Призрак, ложь и переплётный нож

Марта набрала его номер. В телефоне опять упрямо гудело длинно и равнодушно. Ей показалось на мгновение, что откуда-то из-под кучи книг жалобно пискнула мелодия рингтона, но все тут же пропало. Вместе с ним оборвались и длинные гудки. Абонент теперь был вне доступа.

Рита отозвалась жизнерадостным автоответчиком, приглашающим оставить сообщение после писка.

Взгляд, блуждающий в поисках хоть какого-то ответа, зацепился за крошечный обрывок позолоченного тиснения, торчащий из-под груды обрезков. Сафьяновый переплет глубокого темно-зеленого цвета, по которому струились причудливые ветви дуба, вытисненные потускневшим, но все еще живым золотом. На корешке, едва уловимо поблескивая, угадывались слова: «Песни Полуночной реки».

Сердце екнуло. Марта, не дыша, опустилась на колени, осторожно, как археолог, извлекая находку из-под бумажного плена.

И тут дверь мастерской с резким, жалобным скрипом распахнулась, впустив внутрь столб солнечного света и… мужчину. Он был в темном холщовом фартуке, испачканном причудливыми пятнами кофе и сиропа, каштановые волосы взъерошились, на виске блестела капля пота – человек явно только что бежал. Из нагрудного кармана наискосок торчала длинная барная ложка, словно шпага. А от всей его фигуры шло аппетитное ощущение свежей сдобной выпечки и горьковатых обжаренных зерен – запах утра, нормальной, кипящей жизни, которой здесь, в этой комнате, не осталось.

Вкусно пахнущий безмятежным утром незнакомец замер на пороге, переводя дух, и его широко распахнутые глаза окинули картину разгрома: опрокинутый стул, разлетевшиеся по полу изящные полоски золоченого обреза, стопку полузаклеенных листов, груды бумаги. И наконец этот взгляд наткнулся на Марту, на коленях застывшую среди пыли и обрывков, с бесценным зеленым фолиантом в руках.

– Что здесь произошло? – выдохнул он, и в его голосе был не испуг, а самое настоящее, неподдельное изумление. – И вы… кто, простите?

Марта на секунду опустила взгляд на свои руки. На ладонях застыли тонкие белые полоски старого клея – следы вчерашнего московского заказа, который она едва успела сдать перед отъездом. Под ногтями засели микроскопические вкрапления позолоты и тончайшая, почти невидимая пыль от шагрени, въевшаяся словно татуировки, рассказывающие о ее настоящей жизни. Она почувствовала, как голос дрогнул от странного стыда.

– Я… – начала она, почему-то оправдываясь, хотя представления не имела, кто это такой. – Это… Коллега. По книгам, можно так сказать. Рита, мы работаем вместе в Ленинке, она не смогла, и вот я… Егор просил, я должна была…

Слова вышли неровно, потому что «реставратор» звучало слишком громко и конкретно; ей хотелось просто объяснить, а не заявлять. Мужчина присел на корточки, подобрал с пола изящный латунный обрезной штамп в виде дубового листа и вгляделся в него так, будто пытался прочитать по нему судьбу.

– Егора нет, – наконец выдохнула Марта. – Со вчерашнего вечера так точно. И я не знаю, где он.

– Мне нужен Егор. – Мужчина схватился за голову в полном отчаянье. – Срочно, если вы понимаете, о чем я. Там полная распустеха, она стремительная, еще полчаса, и я не представляю, что случится. Как теперь быть?

Его взгляд перекинулся на руки Марты, задержался на профессиональных шрамах, которые не спутаешь с простой грязью.

– Вы сказали «коллега»? – Незнакомец выпрямился, и его взгляд стал пристальным, оценивающим. – То есть вы в таких вещах разбираетесь?

Марта чуть подалась вперед, бессознательно сжав ладони, по которым читалась вся ее профессиональная биография.

– Я работаю с бумагой, – ответила она наконец, заставив голос звучать ровнее. – Не в таких… экстремальных условиях, конечно. Но да. Я могу оценить состояние книги.

– Тогда пошли со мной. – Он не предложил, а констатировал, схватив ее за руку. – Срочно.

Она отшатнулась, пытаясь вырваться.

– Послушайте, я вообще-то уезжаю. Мастерская разгромлена, Егор исчез, я здесь ни при чем…

– Вам заплатили? – рубанул он, обрывая ее тираду.

Вопрос застал врасплох.

