Искупление Санди

А для этого мне необходимо прикоснуться к Санди и причинить боль…

– Потерпи, я сейчас буду сжимать рану и сверху наносить смолу.

– Давай, я готов, – вижу, как напряглись мышцы спины, а руки сжались в кулаки,

– Так ничего не выйдет, кожа натянулась, как на барабан, спину придётся расслабить.

– Сейчас попробую, – весь в сомнениях, но делает выдох и отпускает себя.

– Ну что ж, приступим.

Я никогда его не касалась. Только когда-то давно, почти в начале знакомства.

На меня тогда накинулись мальчишки после уроков, я уже и не помню, за что. Ребята всегда дразнили меня белой вороной, чучелом, так что привыкла, а в тот раз ещё и камнями стали кидать.

Когда я уже совсем приготовилась разреветься, чего в принципе себе не позволяла, появился мой спаситель. Помнится, его задержала сестра Матильда. Его всегда все любили. Женщины любого возраста по-разному проявляли своё неравнодушие к красивому мальчишке. Даже наша классная дама, будучи женой миссионера-моралиста Игнасио, слывшего ещё тем пуританином, и то находила повод задержать Санди после уроков. Строгим голосом она произносила, что-то типа такого,

– Алессандро, я назначаю тебя сегодня дежурным по классу: вымой доску, поправь стулья, проверь, не осталось ли мусора под столами, – братец вздыхал, но не спорил, а потом в его дневнике появлялась ещё одна пятёрка.

Вот и тогда, отдежурив своё, Санди вышел из школы и, как ни странно, кинулся мне на подмогу. Растолкал всех хулиганов и заявил,

– Кто ещё обидит мою сестру, нос сломаю! – взял за руку и повёл домой.

Я была такой счастливой в тот день! Раньше у меня никогда не было защитника, отец всё время в море, а теперь появился старший брат. Я горы для него готова была свернуть, а тепло шершавой ладони помнила потом очень долго.

Засыпая, мечтала, что завтра или послезавтра обязательно что-нибудь случится снова, и Санди опять спасёт. Но мальчишки оставили меня в покое с того раза, в остальном Бог миловал, бед не наступало. И Санди потерял ко мне всякий интерес, а я свой и подавно не проявляла.

И тот случай, когда он держал меня за руку, так и остался в памяти единственным…

Смола гофера застывает на воздухе очень быстро. Я едва успеваю её размазывать, при этом, мои перепачканные пальцы тоже отлично приклеиваются к раненой коже.

Его тело оказалось приятным на ощупь, кожа мягкой, бархатистой и тёплой, а вокруг раны горячей. Хотелось бы просто провести рукой вдоль цепочки выпуклых позвонков или поплутать в густых каштановых волосах, ероша их против роста, но я упорно клею сантиметр за сантиметром, не забывая извиняться за причинённые неудобства, а он упорно скрипит зубами, позволяя их причинять.

Наконец, всё сделано, я любуюсь почти ювелирной работой,

– Санди, всё вышло отлично!

– Спасибо, – говорит как-то подозрительно тихо. По каплям испарины на висках и бледному лицу, понимаю, что ему пришлось нелегко. Мне вдруг становится неловко, от того, что пока я старалась сделать красиво и мечтала шаловливо побродить по позвонкам, он терпел настоящую боль. Мне его жаль,

– Давай немного посидим в тени вон того большого дерева, – приглашаю под густую крону старого гофера, – нам совершенно некуда спешить.

– Было бы здорово, – сразу соглашается.

И мы отправляемся под густую сень. Натягиваю длинную майку вниз почти до колен, и устраиваюсь на мягком травяном ковре, опираясь спиной на широкий ствол.

Думала, Санди присядет рядом, но он сильно бледен, и явно испытывает слабость, поэтому, когда спрашивает разрешения,

– Индри, можно я положу голову на твои колени, – понимаю, что хочет прилечь. А он ещё и оправдывается, – не бойся, приставать не стану, просто не могу лицом в траву, – соглашаюсь, иначе к застывающей смоле налипнет всякого мусора.

Он устраивается на бок, так чтобы спина ничего не касалась, лицом ко мне, головой на моих вытянутых ногах. Мне руки девать некуда, и они сами как-то находят себе занятие. То самое, о котором я думала совсем недавно. Начинаю гладить его по волосам, ерошу затылок, убираю со лба мокрую чёлку, а он блаженно закрывает глаза и молчит.

Глава 13.

