Искупление Санди

И те попытки, коими я периодически пытался проверить свои способности самостоятельно, вызывавшие только стойкую ноющую боль в паху, пугая меня ещё сильней.

И последняя капля до кучи, ко всем другим, толкнувшая на поступок,

– Санди парень хоть куда,

Не случись бы с ним беда,

Он у нас теперь монах:

Всё висит в его штанах! – наши мелкие сопляки вслед мне уже вовсю распевали частушки! На всю улицу! А народ хохотал! Ярость, гнев, обида – разом накатило!

Вот, Алессандро, ты из любимчика и превратился в ничтожество! Все эти люди, которые говорили тебе добрые слова, улыбались в лицо, называли другом или хорошим парнем, вдруг по законам стада, почувствовав слабину, начали травить своего же, ставшего вмиг изгоем! Получается, что я, как человек, мужчина, вообще не существую, не имею значения, никому не интересен и не важен, если не охаживаю пачками баб налево и направо? Значит, все они только и завидовали моей неутомимой потенции? Вот и красная цена тебе, Санди – содержимое штанов! Тошно…

Сам не понял, как очутился в бухте, а дальше, не думая, не сомневаясь, скинул башмаки и рубаху, и бросился в воду…

Поднимаюсь с сырого песка и бреду туда, куда удалилась Индри. Солнце уже проглядывает последними лучами сквозь разрывы пальмовых листьев, шевелящихся под лёгким морским бризом, и выглядящих сейчас на просвет, как гигантские чёрные перья. Ещё немного, и остров поглотит ночь, тогда придётся остаться на пляже, чтобы плутая впотьмах, не напороться босой ногой на какую-нибудь корягу или ядовитую змею. Ужасно хочется пить. Или в аду питья не предусмотрено? На то он и ад?

Пробираюсь наобум, раздвигая заросли колючих кустов, но запах готовящейся рыбы не даёт ошибиться. Преодолеваю последнюю преграду и вижу пещеру, а возле неё почти ровную чистую площадку с кругом костра посередине. И Индри, переворачивающую на сдвинутых немного в сторону тлеющих углях, рыбу, обёрнутую в плотные гладкие листья.

Я никогда раньше не видел её такой, даже, когда мы были подростками. Моя сводная всегда отличалась повышенной стеснительностью, прятала своё худое угловатое тело под всевозможными кофтами, либо набрасывала платок на плечи. Я её голую ногу впервые углядел в то злосчастное утро, когда она мыла в доме полы, и во мне взыграла кровь. Вдруг понял, что хочу её, именно её самую всегда и хотел, вместе с этими холодными глазами, острыми локтями и выпирающими ключицами.

Подумалось, интересно, какая она на вкус, эта недотрога Индри? Такая же, как все горячие, аппетитные смуглянки нашего посёлка, или другая? Может, она прохладная, как мороженое, которое я однажды пробовал в детстве, когда Карло с матерью вывезли нас с Неолой в город? Что если она не только прохладная, но и ещё и сладкая? Ведь её никто не попробовал до меня, я бы стал первым дегустатором.

Ну, вот она меня и отдегустировала. А теперь ей абсолютно наплевать, что гляжу чуть ли не в упор на её практически обнажённую загорелую грудь. Она нисколько не белее остального тела. Правда, сестрёнка, всё же прикрылась слегка, на ней несуразная мужская майка с глубокими прорезями для рук, в которых мелькает сплошной голый соблазн, особенно тёмно-коричневые соски.

Несмотря на то, что мужиком себя назвать теперь язык не поворачивается, мужская сущность никуда не делась, и бороться с ней невмоготу! Глаза сами липнут к женской груди, ни отвернуться, ни зажмуриться! Ещё немного, и начнёт слюна капать! А ей хоть бы что!

Сейчас Индри припала на колени, готовя свой ужин, и от этого я не пойму, докуда майка прикрывает ноги, но понимаю, что скрыто под ней немного.