– Аванс… – растерянно пробормотала Марта, сама удивляясь, почему говорит правду первому встречному.

– Вот и договоренность. – В его голосе прозвучало удовлетворение человека, нашедшего последний пазл. – Значит, работа еще не закрыта. Вы не можете просто так уехать. А я заплачу вдвое. И бесплатный кофе. Каждое утро. Латте, капучино, раф – что угодно.

Прежде чем она успела опомниться, его рука молнией метнулась к ее пальцам, сжимавшим ключ от мастерской.

– Эй! – возмутилась она, но мужчина уже швырнул ключ на верстак, где тот с грустным лязгом скрылся в груде обрезков.

– Вам нужно всего лишь взглянуть на одну книгу, – тон внезапно смягчился, в нем появилась почти извиняющаяся нотка. – Один единственный взгляд профессионала. И если скажете, что это безнадежно или не по вашей части… Я лично отвезу вас на вокзал на своей машине. Честное слово.

Марта едва успевала переставлять ноги – незнакомец буквально тащил ее за руку по узкой, кривой улочке Верже, где первые солнечные лучи только начинали разогревать холодные камни мостовой. Разноцветная черепица крыш дымилась легким паром, а в маленьких окошках, словно в рамах, мелькали заспанные лица, выглядывающие из-за кружевных занавесок.

Толстый рыжий кот, растянувшись на теплом подоконнике, с ленивым любопытством проследил за ними одним глазом. Пожилой мужчина в заляпанном краской фартуке, поливая герань на балкончике, крикнул сверху:

– Кармель, ты хоть даму-то придерживай, а не тащи, как мешок с углем! Новая официантка? Тамару-то куда дел?

Но Кармель, не оборачиваясь, только отмахнулся свободной рукой и дернул притормозившую Марту с таким отчаяньем, что она едва не споткнулась о булыжник.

– Простите, – пробормотал он, чуть ослабив хватку, но, не отпуская ее. И крикнул, чуть приподняв голову: – Не время для шуток, Наум!

Они пролетели дальше еще пару поворотов таким же макаром – целеустремленный Кармель и спотыкающаяся за ним несчастная Марта. За очередным виражом навстречу им выпрыгнула маленькая кафешка с хлопающей вывеской «У Кармеля», видимо, совсем недавно сорвавшейся с одной петли. Они оказались в старом квартале, где брусчатка была отполирована тысячами ног, а по стенам домов вились плети плюща, образуя живые зеленые ковры. Из одного приоткрытого окошка на втором этаже доносились звуки старого вальса – кто-то неправильно, но с душой наигрывал на расстроенном пианино.

Кармель резко затормозил, и Марта врезалась ему в спину.

– Это тут…

Он так же отчаянно распахнул дверь, и улицу окутал, должно быть, многолетний аромат этого места – густой, как бархат, запах свежемолотого кофе, сладковатый дух прогретого молока, ванили и чего-то выпекаемого с яблоками и корицей. Все дышало простотой, теплом и гостеприимством, привычным для десятков постоянных посетителей.

Но сейчас это гостеприимство было как будто… воспоминанием?

В зале царила звенящая, неестественная тишина, нарушаемая лишь навязчивым тиканьем старых часов за стойкой. Ни единого клиента. Ни заспанного студента с ноутбуком, ни парочки, делящей круассан, ни привычной утренней суеты. На одном из столиков стояла нетронутая чашка капучино, на поверхности которого уже давно осела безжизненная пенка. На другом – раскрытая газета, брошенная так поспешно, что уголок ее намок от пролитого чего-то темного и теперь прилип к столешнице.

Словно все замерли на месте и испарились секунду назад.

Кармель, не обращая внимания на эту леденящую пустоту, провел ее мимо столиков.

– Сюда, – бросил он через плечо, и его голос гулко отозвался в непривычной тишине.

На полированной столешнице стойки, в луче света от витража, лежала книга. Толстая, в потертой коричневой коже, с облупившимся золотым тиснением на корешке: «Жалобы и предложения».

– Вот, – Кармель внезапно схватил первую попавшуюся салфетку и швырнул ее на книгу, словно пытаясь скрыть нечто постыдное. Жест выдавал не брезгливость, а беспомощность: он не знал, что делать, и это сводило его с ума.

Салфетка, шелестя, тут же съехала набок, ничего не желая скрывать.

Марта наклонилась и непроизвольно задержала дыхание.

Книга дышала.

