Призрак, ложь и переплётный нож

Это была не обычная жалоба. Скорее, послание, зашифрованное в толпе чужих недовольств, как крик, приглушенный до шепота. Частная драма, выставленная на всеобщее обозрение, потому что другого способа быть услышанной уже не оставалось.

Сердце Марты забилось чаще. Она лихорадочно перелистнула назад, к более ранним страницам. Искала тот же фиолетовый цвет чернил, тот же узнаваемый почерк.

И нашла: «Ждала с «Анкарой». Не пришел. – Л.»

Опять нет даты. Кратко, сухо, без подробностей. Просто констатация факта, от которого веяло одиночеством.

А рядом, на той же странице:

«Пирог с вишней переслащенный! 22.05.1985»

Этот пирог, очевидно, ругали все, кому не лень, но он появлялся в меню из месяца в месяц с завидным постоянством.

«В зале сквозняк. 25.05.1985»

Марта, сдерживая непонятное волнение в груди – как бывает при прикосновении к чему-то запредельному, открыла тетрадку с самого начала. Среди записей лета 1984 высветилось странное. Для жалобной книги даже чересчур:

И медленно, пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна,

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна.

Почерк был другой – мужской, почему-то решила Марта: угловатый, резкий. Не такой, как в тех записках, подписанных «Л», но каким-то шестым чувством она сразу уверилась: это та же история. Самое ее начало.

«Мастер. Стр. 165», – показалось через пару страниц с подгоревшими пирогами и сквозняками.

Дальше несколько листов слиплись, и Марта осторожно переложила их, чтобы упереться взглядом в:

«Фонарь у почты. После смены. – Л.»

Буквы были округлыми, с легким наклоном вправо. В слове «смены» чернила слегка расплылись – будто рука дрогнула в момент написания.

«02.09.1984. Счет составлен неправильно».

«15.09.1984. Кофе остыл, пока ждал уборщицу».

А затем – провал. Несколько страниц были аккуратно вырваны – срез ровный, будто кто-то использовал линейку. Но на просвет виднелись «корни» бумажных волокон – значит, вырывали резко, одним движением. Целая глава этой тайной переписки исчезла.

«22.05.1985. В супе волос!!!»

«Сегодня годовщина. Ты даже не вспомнил. – Л.»

«Пирог с капустой недопечен. 12.06.1985»

«Официантка перепутала заказ. 18.07.1985»

И снова – срыв маски, тихий крик:

«Могу ли я жаловаться? – Л.»

И впервые за много страниц той самой мужской рукой:

«Несомненно. Прости».

Это точно был ответ.

Марта перевернула страницу. А потом еще и еще. Письма за подписью «Л» прекратились. Шли месяцы, годы, десятилетия. В кафе все так же жаловались на качество еды, остывшие напитки и грубость официанток. Но больше не было этих коротких кричащих строк.

До недавнего времени. Плачущие слова появились неделю назад. Марта уже влет узнавала эти чернила, могла не вглядываться:

«Ты где? – Л»

«Почему не приходишь? – Л»

«Что случилось? – Л»

И последняя запись, датированная позавчерашним днем:

«Холодно!»

Воздух в мастерской сгустился, стал тягучим и сладковатым, как перестоявший мед. От него заложило уши. И тут же, словно разрезая эту напряженную тишину, первые тяжелые капли гулко забарабанили по стеклу, оставляя быстрые следы на пыльных окнах. Марта вздрогнула и встала, чтобы закрыть ставни, но было уже поздно.

Ветер рванул створки с такой силой, что старые петли взвыли в унисон с грозой. Плотные шторы, не пропускающие света, тяжело шлепнули по подоконнику. Мир взорвался ослепительной синей вспышкой, и почти сразу же оглушительный грохот расколол небо пополам. Марта инстинктивно отшатнулась от окна, и лампочка под потолком, мигнув два раза в агонии, погасла, погрузив комнату в хаос теней, пляшущих под вспышки молний.