Чтобы хоть чуть-чуть отвлечься, всматриваюсь в лицо, и словно вижу впервые, как будто она незнакомка. Нахожу очень красивой: идеальная гладкая кожа с золотистым загаром, её природная белизна приняла солнца, сколько возможно, но всё равно, не закоптила, Индри никогда не была загорелой раньше.

А волосы, напротив, стали ещё светлей. Когда она подняла на меня взгляд, я почти обомлел: блондинка с глубокими голубыми глазами, сияющими на фоне золотистой кожи, тонкой нежной шеей, украшенной ожерельем из лазоревых камушков, под цвет глаз, и тугой высокой грудью, небольшой, но невероятно манящей, до скрипа зубов…

Глава 9.

Она меня притягивает, дразнит, и я, не в силах удержаться, делаю шаг. Только хочу приблизиться, как откуда-то из глубины пещеры выныривает её собака или очень крупная лисица, так и не понял, и злобно скалясь, наступает. Останавливаюсь в недоумении, не знаю, что делать. Лишь спрашиваю,

– Индри, это ты? – голос от соли совсем осип, язык не слушается, получается какое-то хриплое шипение.

– Я, Санди, ты не ошибся. Милости просим на остров «Проклятых»!

– Остров «Проклятых»? – вот уж это полная неожиданность, – я думал, что попал в ад, – она смеётся,

– Здесь немного поуютней, хотя в аду не была, не знаю, – я тоже не был. Оказывается, утопленники из нашего посёлка попадают на остров «Проклятых»!

Я помню его по описанию, что видел у отчима, когда он в бумагах, что-то вычерчивал у себя в кабинете. За острозубым рифом, на карте виднелось нечто расплывчатое неправильной формы, выведенное тёмным карандашом, и мне подумалось, что это старый отпечаток от рюмки: разлившееся когда-то вино, расплылось и размазалось рваной бурой кляксой, да так и высохло. Возможно, кто-то из его команды неосмотрительно поставил рюмку или небольшую кружку, до краёв наполненную алкоголем, и испортил важный документ.

На мой вопрос про застолье на карте, Арно невесело рассмеялся,

– Этот отпечаток рюмки унёс жизнь многих моряков, в том числе и твоего отца, – я хотел сказать, что, Карло был мне таким же отцом, как и он сам, но передумал. Настоящего своего отца я никогда не видел, а если мама не сказала своему новому мужу, то и мне надо помалкивать…

***

Если серьёзно, то я считал Карло родным отцом до тех самых пор, пока не услышал, как они с матерью ругались, и в пылу гнева, тот сказал, что не слепой, я на него ни капли не похож. Что Кларисса нагулялась вволю с заезжими моряками, а потом уже беременная выскочила замуж, охмурив его, как дурочка.

Мне было тогда лет пять, я долго гляделся в зеркало, пытаясь понять, чем так уж сильно не похож на родителя, ничего криминального не разглядел, но запомнил. Мать клялась и божилась, что я – отцов сын, что это всё наветы завистников, но Карло не слушал. У них уже была Неола – копия обоих вместе взятых, к ней у отца претензий не было.

Смешней всего, что с возрастом я сам стал выискивать общие черты хотя бы с матерью и тоже не находил. Ужасно хотелось спросить: может, я вообще, подкидыш? Но язык не поворачивался, а получить утвердительный ответ, было ещё страшней…

***

– Я слышал, что сюда невозможно доплыть… – возвращаюсь в реальность.

– Как видишь, ничего невозможного нет, мы же здесь! – голос Индри звенит легко и весело, а моё горло, словно растрескавшаяся пустыня. Стыдно, неловко просить её о чём-либо, но она понятлива, поднимается от костра и идёт к зарослям, приподнимает широкий лист, под которым обнаруживается несколько половинок кокоса с выдолбленным дном,

– На, пей, – подаёт одну. Оказывается, она наполнена водой. Боже, какая вкусная! Чистая вода кажется мне сладкой, а может и вправду, слегка отдаёт кокосовым привкусом. Выпиваю залпом, Индри предлагает ещё, повторяю, и мир передо мной начинает играть новыми красками: разве это ад, когда тепло, зелено, всё в цветах, как в райских кущах, а передо мной прекрасная дева, позволившая утолить жажду и готовящая пищу богов.