И это не было метафорой. Обложка едва заметно, ритмично приподнималась и опускалась, как грудь спящего существа. Тонкие, пахнущие стариной страницы шелестели в наглухо закрытом помещении.

Но самым жутким было даже не это. С выцветших от времени слов чернила сочились живыми подтеками. Они скатывались по пергаменту вниз, оставляя за собой мокрые, расплывающиеся дорожки. Капли падали на столешницу, образуя крошечные темные лужицы.

– Она… плачет? – прошептала Марта, и голос ее сорвался от нелепости произнесенного вслух.

Кармель мрачно кивнул, сжав кулаки:

– Она тут сто лет лежала себе и лежала. А недавно я заметил свежие пятна на столешнице. Полез разбираться, откуда, тут… – Его палец, чуть дрогнув, ткнул в раскрытый разворот.

Среди привычных сетований («слишком сладкий капучино», «музыка громкая») зияли другие строки. Те самые, которые сочились чернилами. Они были выведены неровным, корявым почерком, будто рука писавшего билась в конвульсиях:

«Мне холодно».

«Почему никто не слышит?»

«Холодно!»

Последняя фраза была с яростью зачеркнута несколькими густыми штрихами, прорвавшими бумагу насквозь.

– А я-то что я могу с этим поделать? – голос Марты дрогнул, став выше от нарастающей паники. Она отдернула руку, будто боялась прикоснуться к раскаленному металлу. – Я реставрирую фолианты, спасаю их от времени, а не… не лечу плачущие книги! Это не моя работа!

– Это почерк Лизы, – проговорил Кармель, и его голос внезапно стал тихим и плоским, словно он выдавливал из себя признание. – Моей официантки. Она исчезла вчера. После того как… началось. Ну… Они называют это распустехой.

– Кто? – зачем-то спросила Марта, хотя ей следовало задать совсем другой вопрос. Вернее, очень много других вопросов.

– Все, – не стал вдаваться в подробности хозяин кафе. – У меня до сих пор ничего такого не случалось. Думал, придумывают. Но… То милые старички, каждое утро приходившие на чашку чая с яблочным штруделем, подрались, да так, что Скорую пришлось вызывать, то подмастерье братьев Коганов десертным ножиком до реанимации порезался. И ломается все: не успеваю чинить. Кафе опустело. А вчера и Лиза…

Где-то на кухне с тихим звенящим звуком упала ложка. И, словно это было сигналом, все ходики на стене – и большие деревянные, и маленькие медные – разом пробили час. Хотя их стрелки застыли под разными углами.

Марта отшатнулась, натыкаясь на стойку:

– Вы звонили этой вашей Лизе?

– У нее нет телефона, – развел руками Кармель.

– Как так? У кого в наше время нет телефона? Чушь какая-то.

– Вот так, – растерянно произнес хозяин кафе. – Сам не понимаю.

– Вызовите полицию!

– Вы разве еще не поняли? Полиция бессильна против… этого. – Он мотнул головой в сторону книги, которая тихо постанывала, шелестя страницами.

– А я чем могу помочь? Я ведь даже не знаю, что это!

– Егор чинил такие вещи, – настойчиво повторил Кармель. – Он точно знал, что делать.

– Ну и где он?! – выкрикнула Марта, уже почти не сдерживаясь. – Почему его тоже нет?!

– Не знаю, – мужчина сжал виски пальцами, и в глазах мелькнуло то самое отчаяние, которое он пытался скрыть спешкой и деловитостью. – Но вы же подмастерье, да? Значит, должны хоть что-то понимать. Хоть крупицу!

– Я Егора ни разу в жизни не видела! – сорвалось у нее.

Слова повисли в воздухе. Кармель замер, уставившись на нее, и в его взгляде что-то надломилось – последняя надежда растворилась, уступив место холодной, отчаянной решимости. Он схватил книгу – та испуганно вздрогнула – и сунул Марте в руки, заставив пальцы сомкнуться на теплой, пульсирующей обложке.

– Попробуйте, – это прозвучало не просьбой, а как приказ, от которого мурашки побежали по коже.

– Я не знаю как! – попыталась вырваться Марта.

Он уже распахнул тяжелую дверь и буквально вытолкнул ее на улицу.

– Эй! – Марта зацепилась за косяк. – Ты обещал кофе!

– Исправите книгу – будет вам и кофе, и завтрак, – бросил он, и дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком.

Марта осталась стоять на брусчатке, прижимая к груди теплую, дышащую книгу, в полной тишине внезапно опустевшего переулка.