Вот так и сидим, вернее, я сижу, а он лежит. Когда мне кажется, что братец заснул, он вдруг тихо спрашивает, куда-то мне в живот,

– Почему ты меня спасла? – медлю с ответом, если бы самой знать почему? Розовые мечты о красивой любви давно рассеялись. Погибли в том хлеву, где мне пришлось ночевать, как бездомной собаке. В первую ночь я ещё надеялась, что Санди признается матери, или хотя бы попросит за меня, но увы… А теперь он сам пытается докопаться до моих мотивов,

– За что? Я ведь дурно поступил с тобой. Сначала хотел затащить в койку против воли, а потом ещё и перед матерью не вступился. Это с моего молчаливого согласия ты оказалась на улице. Это я не помешал, а поспособствовал, чтобы она выгнала тебя из собственного дома. У тебя было полное право отплатить мне той же монетой. А ты нянчишься со своим обидчиком.

– Наверное, потому что ты тоже когда-то меня спас, – я и сама не знаю, что со мной. Он был бы не первым и не последним, кого я возвращаю морю, но в этот раз не смогла. Что-то остановило.

– Я тебя спас? – не помнит, искренне удивлён, – разве было такое?

– Ну да, было. Ты не дал мальчишкам из школы закидать меня камнями, и пригрозил, что расквасишь носы, если будут обижать!

– Да? – в сомнении. А потом добавляет, – всё-таки, я молодец! Никогда не угадаешь, какой поступок из прошлого поможет спасти жизнь, – дурачок. Даже если бы и не было того случая, мне бы тебя не утопить. Но вслух говорю другое,

– Добро спасёт мир! Знаешь такую пословицу? – на самом деле, конечно, нет такой пословицы, есть крылатая фраза «любовь спасёт мир», но она здесь неуместна.

– Теперь буду знать, – улыбается. И даже подсыхающая, коричневеющая ссадина на скуле, не портит картины. Улыбка ему идёт. Красивые губы изгибаются уголками вверх, зеленовато-оливковые глаза сужаются длинными щёлками в обрамлении густых тёмных ресниц, тонкий правильный нос немного морщится, и всё это преображение делает Санди ещё привлекательней, таким, что невозможно отвести глаз и не улыбнуться в ответ.

Но он очень быстро серьёзнеет,

– Прости, что выжил тебя из дома. Заставил сбежать сюда, – потом помедлив спрашивает, – но почему сюда? Разве нельзя было без риска для жизни, отправиться в город или другой посёлок? Или напроситься на какую-нибудь рыболовецкую шхуну поварихой? – странно, мне даже в голову эти варианты не приходили. Наверное, потому что они были не мои.

– Да я, как-то от людей добра не ждала. А здесь, как видишь, безлюдно. Единственный человек, которому доверяла, которого любила не вернулся из плавания, и без него дом стал чужим. Что мне в нём делать? Это был всего лишь вопрос времени, когда я его покину.

– Всё равно, прости, – Санди перехватывает мою ладонь и прижимает к губам. Мне никогда и, никто не целовал рук. Меня вообще, кроме отца, когда я провожала или встречала его на пирсе, никто не целовал даже в шутку, разве что нянька Молли иногда могла ласково потрепать по волосам. Вот и все нежности. А тут самый красивый парень из всех, что мне довелось видеть в жизни, поцеловал…

Когда боль в потревоженной спине утихает, и Санди может подняться, я веду его знакомиться с завтраком.

Здесь на острове совсем другая жизнь, чем на большой земле. Поскольку нет никакой конкуренции, беспокоиться о том, что твой законный урожай достанется не тебе, не приходится. К тому же, ровный тёплый климат позволяет плодоносить постоянно каким-нибудь фруктовым деревьям. А значит, ничего не надо запасать, гораздо приятней вкусить свежий фрукт только что сорванный с ветки.

Сначала для меня это было непривычно и, увидев каждый спелый цитрус или дикую айву, налившуюся солнечной желтизной, я норовила сразу нарвать впрок и унести к себе в пещеру. Но потом поняла, что эти лишние запасы только привлекают насекомых или мелких животных в моё жилище, и уже очень давно мой завтрак проходит так, как сегодня.

Я срываю наиболее понравившийся плод и съедаю его прямо на месте, если понимаю, что не насытилась, срываю следующий, но с собой ничего не уношу.

Есть у меня и любимые деревья, на которых апельсины слаще, и айва крупней, почти такая же, как в садах нашего посёлка.