– Спасибо, сестрёнка, – только и могу вымолвить, хотя и на это язык поворачивается с трудом. И не потому, что присох к нёбу, а потому что непривычно. Я всегда называл Индри цаплей. Как-то однажды услышал, что мать её так прозвала, и рад был стараться. Знал, что её это прозвище бесило ужасно, и наслаждался, дразня. А теперь не могу отвести глаз, она идеальна, а все те фигуристые кубышки, что считаются в нашей местности эталоном – маленькие толстухи.

– Смотри-ка, родственные чувства взыграли? – хмыкнула, будто уколола в сердце иглой, – не за что, братец.

Её лиса-собака настороженно молчит, но, не переставая скалит пасть, а я настолько устал, что еле держусь на ногах,

– Можно мне поспать рядом с твоим костром? Завтра поищу для себя, какое-нибудь место, чтобы не мешать, но сегодня просто нет сил, – Индри вместо того, чтобы ответить, всерьёз советуется со своей косматой подругой,

– Молли, может, пустим этого человека переночевать здесь? – почёсывает загривок, – он не опасен, поверь, – не знаю, что она имела в виду конкретно, но мне теперь во всём мерещится двойной смысл,

– Да уж! – ворчу.

– Я же знаю, что у тебя не осталось сил, – она наверняка поняла, куда клоню, но ссориться не склонна, напротив, на удивление добра, – садись поближе к огню, сейчас будем ужинать. Сегодня в нашем заведении рыба на углях с салатом из ламинарии, – я вдруг понимаю, что голоден и принимаю приглашение…

Странная псина послушна хозяйке, позволяет приблизиться к костру и присесть рядом. Потом Индри подаёт мне запечённую рыбину на листьях и самодельную кокосовую чашу, наполненную словно лапшой, бурыми водорослями,

– Приятного аппетита Санди! – следующую порцию без водорослей сестра предлагает собаке, предварительно развернув листья, выкладывает ей словно на тарелке,

– Это твоё, дорогая! – а себе в последнюю очередь, третью рыбку меньше предыдущих. Совсем небольшую. Девочки на меня явно не рассчитывали.

– Индри, ты себя обделила, – я готов поменяться, да вообще, отдать свою долю, но она легко отвечает,

– Не волнуйся, ещё есть фрукты, не пропаду. Но тебе действительно, когда придёшь в себя, придётся научиться заботиться о себе самому.

– Научусь, – но неужели останусь? Уже хочу спросить, нет ли возможности отсюда сбежать, и, самое главное, что не даёт покоя: ей тоже было так невыносимо жить, что она решилась утопиться? Но Индри меня не спрашивает, как здесь очутился, и я тоже задаю совсем другой вопрос,

– Почему твоя псина ест приготовленную рыбу, она же может питаться сырой? – на что Молли, будто всё понимая, окидывает меня презрительно-жёлтым ненавидящим взглядом и фыркает.

– Это не псина, а моя подруга – красотка Молли и да, она сказала, что готовая еда ей нравится намного больше.

Мне, честно говоря, эта готовая еда вовсе не нравится, особенно водоросли: склизские, отдающие тиной, грубые волокна, но за неимением хлеба, соли, какого-нибудь нормального гарнира, выбирать не приходится, и я жую то, что дали. Потом мы всё это заедаем кислыми дикими апельсинами и запиваем кокосовой водой. Желудок чем-то наполнен, и то хорошо, боюсь, теперь это меню станет повседневным.

Глава 10.