Она сглотнула комок, который никак не хотел проходить. Надо просто развернуться, найти остановку, уехать первым попавшимся автобусом в любую сторону. К черту заказ, к черту Егора, к черту эти часы с разным временем и жалобные книги, которые дышат, как коты во сне.

Мысли скакали, как перепуганные зайцы:

«Это бред. Книги не дышат и не плачут, по крайней мере, не в буквальном смысле слова. Я не должна в это ввязываться. Надо просто забрать из мастерской рюкзак и уехать. Сейчас же. А от книги немедленно избавиться».

Но когда Марта представила, как швыряет ее в ближайший мусорный бак, пальцы сами сжали крепче, защищая.

«А если она… закричит?»

Бред. Книга – закричит? Полный бред. Но тепло ощущалось реальным достаточно для того, чтобы не выбросить ее в урну. Это как если убить какого-то маленького животного.

– Черт, – пробормотала Марта, и слово повисло в воздухе, слишком громкое для этой звенящей тишины.

Она сделала неуверенный шаг в сторону переулка. В любом случае, ее рюкзак со всеми деньгами и документами остался в мастерской, а значит, бежать отсюда прямо сейчас не выйдет.

Когда Марта свернула на уже знакомую узкую мостовую, бегущую вверх, где-то совсем недалеко резко завизжала сирена. Марта замерла, прислушиваясь. Сирена не приближалась и не удалялась – она взвыла несколько раз и резко оборвалась, будто ее выключили. А через мгновение в том же направлении, за крышами домов, мелькнуло и погасло сине-красное зарево – отблеск мигалок.

Глава 3. Явление ночного незнакомца

Издали Марта отметила у дома Эмиля Штейна, 7, непривычное и даже неестественное скопление людей и бело-синий автомобиль, резко контрастирующий с пастельными красками тихой улицы. Дверь в мастерскую была распахнута настежь, и оттуда доносились приглушенные, чужие голоса.

Марта, прижимая к груди тревожно шевелящийся том, замедлила шаг. Сердце заколотилось где-то в горле. Высокий мужчина в полицейской форме у входа в дом вертел в руках красную книжицу – чей-то паспорт. И, судя по тому, как он прищурился, взглянув на Марту, а затем опять на документ в своих руках, паспорт этот был ее.

Точно: рюкзак с документами, оставленный в мастерской.

– Доброе утро, – голос у полицейского был низким, безразлично-протокольным, без тени приветливости. Он дождался, когда она приблизится. – Вы… Марта Игоревна?

– Да, это я… – Марта почувствовала, как книга под мышкой будто наливается свинцом, становясь все тяжелее. Пальцы инстинктивно впились в кожаную обложку, пытаясь удержать. – Вы оттуда знаете? – Она кивнула на паспорт в его руке, стараясь, чтобы ее голос звучал тверже.

– Сосед проинформировал, что вы ночевали в данном помещении, – ответил он, снова сравнивая ее живое, уставшее лицо с пятилетней давности фотографией. Его взгляд был тяжелым и въедливым.

Внутри, в полумраке мастерской, мелькала вторая форма. А рядом, прислонившись к косяку, стоял мужчина в темном плаще поверх гражданского костюма. Его руки в тонких кожаных перчатках были заняты блокнотом, а взгляд, острый и быстрый, уже сканировал Марту, фиксируя каждую деталь: помятая блузка, следы усталости под глазами, странный, неуместно старинный фолиант, который она так нервно сжимала.

Именно он, человек в плаще, нарушил паузу, не отрываясь от записей.

– Судя по обстоятельствам, вы последняя контактировала с местом проживания пропавшего Егора Штейна, – его голос был тише, чем у коллеги, но гораздо более опасным, обволакивающим. В нем звучала не просьба, а требование к отчетности. – Итак, когда вы видели его в последний раз?

Марта почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она зажала книгу еще крепче и непроизвольно подняла свободную руку в жесте, граничащем с капитуляцией.

– Я… Егора Штейна… вообще никогда не видела. Ни разу. Мы не были знакомы. Я приехала вчера из Москвы по его просьбе… То есть он пригласил меня помочь с реставрацией древнего фолианта…

– Вы специалист? – тут же, почти не глядя, вставил человек в плаще, быстро чиркая что-то карандашом в блокноте.

– Книжный реставратор. Работаю в Ленинке, – почему-то с жалобной гордостью добавила она. – Ну, в Российской государственной библиотеке…

– Я знаю, что такое Ленинка, – сухо прервал высокий полицейский, перекладывая паспорт из руки в руку. – Продолжайте.