И тогда дверь в мастерскую – та самая, что вела в сырую тьму улицы, – распахнулась. Не просто открылась, а сорвалась с запора, ударившись о стену с таким треском, что с ближайшей полки веером слетели несколько старых фолиантов. В комнату ворвался ледяной, мокрый и неистовый сквозняк, закрутив воронкой, а затем разметав бумаги на столе.

В зияющем проеме, в синеватом свете очередной молнии, возникло ЭТО. Уродливая, искаженная тень протянулась от сгустка тьмы, рога на ее голове изогнулись и мгновенно выросли до непостижимой величины, за спиной развернулись огромные рваные крылья, в которых запутались десятки хищных скрюченных когтей. Существо было воплощением самого хаоса, рожденного бурей, кошмаром, вырвавшимся из самых темных уголков сознания.

Марта почти оглохла от пронзительного, закладывающего уши визга, и только потом поняла, что визжит она сама.

Из горла фигуры вырвалось хриплое, пропитанное дождем и яростью:

– Твою ж мать…

Голос был низким, глубоким и, как ни парадоксально, не лишенным некоторой бархатистой приятности – даже когда этот ночной пришелец довольно грязно выругался. И кажется… Он был испуган ничуть не меньше Марты.

– Вы… кто?! – выкрикнули разом посланник ада и Марта.

И в этот миг с потолка хлынул ядовито-желтый свет – лампа включилась с громким жужжащим щелчком. По глазам рубанула резкая боль, и Марта на секунду ослепла. Какое-то мгновение она слышала только оглушительный шум ливня, завывание ветра в дверном проеме и тяжелое, хриплое, совсем человеческое дыхание – свое и незнакомца. Затем медленно, преодолевая парализующий страх, приоткрыла глаза, моргая от яркого света.

– Черт побери, – «демон» (высокий, нескладный мужчина в длинном темном плаще, с которого ручьями стекала вода) боролся с застрявшим в проеме двери зонтом-тростью.

То, что в грохоте и вспышках молнии почудилось Марте рогами, оказалось всего лишь причудливо изогнутыми и переплетенными спицами зонта, вывернутого ураганным ветром наизнанку. А страшные «крылья» были просто подхваченными сквозняком и взметнувшимися полами его мокрого плаща. Никаких когтей. Только руки в промокших кожаных перчатках, пытающиеся высвободить зонт.

– Заклинило, – он пояснил очевидное.

– Вы – Егор? – ляпнула Марта первое, что пришло в голову. Ну, вообще-то это было логично.

– Чего?! – он резко обернулся с неподдельным, почти оскорбленным изумлением, на мгновение отпустив злополучный зонт. Капли дождя застыли на острых скулах. Потом он фыркнул и покачал головой, снова вернувшись к упирающейся ручке:

– Ну, уж нет, увольте…

Зонтик с клацающим щелчком наконец-то закрылся, и «демон» полностью втянулся в комнату. Дверь отпустила свою добычу и с тихим стуком сомкнулась за зонтом и его хозяином, отрезая их от ночного ливня.

– Итак, – сказал он, пытливо прищурившись на растерявшуюся Марту.

Нависла неловкая пауза. Незнакомец непринужденно прислонился к стене у входа, слегка опираясь двумя руками на сложенный зонт, как на трость. С черных прямых волос, собранных у шеи в короткий «хвост», текла вода, с плаща – тоже, так что вокруг коричневых щегольских, явно дорогих ботинок с лаковыми носами тут же натекла лужица.

– Хотите горячего кофе? – спросила Марта, оторвав взгляд от мокрого блеска его штиблет. – Здесь только кофе, хоть и растворимый, но он согреет. А вы промокли.

Незнакомец фыркнул.

– А вы почему распоряжаетесь? Кто вы вообще, черт побери, такая?