А сейчас спать. Тело зудит от соли, что-то неприятно саднит под лопаткой, правя скула горит, а штаны, высохнув, превратились в жёсткую побелевшую сухую корку, если бы не страшная усталость после всего, что со мной случилось, вряд ли уснул бы. Но стоило только приклонить голову на свои же собственные руки вместо подушки, как тут же провалился в сон.

И оказался в прохладном тенистом лесу. Деревья совсем другие, чем на острове и близ нашего посёлка, а под ногами ковёр из зелёного мха. Раздвигаю колючие ветви хвойника, и передо мной открывается прозрачное озеро, от него веет свежестью и прохладой. Вижу обнажённую деву, она сидит спиной, ноги опущены в воду, длинные светлые волосы скрывают очертания фигуры, девушка расчёсывает пшеничные пряди деревянным гребнем и что-то напевает. Голос её звонкий и чистый, как звон хрусталя.

Под ногой с хрустом ломается тонкая ветка, но звука этого вполне достаточно, чтобы она оглянулась.

– Индри! – я узнал её, а она меня нет. Или не захотела узнать. Бросилась в воду и почти бесшумно в ней растворилась, исчезла…

***

Утро наступает неожиданно истошными криками незнакомой птицы, которая упорно не желает никуда улетать, а только дико орёт. Я открываю глаза, горлопаном оказывается крупный попугай яркой окраски, сидящий неподалёку на толстой ветке и орущий явно мне.

– Он у меня вместо деревенского петуха, – смеётся Индри, заметив, что проснулся, – будит исправно, как будто боится, что куда-то опоздаю.

– Доброе утро, сестричка, – пытаюсь потянуться и встать, но тут же взвываю от боли! Нет в теле ни одной мышцы, ни одной точки, ни единой клеточки, которая бы не ныла, не болела. Охаю и валюсь на спину, и тут же подскакиваю: пронзает острая боль под лопаткой, словно там торчит нож.

– Это мышцы от вчерашней непосильной работы, – поясняет Индри, разгребая угольки дотлевающего костра, чтобы раздуть их вновь, – у меня так же всё болело, когда я здесь пришла в себя, но лучшее лекарство – движение, так что поднимайся и пошли! – машет в противоположную сторону от моря. Она по-прежнему в огромной свободной майке, которая практически ничего не скрывает, и я ловлю себя на мысли, что слишком долго и пристально разглядываю свою сводную сестру. Но боль забыть о себе не даёт,

– Меньше всего мне сейчас хотелось бы куда-то идти, – это абсолютно честное признание, как будто накануне я работал мальчиком для битья.

– Поднимайся, ленивец, не заставляй пожалеть, что не спихнула тебя назад в море! Покажу кое-что интересное.

– Заинтриговала, – пожалуй, не буду её злить, пойду. Даже побегу, если смогу сдвинуться с места, конечно.

Поднимаюсь сначала на колени, потом на ноги, они будто налились свинцом, такие тяжёлые и деревянные, словно, не мои.

– То, зачем мы идём, приведёт тебя в чувство, поверь, – убеждает Индри, моя спина, тем временем, оказывается в поле её зрения,

– Батюшки! – она испуганно всплёскивает руками, – твоя рана воспалилась!

– У меня там рана? – я думал, какая-нибудь огромная щепка, впилась занозой глубоко под кожу.

– Да, похоже, ты всё-таки налетел на острие подводной скалы, пока доплыл, наверное, когда преодолевал риф, – вот, наивная! Она думает, что я по кой-то чёрт нарочно попёрся на этот остров!

Мы идём по едва заметной в высоких зарослях тропе вглубь острова. Вернее, Индри, уверенной упругой походкой следует впереди, а я, чуть живой, ковыляю сзади. И если бы прямо передо мной не маячили её длинные, идеально ровные соблазнительно-голые ноги, на которые я уже один раз повёлся, то этот путь показался бы кромешным адом. Её псина то следует позади меня, словно конвоир, то забегает вперёд Индри, то возвращается назад.