– Что – продолжайте? – Марта сбилась. Она плохо соображала после знакомства с истеричным Кармелем и этой дышащей книгой.

– Итак, вы приехали… – терпеливо, но с нажимом повторил он.

– Да, я приехала вчера вечером, а здесь уже… никого не было. Мастерская разгромлена, все перевернуто. Сосед дал ключ и сказал, что хозяин пропал. Он не беспокоился, и я подумала, что ничего такого не случилось. Кроме того, что меня не встретили, и вообще…

Марта обиженно махнула рукой. Мужчина в плаще кивнул, карандаш быстро заскользил по бумаге. Он не выразил ни удивления, ни недоверия. Просто фиксировал.

– Понятно. И что вы делали в помещении в ночное время?

– Спала, – ответила Марта, и ее собственный голос показался ей чужим. – Мне некуда было идти, такси нет, отель не работает. Сосед сказал, что наверху есть комната.

Взгляд человека в плаще, наконец, оторвался от блокнота и уперся в нее глазами цвета мокрого асфальта.

– Значит, вы должны были слышать что-то подозрительное? – Он сделал небольшую, но очень весомую паузу, давая вопросу проникнуть внутрь, заставить вспомнить каждую тень. – Ночью. Или под утро. Необычные звуки. Шаги. Возможно, чьи-то голоса.

И в этот самый момент книга под мышкой у Марты… пошевелилась. Легкий, едва заметный спазм прошел по ее корешку, словно кто-то внутри вздохнул. Она замерла, леденея от ужаса. Сейчас они заметят и поинтересуются, что это за книга и почему она дышит.

– Кто-нибудь мог знать, что вы здесь ночуете? – спросил высокий полицейский, его взгляд скользнул по ее лицу и на мгновение задержался на книге, будто пытаясь понять, что же там такое неудобное она прячет.

– Вряд ли… – Марта почувствовала, как в ладонях снова проступает предательское тепло от переплета. Она изо всех сил старалась не смотреть вниз.

– Ладно. – Человек в плаще щелкнул автоматической ручкой, засунул блокнот во внутренний карман и выпрямился. – Настоятельно рекомендую пока не покидать Верже.

– И, по-хорошему, вам стоит остаться здесь, в мастерской.

– Здесь? – невольно вырвалось у Марты. – Но после всего, что случилось…

– Считайте это гражданской помощью следствию, – сухо произнес он, давая понять, что разговор окончен.

«Вот тебе и «на пару дней»…» – промелькнуло в голове у Марты, пока бессмысленно кивала, чувствуя, как стены уютного городка начинают неумолимо смыкаться вокруг нее.

Она стояла, застыв у порога, пока полицейские перетряхивали мастерскую. Один методично, с глухим стуком, выдвигал еще не перевернутые ящики, другой ворошил стопки старых журналов, будто надеялся найти между страниц спрятавшегося человека. Третий, тот самый в плаще, замер у разлитых чернил, внимательно изучая причудливые узоры засохших фиолетовых подтеков. Нашли мобильный Егора под кучей каких-то бумаг, Марте не показалось утром: он и в самом деле отдал последние силы, откликнувшись на ее звонок.

Через полчаса они уехали, забрав разбитый хозяйский ноутбук и разрядившийся телефон и оставив после себя запах дешевого одеколона, растоптанную пыль и еще больший, теперь уже официально разрешенный, бардак.

Марта осторожно вошла, стараясь не наступать на рассыпанные свинцовые литеры, блестевшие в полумраке серебряными жучками. Она замерла, давая глазам привыкнуть к сумеречному свету. Ботинок хрустнул чем-то хрупким – осколками стекла от разбитой лупы. Марта наклонилась, подбирая уцелевший обрезок сафьяна с изящным золотым тиснением, теперь навсегда испорченный въевшейся кляксой. Кожа была холодной и мертвой на ощупь.

– Ладно, – твердо сказала она пустому, залитому закатным светом помещению. – Давайте разбираться, что у нас здесь случилось.

В конце концов, кто-то осквернил святая святых – переплетную мастерскую. Сломали инструменты, испортили материалы. Для нее, Марты, это было личным оскорблением.

Она поставила жалобную книгу на верстак, подняла перевернутый пресс для тиснения, его свинцовая плита оставила вмятину на деревянном столе. Нет, этот стол теперь только под черновую работу… Взгляд упал на биговочную кость с роковой трещиной посередине. Дорогой кленовый инструмент, который кто-то раздавил, впопыхах и не заметив.