Тут уж Марта, несмотря на всю растерянность, вспылила. Ей и в самом деле надоело объяснять каждому встречному-поперечному в Верже, что с ней случилось в этом городке.

– Мой вопрос был первым, – отрезала она, не моргнув глазом. – Вы – Егор? Хозяин дома? Нет? Тогда у вас есть три секунды, чтобы назвать свое имя и цель визита, прежде чем я позвоню в полицию.

– Чего?! – он сказал это с таким же неприкрытым удивлением, как когда ответил «нет уж, увольте». – Полицию?

«Не мешало бы», – кстати, подумала Марта. – «Вдруг это вернулся тот самый вор, который разнес мастерскую».

Он не был похож на человека, взламывающего чужие замки в поиске наживы, но кто его знает. Марта до сих пор не сталкивалась в реальности с грабителями и представления не имела, как они могут выглядеть.

– Полицию, – кивнула она.

Он вдруг расхохотался.

– Позвоните Ледову? Или Мареничу? А может… самому Токмакову?

Незнакомец знал, что она не позвонит.

– Ладно, – сдаваясь, выдохнула Марта. – Вы меня поймали. Я не звоню. Но и вы… Уже почти ночь, и вы вломились…

– Вошел, – сощурился он. – В окне горел свет, а весь Верже говорит, что Егор исчез. Я подумал, он вернулся. А тут вы…

– Я приехала по работе, – кивнула Марта, сменяя гнев на милость. В конце концов, он оказался вовсе не демоном, а живой душой в этот жуткий грозовой вечер, хотя, честно говоря, не очень приятной душой. – Меня Егор вызвал. Так кофе сделать?

Теперь ей почему-то захотелось, чтобы он задержался. Не так одиноко было бы в чужих стенах.

– Вы реставратор? – голос незнакомца едва заметно дрогнул, но он тут же взял себя в руки. – Вот же незадача. Егор, хитрый лис, а так умеет притворяться простаком. Что ж… Кофе на ночь не пью, а растворимый – вообще никогда. И дождь, – он приотворил дверь и удовлетворенно кивнул, – утих. Так что – до встречи.

И, несмотря на свою нескладность, очень ловко просочился в образовавшуюся щель. Как кот.

Когда дверь за ним захлопнулась, Марта еще пару минут стояла, тупо пялясь в оставшуюся лужицу.

– Просто какой-то чудак, – сказала она, наконец, сама себе.

Но… Он не мог видеть свет с улицы, окно выходило на задний двор. И еще. Марта точно помнила, как поворачивала ключ в замке. Дверь никак не могла распахнуться от сквозняка. Значит… Значит, кто-то ее открыл с той стороны.

Глава 4. Хмель и мята

Утро в Верже ворвалось в мастерскую не через окно, а с настойчивым, раздражающе бодрым рингтоном. Марта выбиралась из глубокого сна, будто из-под тяжелого одеяла, которое кто-то набросил на ее тревоги. Она нашарила телефон, не открывая глаз, и в ухо ворвался вихрь возмущения.

– Марта! Ты где вообще? Я уже полчаса тебе звоню, вся на нервах, представляю всякое! Почему не отвечаешь?!

Сознание медленно всплывало со дна. Голос Риты звенел, как натянутая струна.

– Привет, – хрипло выдохнула Марта, протирая глаза. – Я вообще-то тебя уже вторые сутки каждый час набираю. Посмотри пропущенные. Я… в мастерской. Спится тут как-то неестественно сладко. Будто снотворное какое-то.

Она и в самом деле думала, что не сомкнет глаз до рассвета после ночного визита грубого незнакомца, но провалилась в сон, едва прилегла на кровать.

– В мастерской? А где же Егор? Он тебя встретил?

И Марта все рассказала. Про пропажу Егора, про соседа-рыбака с его ледяным спокойствием, про разгромленную мастерскую и ночные шорохи. Говорила медленно, подбирая слова, и с каждой фразой на том конце провода воцарялась все более гробовая тишина.