Попытку Санди собрать всё и сразу, опережаю,

– Срывай столько, сколько сможешь съесть, никто кроме нас не знает об этой роще, – он смеётся на мою шутку,

– Да уж, это наш секрет! – и мне почему-то нравится, как он произносит «наш», хотя раньше этот секрет, эта роща и весь остров были только моими. Моими и Молли. Подруга и тут с нами, она деловито водит носом и находит в зарослях трав мелких грызунов и неядовитых ящерок, у неё тоже завтрак…

– Знаешь, чего мне не хватает именно сейчас, Индри? – мечтательным голосом вопрошает братец, надкусывая упругий плод.

– Чего же? – я прекрасно знаю, мне тоже этого не хватает, но пусть он говорит.

– Горячей питы, разрезанной вдоль, а в ней подплавленного ломтя козьего сыра, просолевшего в можжевеловом маринаде, такого тягучего и ароматного, а лепёшка, чтобы была пористой и воздушной, – Боже, как вкусно он мечтает, и глаза куда-то вдаль устремлены. Я и сама не раз вспоминала домашнюю еду, мне поначалу так хотелось хлеба, что он снился по ночам!

– Санди, прекращай, я за год кое-как отвыкла от этого всего, не береди душу! – он умолкает, меланхолично жуя айву, а я думаю, что возможно, моё тёплое отношение к сводному брату, как раз и вызвано тоской по дому.

Набив желудки растительной пищей, мы возвращаемся к жилью,

– И что мы будем теперь делать? – спрашивает братец. А у меня уже есть план,

– Надо подумать о том, где ты будешь спать. В пещерку мы с Молли тебя не пустим, там и вдвоём-то тесно, а вот рядом с костром устроить навес вполне можно, – моя подруга взглядывает с таким скепсисом, будто я полную ересь несу, а взгляд говорит конкретное,

– Гони вон! Пусть сам думает, где жить!

– Навес? – тем временем задумывается Санди, понимаю, разочарован.

– Ну да! Наломаем широких пальмовых листьев и устелем ими перекрытия, которые можно закрепить с одной стороны к деревьям, а с другой сделать пару опор, – я уже всё обдумала, пока он в гоферовой роще дремал на моих коленях, – нам для этого понадобится несколько нетолстых стволов…

– Ты думаешь, я Геракл? – в голосе явное сомнение. Он представил, что я заставлю его валить деревья голыми руками, а этого совсем и не нужно,

– Мы возьмём те стволы, что подмыло волнами, здесь таких много. С северной стороны острова берег обрывист, и деревья, то и дело падают в воду с вывернутыми наружу корнями. Нам только и потребуется нарезать листьев с пальмы для кровли, так на то, есть нож.

– Нож – это здорово! – соглашается, – а почему ты ничего не взяла с собой, собираясь сюда?

– Нож и спички, – отвечаю, – самое нужное, – а ты почему явился с пустыми руками?

– Глупец, потому что, – вздыхает…

Глава 14.

***

В течение трёх ближайших часов мы с Санди всецело увлечены строительством. Поваленных стволов нашлось, сколько надо, так что мы даже выбрали не слишком толстые и поровнее. Дефицита в листьях тоже нет, и пока он скручивает перекрытия плетистыми стеблями лиан, я уже припасла пышную перину из мягких пушистых трав, ничуть не хуже той, что у меня в пещере.

Настроение моё на подъёме вопреки скепсису пушистой подруги. Я, в отличие от Молли, с момента появления на острове Санди, живу в предчувствии чего-то хорошего, в предвкушении! Одинокое существование в изоляции, как бытие вне времени и пространства. Здесь легко и в то же время трудно, потому что, кажется, жизнь теряет смысл. Думаю, я и жила в ожидании чего-то подобного. А может, просто соскучилась по нормальному человеческому общению. Но причина радости не важна, главное, мне хорошо, как никогда!

Исполнив всё задуманное, стою наготове, чтобы в случае необходимости, помочь братцу в нелёгком деле, и одновременно любуюсь его идеальным, лоснящимся от пота, телом. Крепкие мышцы перекатываются под смуглой загорелой кожей, вызывая эстетическое восхищение, в ловких движениях чувствуется мужская сила и уверенность. Он мне нравится. Сама себе я признаюсь в этом честно и откровенно впервые. Почему?