И тут сестрица задаёт тот самый вопрос, которого я, не то чтобы боюсь, но точно не хочу отвечать. Но сам при этом, хотел бы спросить о том же,

– Санди, как ты здесь очутился? Неужели был настолько уверен, что доплывёшь? Вообще, зачем тебе это понадобилось? Вы с Клариссой остались в доме хозяевами, что тебя толкнуло на авантюру? – мне стыдно признаваться в слабости, да и не собираюсь. Это она – слабая девчонка, может утопиться с горя, а я – сильный волевой мужчина – нет! Так что поддерживаю её идею с моим намереньем приплыть именно сюда,

– На спор, – отвечаю небрежно, но похоже, вместо того, чтобы впечатлить бравадой, разочаровываю,

– Ну и дурак! Решил пойти по стопам своего отца? Ничему вас – мужиков жизнь не учит! – пусть так, уж лучше быть дураком в глазах женщины, чем слабаком.

Пока придумываю, как бы понепринуждённей ответить, Индри раздвигает последние кусты, и впереди открывается такое, что забываю почти придуманную реплику,

– Вот это красотища! – впереди, немного ниже той точки, на которой мы остановились, в обрамлении густой зелени цветущих трав, предстаёт идеально округлой формы озеро. Вода в нём стоит ровной гладью, такой неколебимой никаким движением, что начинаю сомневаться, не галлюцинация ли это? К тому же, кромку воды и травы разделяет потрескавшаяся чёрно-глянцевая полоса, как рамка, почти одинаковой ширины по всему диаметру, словно её кто-то нарочно прочертил жирным графитом.

– Что это? – всё, на что меня хватает, когда отпускает первый восторг.

– Пресное озеро, образовавшееся в кратере потухшего вулкана. Этот остров возник, когда благодаря движению земной коры, поднялся на поверхность и стал извергаться вулкан. Но потом он затух, оставив после себя застывшую лаву по краям, а в центре глубокую полую воронку, которую заполняют бьющий неподалёку родник и дождевая вода в слякотный сезон. Дожди идут непрерывно очень долго, чаша наполняется доверху и в придачу с притоком родниковых вод, её хватает до следующих дождей, благодаря этому озеру на острове есть жизнь.

– Откуда ты всё это знаешь? – она мне целую лекцию прочла, да так, будто я – ученик, а она – учительница, но всё равно, интересно.

– Я изучила всё, что смогла найти про остров «Проклятых», прежде чем сюда отправиться, – поясняет непринуждённо, отчего мне становится совсем стыдно! Оказывается, никакая Индри не слабачка и не утопленница, в отличие от меня!

Глава 11.

Потом она так же легко сбрасывает свою безразмерную майку, а под ней ничего! Такой я вчера её увидел в лучах заката. Почти такой она предстала в моём сне. Не оглядываясь, спускается в воду, разбивая идеальное зеркало глади, и зовёт меня, – чего застыл? Раздевайся, пока в соляной столб не превратился, у тебя скоро штаны от соли сломаются.

А я стою и любуюсь обнажённой девушкой в отражении чёрной воды, и мне почему-то кажется, что это почти из вчерашнего сна. Представляется, что озеро волшебное, колдовское, а Индри не обыкновенная девушка, а прекрасная нежная нимфа, нагая и бесстыдно-невинная, потому что ничто мирское и низкое ей неведомо.

Наверное, у меня слишком отвисла челюсть, потому что Индри со смехом запускает в меня такими брызгами, что капли долетают до лица, и я прихожу в себя.