– Боже мой… – наконец прошептала Рита, и ее голос дрогнул. – Марта, прости меня. Я втравила тебя в какую-то жуткую историю. Ты должна немедленно уехать!

Марта фыркнула. Уехать?

– Куда уезжать? Полиция «настоятельно рекомендовала» остаться. Да и… Тут есть над чем поработать.

Удивительно, но она поймала себя на мысли, что задержка в Верже сейчас почему-то не кажется ей чем-то невыносимо ужасным.

– Ты с ума сошла! Там пропадают люди!

– Именно поэтому. И потом, – Марта понизила голос, будто стены могли слышать, – тут есть одна книга. Жалобная. Из кофейни. Она… Я пока не могу объяснить, Рит, но в ней нечто…

Наступила пауза, во время которой Марта почти физически ощутила, как подруга перерабатывает эту информацию.

– Ладно, – капитулировала Рита с тяжелым вздохом. – Раз я виновата… Ради тебя пойду на поклон к свекрови и сдам ей Ника на выходные. Скажи, что привезти из вещей. И еды. И… святой воды, что ли.

Марта, улыбнувшись, продиктовала список: удобные брюки, свитер потеплее, всю косметичку из ванной и зарядку для ноутбука. Потом позвонила маме, с трудом объяснив ситуацию без лишних подробностей, чтобы не пугать, и упомянув, что Рита заедет за ключом.

Положив телефон, она почувствовала странное облегчение, наложенное на ожидание. Будущее приобрело контуры, перестало быть пугающей пустотой.

Живот предательски заурчал, напоминая, что хлеб со сгущенкой – не самая полезная еда в мире. В холодильнике Егора валялась еще пара подсохших помидорин, почти пустая пачка молока, разодранная упаковка с сиротливой горсткой пельменей и большая бутыль подсолнечного масла. В шкафчике обнаружился запас макарон. Негусто. Прежде всего нужно добыть пропитание.

Полуночный ливень намыл улицы до скрипа. Воздух, тяжелый от запаха мокрой листвы, земли и древесной коры, пьянил, как крепкое вино. Солнце, пробиваясь сквозь редкие разорванные облака, заливало светом улицы, и каждый булыжник мостовой, любая капля воды в трещинах старых ставней сияли, словно драгоценные камни.

Идиллия была такой полной, что казалась нарисованной. Марта уже хотела свернуть на соседнюю улочку, как вдруг знакомый запах – резкий, рыбный, влажный – вывел ее из оцепенения. Она обернулась на приземистый дом, единственный на этой улице сложенный не из камня, а из потемневших бревен. Из-за невысокого забора поверх уже взявшихся багряным кленов виднелась покатая крыша, поросшая бархатным мхом, с причудливо изогнутым карнизом, на котором сидела, словно страж, нахохленная ворона.

Марта мстительно прищурилась и толкнула скрипучую калитку с прохудившимся сердечком в центре. Та с жалобным визгом отворилась, будто давно уже не ждала гостей.

Она не ошиблась.

Подлый сосед сидел на крыльце, что-то латал, растянув по перилам мохнатые сети. Его руки, покрытые шрамами от рыболовных крючков, ловко орудовали иглой. Краем глаза он наверняка заметил вошедшую Марту.

– Осваиваешься? – спросил дружелюбно, словно это не он вчера подставил ее полиции.

Но глаз не поднял.

– Вы знали, что Егор пропал, – прошипела Марта, останавливаясь перед ним. – И не сказали мне этого, все равно пустили в дом.

Старик, наконец, посмотрел на нее. Его глаза, серые, как река перед грозой, изучали ее без выражения.

– Место пустует, баба ночевать просится – чего не пустить? – Он плюнул в сторону.

– Я просилась? – округлила глаза Марта. – Когда это?

