главной странице портала «Вержинфо», между рекламой местной ветеринарной клиники и объявлением о сборе яблок для школьного варенья, красовался броский заголовок:

«Московская переплетчица присматривается к наследию Штейна».

Ниже располагался текст, который Марта прочла на одном дыхании, чувствуя, как нарастает ярость:

«В наш тихий городок Верже прибыл профессиональный реставратор книг из Москвы. По нашей информации, госпожа М. является давней знакомой пропавшего без вести три дня назад широко известного переплетчика Егора Штейна и, возможно, имеет определенные права на его имущество, включая знаменитую мастерскую на улице Эмиля Штейна.

По словам источника, близкого к ситуации, московская гостья уже ведет неформальные переговоры о будущем использовании помещения и уникального оборудования Штейна. Остается надеяться, что исторический облик мастерской, являющейся частью культурного наследия Верже, будет сохранен при смене владельца.

Напомним, что Егор Штейн пропал при загадочных обстоятельствах, и его местонахождение до сих пор неизвестно. Полиция просит всех, кто обладает какой-либо информацией, сообщать по телефону…»

Текст подали в якобы нейтральном тоне, но каждое слово – «имеет определенные права», «неформальные переговоры» – было заряжено ядом и намекало на что-то нечистое и корыстное. «Переплетчица» читалось практически как «клофелинщица», а упоминание «источника, близкого к ситуации» и вовсе выглядело откровенной издевкой.

Марта бросила беспомощно негодующий взгляд на Августа:

– Это же… Это полная чушь!

Он пожал плечами:

– Вержинфо, конечно, тот еще сплетник, но его читает почти весь город. Так что о вашем прибытии известно теперь всем.

– А где у вас тут… – Марта задохнулась негодованием.

***

Дверь в офис с выцветшей наклейкой «Вержинфо» распахнулась с таким грохотом, что заставила вздрогнуть всю нехитрую обстановку.

Помещение напоминало капсулу времени из начала нулевых. Тесная комната, заставленная столами с кривыми ножками, заваленными бумагами, проводами и пустыми кружками. Воздух был наполнен пылью, запахами перегревшегося пластика и вчерашней пиццы.

За первым же столом, прямо напротив входа, сидел молодой человек в мешковатом худи. Он уставился в свой монитор с таким напряженным и одновременно отрешенным видом, будто разгадывал шифр судьбы, а не листал ленту в соцсетях. На его лице не отразилось ровно ничего – ни удивления от внезапного вторжения, ни интереса. Только легкая скука.