Видимо потому что, здесь конкуренток нет, и я предполагаю, к чему может привести наше соседство. И где-то там на самом дне души отвечаю: да. Не сразу, конечно, а на выходку, подобную той, что случилась год назад, Санди мой ответ знает, и он неизменен. Но со временем – да. Хотя, осознание того, что это не правильно, и ни капельки не похоже на то, о чём мечтала дома ночами, немного портит настроение…

За любованием и сомнительными мыслями не сразу замечаю, что движения брата становятся всё более заторможенными, а лицо покрывают не бисеринки пота от напряжённой работы на жаре, а капли испарины, и щёки слишком бледны. Ещё миг, и парень, негромко охнув, оседает, а потом срывается сверху вниз, увлекая за собой ворох пальмовых листьев, коими укрывал навес.

– Санди, что с тобой? – кидаюсь к нему! Вроде всё было нормально! Помогаю перевернуться лицом вверх, он едва открывает глаза и еле шевелит языком,

– Мне что-то нехорошо, Индри, – может, его укусила, какая-нибудь ядовитая древесная змея? Я их ни разу не видела, но вдруг здесь водятся, и ему не повезло наткнуться?

Осматриваю тело брата очень внимательно сантиметр за сантиметром и ничего подозрительного не вижу. За исключением одного!

Рана на спине, которую я с таким старанием склеивала, заметно набухла, кожа вокруг неё отекла и покраснела, и этот широкий покрасневший вздутый ореол подозрительно горяч. Как только касаюсь его, слышу стон, хотя парень явно на грани потери сознания.

Похоже, раз на раз не приходится. С ногой мне смола гофера помогла, а вот Санди стало только хуже!

Устроив его поудобней животом на травы, что припасла для постели, начинаю обратно раскупоривать рану, а у самой руки дрожат. Вдруг я всё испортила? Может, гофер для брата ядовит? А если Санди умрёт? Получается, я всё равно, его убила? Не утопила, так по-другому! Что же я натворила!

Только жизнь заиграла новыми красками, и на тебе! Я не должна остаться одна! Не смогу, не переживу!

Откуда-то берутся слёзы. Они капают прямо на его спину, прямо на рану, которую пытаюсь освободить от смолы. Парень терпеливо молчит, а может он уже без сознания, мне не видно лица. Я пытаюсь заговорить с ним,

– Братец, ты меня слышишь? Алессандро? Санди, ты здесь? – в ответ молчание, и только тяжёлое, прерывистое дыхание, жив. Но ему совсем плохо.

С утроенной энергией и невероятной осторожностью, удаляю смоляную плёнку. Где-то поддевая пальцами, где-то кончиком ножа. В какой-то момент с куском остекленевшего прозрачного клея, выковыриваю сгусток запёкшейся крови. Санди охает, придя в себя от боли, и рану прорывает. Сначала бурно, а потом немного тише она начинает истекать гнилостным содержимым, постепенно смешивающимся с кровью. А я, поняв ошибку, скорее очищаю всю разверзшуюся полость…

Когда всё раскрыто и чуть ли не вывернуто наизнанку, промыто чистой водой, мы с Молли, всё это время крутившейся рядом, сидим и ждём, что Санди должен вот-вот очнуться.

Как тяжело ему далась эта процедура, можно понять по сжатым в кулаки пучкам травы и мокрым волосам. Он, временами приходя в сознание, стонал, но стойко выносил мои неумелые манипуляции, временами проваливался куда-то от боли и переставал реагировать.

Когда он терял сознание, мне казалось, что так даже легче, ведь тело и разум, как бы расходились на время, и значит, боль терялась, не доводя свои сигналы до адресата.

Но зато теперь страшно, вдруг он больше не вернётся? И ещё я очень надеюсь, что не опоздала, и заражение не успело растечься, запустив смертельные процессы в организме, которые его сожгут.

Мы всё сидим, а он так и не возвращается, и я начинаю сходить с ума. Обращаюсь к Молли, просто так чтобы хоть с кем-то поделиться тревогой,

– Я боюсь, что он умрёт! Вдруг того яда, что накопился в ране и не находил выхода, слишком много? Что, если он уже отравил кровь? Тогда не спасти!

– И, что из этого? – отвечает взглядом шакалица, – может, и к лучшему? Боливар, в смысле остров, троих не вынесет.

– Не к лучшему, подруга, не к лучшему! Я себе не прощу! – я прямо сейчас это поняла, пока говорила. Именно в этот момент душа отозвалась такой острой болью, словно заплакала по самому близкому человеку…

Глава 15.