– Идиоты, – вырвалось у нее шепотом, полным боли. Она аккуратно положила его на полку с уцелевшими инструментами, хотя понимала – теперь это только музейный экспонат.

Марта потеряла счет времени, пока занималась тем, что знала лучше всего – наводила порядок в хаосе. Расчищала пространство. Подняла разбросанные книги в аккуратные стопки, сдвинула сломанный пресс к стене, сложила в коробку рассыпанные литеры, собрала обрывки кожи и подмела осколки стекла. Под верстаком она нашла уцелевший стул, поставила его прямо у единственного окна, где еще держался последний солнечный луч, и смахнула с поверхности пыль ладонью. Получилось подобие полевого рабочего места.

В куче обрезков у стены руки наткнулись на что-то твердое и холодное. Она отодвинула в сторону потрескавшийся кожаный переплет (позолота осыпалась под пальцами, как осенние листья) и увидела латунный блеск.

Это была вывеска – тяжелая, прохладная, покрытая паутиной мелких царапин, но буквы читались четко: «Э. ШТЕЙНЪ. ПЕРЕПЛЕТЪ И РЕСТАВРАЦІЯ». Оказывается, улица Эмиля Штейна была названа в честь хозяина переплетной мастерской. Как необычно и приятно. Марта улыбнулась, нежно протирая старую вывеску.

В углу, почти незаметная, притаилась гравировка кошки. Тончайшая работа – каждый волосок был прорезан так, что казалось, стоит повернуть пластину, и тень животного скользнет по стене.

– Сиамская… – прошептала Марта, вглядываясь в изящные черты.

Внезапное чувство голода воспринималось как досадная помеха. Марта вспомнила, что видела слева от входа небольшую кухню, и в самом деле нашла там буханку еще довольно свежего черного хлеба и банку сгущенки.

Как только вода в спасенном из завалов чайнике закипела, Марта наполнила кружку, сыпанула туда немного растворимого кофе и перенесла в мастерскую, где ее ждала жалобная книга Кармеля. Она осторожно взяла в руки потрепанную тетрадь. Переплет из дешевого коленкора, когда-то болотный, выцвел до грязно-зеленого цвета больничной стены. На обложке золотом, теперь потускневшим и потрескавшимся, значилось: «Жалобы и предложения». Корешок был перетянут грубой ниткой – видно, что его не раз чинили, и под пальцами ощущались неровные бугорки и шрамы от неаккуратного подклеивания.

Она открыла тетрадь не с начала, как делают обычные люди, а с середины – реставраторы знают, что старые страницы у корешка самые хрупкие и именно там начинается истинная история вещи.

Пальцы сразу почувствовали знакомую жесткость и шероховатость – это была та самая дешевая советская бумага 1980-х, плотная, серая, уже начинавшая крошиться по краям, как осенние листья. Местами страницы плотно схватились по краям, так, что просто пальцами не разделить. Книга пахла не просто пылью. В этом запахе угадывался горьковатый аромат кофейной гущи, сладковатый оттенок ванилина от давно съеденных пирогов и что-то еще – стойкий, въевшийся шлейф духов. Дешевых, с резким цветочным аккордом, запах ушедшей эпохи, приправленный тоской.

Первые страницы, которые Марта открыла, подтвердили ее догадку. Большинство записей были сделаны синими шариковыми ручками, паста со временем расплывалась в мелкие сизые ореолы.

«12.08.1983. Пирог недопеченный, тесто сырое. Стыдно называть это вишневым пирогом!»

«03.09.1984. Официантка Таня хамит. Кофе холодный, как ваше отношение! Требую вернуть деньги»

«17.01.1985. Пирог с вишней – вишни две (2) штуки!!! Обман трудящихся!»

Марта машинально пролистывала страницы, скользя по безликому потоку жалоб – холодный кофе, недопеченные пироги, хамоватые официантки. И вдруг ее взгляд зацепился за нечто иное. Строки, выбивающиеся из общего строя, без даты:

«Видела твой «Москвич» у почты. Она была с тобой. В красном берете. – Л.»

Марта вздрогнула. Почерк – тот же самый, что и в последних, истекающих чернилами криках «Мне больно». Тот же нажим, те же характерные засечки у букв «т» и «п». Слово «красном» было подчеркнуто дважды – с такой силой, что перо прорезало бумагу, оставив на обороте листа выпуклый, яростный шрам.