– А полицию вызвал, – он не обратил никакого внимания на ее возмущение, – потому что положено. Пропал человек – надо искать.

– Но вы не предупредили меня…

– А ты не спрашивала, – он резко дернул сеть. – Ключи взяла, в дом зашла – значит, свои дела знаешь.

А потом добавил непонятно и загадочно:

– Без переплетчика Верже не поет.

По спине пробежали мурашки. В его тоне было что-то… все еще нечеловечески спокойное. Но Марте уже совершенно не хотелось знать, что именно.

Она развернулась и пошла прочь от крыльца, пропахшей речкой и рыбой сети и самого не от мира сего соседа. Марта миновала несколько закрытых ставнями домов, палисадник с пышными, но безжизненными пионами и чью-то пустующую летнюю веранду с клетчатым пледом, забытым на перилах.

– Официантка Кармеля! Доброе утро! – несколько прохладных капель упали на ее лицо.

Марта подняла голову: на втором этаже все тот же пожилой мужчина, как и вчера, поливал герань. С балкона тянулись вниз тонкие зеленые стебли с алыми цветами – они свисали так густо, что казались занавеской.

Почему-то на душе стало спокойнее, теплее… И еще – смешно.

– И вам – доброе! – крикнула она в ответ, махнув рукой. – Только я не официантка.

– А кто тогда? – посмеиваясь, поинтересовался он.

Марта разглядела очень голубые и ясные для его возраста глаза и пальцы, державшие небольшую оранжевую лейку, длинные и изящные как у пианиста.

– Марта, – улыбнулась она. Ей захотелось, чтобы он каждый раз кричал ей «Доброе утро, Марта!». В этом было что-то… очень правильное. – Я – Марта, и совсем недавно в Верже.

– Доброе утро, Марта, – улыбнулся он, и это прозвучало именно так, как она минуту назад представляла. – Будем знакомы, я – Наум.

– Доброе утро, Наум! – повторила Марта и рассмеялась. – Я иду в продуктовый магазин. Не подскажите?

– Если тебе нужна Звезда Верже, то до него далеко, но все необходимое ты найдешь прямо до перекрестка, потом направо. Там маленькая лавка с хлебом, молоком и всем, что нужно для завтрака, – пояснил он.

Марта уже с приподнятым настроением отправилась в ту сторону, где ее теперь уже почти наверняка ждала нормальная еда. В этих улицах после знакомства с Наумом и в самом деле появилось что-то близкое, родное. Она даже не удивилась, когда оказалась около вчерашней свежевыкрашенной синей колонки.

Тогда Марта не заметила, что напротив кафе «У Кармеля» притулился маленький магазинчик с желтоватой вывеской «Продукты». Казалось, оттуда идет запах свежей выпечки, мешаясь с чем-то горьковато-кислым из «Кармеля» – в кафе явно дела со вчерашнего дня не улучшились. Но дверь была приоткрыта, и оттуда доносился негромкий сбивчивый перестук. Марта сделала несколько шагов по узкой улочке, отделявшей ее от кафе.

Внутри было ожидаемо безлюдно. Кармель, стоя к ней спиной, с ожесточением ввинчивал отвертку в бок кофемашины. Мышцы на его шее напряглись, кожа покраснела и лоснилась от пота.

– Лиза не нашлась? – спросила Марта, переступая порог.

Плечи Кармеля вздрогнули, но он не обернулся, только глухо бросил:

– А где ее искать-то? Объявление в газете дать? – Он с силой дернул что-то внутри аппарата, и тот ответил шипящим выдохом пара. – Нет, не нашлась. А тут еще это… – он мотнул головой в сторону стены.

Марта последовала за его взглядом. На светлой обшивке за стойкой расплылось огромное бурое пятно, будто кто-то швырнул в стену полный кофейник. От него тянулись вниз длинные, засохшие потеки.