Молли, нагнув голову набок, глядит во все глаза и очень внимательно слушает. Я уже давно перестала удивляться её понятливости. Иной раз мне кажется, что она женщина. Нормальная человеческая женщина – моя любимая нянька Молли, волею каких-то небесных сил, оказавшаяся после смерти в теле животного, зачем-то заброшенного на этот забытый богом остров.

И сейчас она меня понимает то ли как женщина, то ли как собака, не знаю. Поднимается и, с явно, не собачьим, тяжёлым вздохом, направляется к брату. Быстро обнюхав всё, что я там наворотила, начинает… вылизывать рану своим розовым нежным языком. Аккуратно, сначала только едва касаясь краёв, но потом всё глубже и уверенней проникая в самую глубину.

– Ты умница, Молли! – какая же она молодец! Ведь и правда, язык собаки обладает чудесной способностью излечивать воспалённые раны. А я придумала, что ещё можно сделать, – я оставлю тебя с ним, дорогая? Ты уж, побудь рядом, мне нужно сбегать на ту сторону острова, – там на каменистом берегу растёт что-то вроде древовидного алоэ, надо срезать несколько листьев. Я помню ещё с детских времён, что у этого растения есть прекрасное свойство, вытягивать всю заразу из ран наружу, авось поможет! – я быстро! За лекарством.

Зажав в руке нож, бегу, не чуя ног. Как жаль, что мы не в посёлке! За год впервые жалею, что вокруг никого. То, что скучала по прежним привычкам и пище – ерунда, разве проблема сменить рацион? Есть захочешь, ко всему привыкнешь.

Ничего страшного со мной здесь не случалось, напротив, когда вокруг никого нет, то и зла нет. И вот только сейчас по-настоящему нужна помощь! Мой Санди в большой опасности, лежит там сейчас, умирая от боли, а я не знаю, что делать!

Опытные женщины наверняка сумели бы помочь раненому. Мало ли несчастий случается с мужьями, которые всё время рискуют жизнью. Опять же, в посёлке есть знахарь, он бы точно сказал, что делать, снадобий каких-нибудь дал. А может, Кларисса увезла бы сына лечится в настоящую больницу. Я уверена, она бы всё для него сделала!

А я что могу? Мои знания во врачевании ничтожны. Послюнявить ссадины на коленях, когда упадёшь, приложить холодное к синяку, или, если болит голова от жары, нырнуть в воду, вот и весь мой опыт.

С этими удручающими мыслями, прибежав в нужное место, нахожу, что мне надо, и срезав пару самых мясистых, колючих по краям листьев, начавших тут же истекать горьким соком, бегу назад. И всё время думаю, только бы снова не сделать хуже. Я стараюсь-стараюсь, а выходит так, что будто издеваюсь над Санди, будто нарочно хочу ему навредить…

Вернувшись к жилищу, слышу, как наш несчастный пациент тихонько стонет и даже бубнит, уткнувшись носом в траву, вроде бы ругает Молли за настойчивость. Но её это ничуть не трогает, она, упершись мощной лапой чуть выше его поясницы, а другой немного пониже шеи, продолжает с особым усердием вычищать языком развороченную красную рану.

В какой-то момент это начинает пугать, почему бы шакалице не приняться его жрать? Вот так, начав с развороченной спины, где не нужно вспарывать кожу, выгрызать доступную нежную плоть. Я уже собираюсь её отогнать, потому что мне кажется, она вошла во вкус, но тут Молли, увидев, что я вернулась, сама отступает, давая возможность полюбоваться, как она расстаралась.

И мне становится стыдно. Как я могла подумать, что подруга настолько дика и ненасытна! Присев поближе к Санди, уже нахваливаю,

– Милая моя! Какая же ты умница! Кто бы ещё так смог! Вычистила всё отлично! – а братец неожиданно отзывается хрипло и сбивчиво, пытаясь восстановить дыхание после экзекуции,

– Она мне там… ничего лишнего не отгрызла? – Молли обиженно фыркает и поворачивается к неблагодарному задом. Хорошо хоть я не успела оскорбить её подозрением.

– Санди! – мне даже некогда пристыдить поганца, насколько рада его слышать, причём не в бреду, – тебе лучше?

– Лучше, чем что? Чем, когда? – уточняет он, делая попытку сесть, но даже немного поведя мышцами спины, снова падает носом в травяную подстилку, – по-моему мне не совсем прекрасно.

– Не вставай, – мне и на руку, пускай остаётся в том же положении, – я сейчас приложу к ране мякоть алоэ, и очень надеюсь, что на этот раз моё лечение тебе не навредит.

– Дай передохнуть хоть немного, потом делай, что хочешь, Индри, лишь бы поскорее зажило, – согласен на всё. А мне бы для начала, чтобы пугающая краснота и отёк ушли. Я легонько поглаживаю его по плечу, и он тихо расслабляется. Санди очень приятно касаться, руки сами льнут к его загорелому телу, даже отрываться не хочется.

Спустя некоторое время, всё же, очищаю лист алоэ от кожистых покровов, оставляя лишь чистую студенистую мякоть и на свой страх и риск обкладываю ею края раны со всех сторон,

– Потерпи, братец, ещё немного, вот эта штука должна помочь… – Санди шипит, напрягшись и снова сграбастав в кулаки всё, что попалось под руки, но терпит и не брыкается.

И когда я уже заканчиваю, даже сообщает,

– Оно холодит, сначала было неприятно и больно, а теперь – хорошо! – я довольна…

Но надо пошевеливаться, теперь я отвечаю не только за себя, но и за брата, или не совсем брата, и мне нужно чем-то его кормить.

Пунктуальная Молли уже подаёт знаки нетерпения. Ведь мы за суетой даже не заметили, как солнце стало откатываться за деревья, а это значит, уже начался отлив! Море не ждёт, а я ещё даже не на берегу.

– Санди, мы пойдём за рыбой, ты лежи и не двигайся, – накрываю сверху его спину большими листьями, из тех, что приготовили для навеса, – иначе останемся без ужина.

– Я не хочу есть, – сообщает. Тоже мне, господин нашёлся, – лучше посиди со мной, погладь снова, – вот здорово! А я бы и вправду осталась, но, всё же, голову терять не стоит,

– Но мы-то с Молли хотим! Так что отдыхай, – треплю его по вихрам на затылке, чтобы не обиделся, – настало время рыбалки, мы не можем её пропустить! – Санди удручённо вздыхает, зато шакалица смотрит на меня укоризненно, и я без проблем перевожу её посыл,

– Не слишком ли много церемоний из-за непонятного, непутёвого болвана, навязавшегося на наши головы?

– Пойдём, дорогая, – отвечаю, как бы оправдываясь и пожимая плечами, мол, – вот такая я слабохарактерная жалостливая дура…

Глава 16.

Море сегодня к нам благосклонно. А ведь так бывает далеко не всегда. Особенно в непогоду, когда оно взволновано штормом, и кидает свои волны на берег так яростно, что не то чтобы успеть схватить за хвост зазевавшуюся рыбёшку, а самим бы впору унести ноги. Тогда лучше на пляж не соваться.

Но сейчас штиль, и оно ведёт себя, как великодушный богатый хозяин, легко и щедро выбрасывающий напоказ всё новые и новые дары, как бы говоря,

– Вот вам, побирушки, я сегодня добрый! – и мне очень тяжело бороться с искушением, не нахватать сверх того, что сможем съесть. Если с фруктами я так научилась, они же никуда не исчезнут до завтра, то с морскими дарами сложнее.

А сегодня ещё и деликатес к нашему столу: несколько больших раковин, в которых скрываются нежные моллюски…

***

В нашем рыбацком посёлке есть особая группа людей, я бы даже сказала: каста. Ныряльщики. Наверное, это профессия, но ей никого не обучают, а передают по наследству умение надолго задерживать дыхание, так, чтобы успевать добраться до больших глубин в бухте и вернуться оттуда с особенной добычей – крупными закрытыми раковинами.

Однажды попробовала нырять наравне с ними, я же отличная пловчиха, так почему бы и нет? Думала, не получится, ведь никто не показывал, как надо. Получилось. Правда, долго не могла отдышаться потом, ноги и руки тряслись, и очень болела голова. Хотя ныряльщики звали к себе, для первого раза – отличный результат, толк бы из меня вышел, но больше не рисковала.

А они поднимают раковины каждый день, опускаясь не по разу на дно, накапливают их в больших чанах с морской водой, а потом в посёлок приезжает скупщик и забирает улов за большие, по меркам посёлка, деньги. Говорят, что он продаёт их в десять раз дороже в богатые дома и рестораны, чтобы непростые граждане смогли потешить свой гурманский вкус.

Отец однажды рассказывал, как ему довелось пробовать устриц прямо из раковин, когда он был приглашён на праздник в один богатый дом, за то, что перевёз на своей шхуне какой-то очень дорогой и ценный груз.