– И так что ни день, то новая пакость, – Кармель с силой швырнул отвертку на стойку. Та звякнула и отскочила. – А один я совсем зашиваюсь. Ну, и как у вас там, с книгой? Продвигается?

Надежды в его голосе не оставалось.

– Времени было в обрез, – Марта сняла куртку и пристроила ее на спинку барного стула. – В мастерской… Вы же видели, что там творится. Я кое-как разобрала завал у входа, но…

Хозяин кафе хмуро кивнул, уставившись на предательски молчащую кофемашину.

– Я бы помог, знаешь ли, но у меня самого… – он безнадежно махнул рукой.

Марта понимающе улыбнулась: да ладно, о какой помощи речь.

– Хотя бы кофе можно? – спросила она,

– Не-а, – хрипло ответил он, стукнув кулаком по боковой панели. – С утра капризничает. Как книга испортилась – так и техника взбесилась.

– Ну хоть растворимый…

– Чайник сломался час назад. Как и все остальное.

Марта скосила взгляд на треснувший чайник у раковины – его пластиковый корпус лопнул, словно от резкого перепада температур.

– Ладно, – сжалился Кармель. – У меня кипятильник где-то завалялся. Старый, отцовский еще. Все руки не доходили выкинуть.

Хозяин фыркнул, доставая из-под стойки банку с коричневым порошком. Но когда он нажал на кран – из него брызнула ржавая вода. Марта тяжело вздохнула:

– Ладно, в следующий раз. На самом деле я зашла спросить про… записи. В той книге.

– Записи? – Кармель наконец поднял на нее глаза, и в них мелькнуло раздражение. – Девушка, это книга жалоб, которой уже давным-давно никто не пользуется! Место для «кофе холодный» и «официантка хамит»! Мне нужно, чтобы вы остановили эти чернильные слезы, подклеили корешок и вставили пачку чистых листов! Может, тогда этот балаган прекратится. Поверьте, мне самому это кажется какой-то дичью, но так… советуют.

– Кто-то делал записи в вашей книге жалоб на протяжении сорока лет. Правда, с перерывом.

Кармель пожал плечами:

– У кафе есть постоянные клиенты, которые ходят сюда с прошлого века. Жаловались, но исправно ходили. Некоторые могли писать там десятилетиями. Что в этом такого?

Марта покачала головой:

– Это не просто записи, а целая… история.

– И какое отношение… – начал Кармель и осекся. – Вы в самом деле думаете, что именно записи в жалобной книге имеют отношение…

Марта кивнула, правда, не то чтобы совсем уверенно.

– Думаю, да. Кто-то… Тот, кто читал здесь Блока сорок лет назад, вернулся что-то найти. Или кого-то.

– Лиза? – Кармель посмотрел на Марту в упор. – Этого не может быть. Лизе лет двадцать от силы. Последние записи – похоже на ее почерк, но… Я не уверен сейчас. Такого не может быть. Вы ошиблись.

– Я ничего и не утверждаю, – кивнула Марта. – Просто говорю, что первые записи этой «Лизы» появились в середине восьмидесятых. И нет, они не были вписаны позже.

– Бред какой-то! – он стукнул кулаком о стойку. Стаканчики звякнули. – Я взял кафе год назад! Какая мне разница, кто там что писал в восьмидесятых?!

– А вы расскажите про Лизу, – попросила Марта, не обращая внимания на его гнев. – Какая она?

Кармель вздохнул, остывая, и пожал плечами.

– Девчонка… Ну, лет восемнадцать, школу только что окончила. Я в паспорт ее заглядывал, наверное, когда принимал на работу, но сейчас уже и не помню. Рыжая, с косичками – смешными такими, как у школьницы. Говорила с легкой картавостью, – он скривился, словно сам это не выносил.

Марта кивнула, давая понять, что слушает внимательно.

– Жила… Ну, я не знаю, где. Квартира, общежитие – кто там разберет. Она редко говорила о себе.

– А друзья? Семья?

Он пожал плечами.

– Кто ее там знал. Ни разу не видел, чтоб с кем-то близко общалась. Молчаливая. Да и потом – исчезла просто так, без предупреждения.

– Никто ей не звонил? Не приходил?

Кармель покачал головой, раздражение стало проявляться в голосе.

– Нет. Я даже не знаю, когда она точно появилась у меня. Вроде бы полгода назад, а может, и больше. Просто была, и вдруг – нет.

Кармель побледнел. Он обвел взглядом пустые столики.

– Я… – Он провел рукой по лицу, смазывая капли пота. – Черт. Я и правда не помню, когда она устроилась. Вроде… вроде всегда работала…

– Кармель Альбертович, – в открытое окошко влетел звонкий девичий голосок. – Мама сказала предупредить, у вас через час санэпидстанция будет.

Хозяин кафе стал совсем мертвенно-белым. Он посмотрел на ржавую воду, капающую из крана, на треснувший чайник, на зловещее пятно на стене.

– Почините книгу, – выдохнул он тихо, почти беззвучно. Его пальцы судорожно сжали край стойки. – Просто… почините ее. Пожалуйста.

***

Магазинчик «Продукты» оказался до смешного тесным. Он был больше похож на глубокий чулан, заставленный по бокам банками с соленьями, а всякая необходимая всячина теснилась за спиной продавца на стеллажах или прямо под прилавком. Пахло свежим хлебом и влажным деревом. За стойкой, заваленной шоколадками и жвачками, стояла худенькая девушка-подросток в оверсайз-худи, с розовыми прядями в темных волосах. Она увлеченно что-то рисовала в скетчбуке, закусив губу от старания.

Марта постояла несколько секунд перед ушедшей с головой в свой блокнот девушкой и кашлянула.

– Мне, пожалуйста, вот тот батон и пачку молока из холодильника позади вас.

Девушка вздрогнула, оторвалась от эскиза и потянулась к полке за хлебом. Ее движения были ловкими, привычными.

– Простите, я вас не слышала, – смущенно пробормотала, пробивая покупки. Ее голос показался Марте знакомым. Кажется, это она несколько минут назад предупредила Кармеля о санэпидстанции.

– О, – Марта разглядела скетчбук, который девушка отложила в сторону. – Очень тонкая работа… Полукожаный переплет, слепое тиснение. Невероятно качественно состарено.

Девушка вдруг смущенно покраснела и прикрыла ладонью обложку, будто пойманная на чем-то.

– Ну, Егор сделал. Говорит, у меня рисуночки ничего, пусть и обложка будет огонь.

– Можно? – Марта протянула руку, но, к ее удивлению, продавщица как-то замялась. Она явно не хотела, чтобы кто-то чужой трогал блокнот. – Не волнуйся, не буду заглядывать внутрь, только обложку посмотрю. Я тоже реставратор, – поспешила успокоить ее Марта. – Я приехала как раз к Егору работать.

Имя Егора послужило паролем на допуск, девушка нерешительно кивнула.

Марта провела подушечкой большого пальца по корешку, ощущая под тонкой кожей едва заметные бугорки – стежки сквозь материал. Это была фирменная техника «глубокой нити», секрет которой сегодня практически утерян. Концы шелковых нитей каптала не срезаны, а аккуратно заправлены внутрь, как делали в старых мастерских для долговечности. Московская наставница Марты водила трепетной ладонью по корешкам дореволюционных фолиантов, вздыхая: «Больше так не шьют, Марта, потеряли мы технику». А здесь, в глуши, какой-то Егор не просто знал этот метод – он чувствовал его. Нет, не имитировал старину, а словно продолжал традицию ровно с того места, где ее прервали.

Марта с волнением смотрела, как переплет откликается, «понимает» ее, реагирует на прикосновение, и вдруг ощутила странную близость к тому, кого ни разу не видела.