– Снимай штаны, я тебя не боюсь, братец, и ты меня не бойся и не стесняйся, я уже не та чопорница Индри, которую ты помнишь! От одежды, оказывается, легко отвыкнуть, когда никто не покушается, – а я даже не знаю, бояться, стесняться или стыдиться, потому что всё во мне возбуждено от кончиков волос на голове, до кончиков пальцев на ногах, только в штанах предательски безразлично. И вот хорошо это или плохо в данных обстоятельствах: предстать перед прекрасной нимфой не в полной боевой готовности, а в полной капитуляции, не понимаю, потому что привык по-другому… Послушно снимаю закостеневшие от соли штаны, и с разбега, чтобы Индри не успела разглядеть моего фиаско, кидаюсь в воду…

Индри

Ежедневные купания в озере для меня неотъемлемая часть утреннего туалета, одно из немногих здешних удовольствий. Пресную воду, не успевшую ещё прокалиться под лучами полуденного солнца, я называю живой. Она приятно бодрит и освежает, выходя из неё, всегда чувствуешь прилив сил и особенную радость бытия. Вот и Санди, надеюсь, оживёт после купания.

Он стал другим. Какой-то потерянный, в сомнениях, почти всё время молчит. Если бы я не знала его слишком долго и близко, то решила бы, что брата подменили.

Наш ловелас обычно весел и беззаботен, помнит кучу разных анекдотов и баек, что прибавляет ему популярности в женских глазах. А уж если Санди берёт в руки гитару и начинает своими длинными музыкальными пальцами медленно перебирать струны, то инструмент поёт, словно любимая обласканная женщина. Голос музыканта обычен и не так уж силён и громок, но вот лёгкая чувственная хрипотца цепляет такие тонкие струны женской души, что любая слушательница готова предложить себя вместо гитары. Хотя, даже если бы Санди был немым, всё равно спрос бы на него не иссяк.

Судя по виду, море его изрядно потрепало, пока сюда добрался. Только вот зачем? Говорит на спор. Это вряд ли, Санди хоть и бабник, но не дурак. А уж подвергнуть себя смертельной опасности ради спора, точно бы не решился. В общем, история тёмная. То, что он сюда отправился вслед за мной, исключено, я никому не говорила о своих планах. Да и зачем ему – самому завидному жениху посёлка понадобилась бы дурнушка Индри?

И, как нам теперь сосуществовать? За год на острове я привыкла к свободе и поняла, что мне в одиночестве здесь хорошо, спокойно и безопасно. Лучшее время жизни осталось в детстве, пока жива была Молли. Но то не вернёшь, а зачем мне на острове сосед – бездельник, который рано или поздно придёт в себя и начнёт приставать за неимением иных вариантов, не представляю. Но и утопить его рука не поднялась. С чего бы?

А, кто бы смог утопить парня своей мечты, если он даже и наглец, как Санди?

Отец про таких людей говаривал: «Как шхуна без штурвала: и толку нет, и на дно пустить жалко…» Да у него ещё там рана на спине разверзается, как пасть акулы, придётся с ней что-то делать, иначе на такой жаре воспалится, а самому не достать…

Тем временем, он просыпается окончательно и даже находит в себе силы плыть. Красивыми широкими мужскими гребками пересекает водоём и выходит на сушу на другой стороне. В золотисто-розовых лучах восходящего солнца братец напоминает античного бога: красивого и первобытного одновременно. Всё в нём слишком идеально для простого смертного: широкие плечи, точёная талия, плотный по-мужски подтянутый зад, выпуклые жгуты мышц на бёдрах и икрах. Невольно любуюсь, но вот он оборачивается, и чтобы скрыть любопытство, ничего не остаётся, как нырнуть в глубину.

Озеро настолько глубоко, что я даже не представляю, где дно. За столетия стенки кратера поросли водорослями, и в водоёме водится какая-то мелкая живность, но почти ничего не видно, ныряя в толщу воды, будто проваливаешься в преисподнюю, настолько темно, хотя вода имеет кристальную прозрачность.

Приведя в порядок мысли, решаю всё-таки, на некоторое время взять шефство над братцем, пока в себя не придёт. Ведь спаситель всегда в ответе за спасённого. А потом отправлю на вольные хлеба, здесь не дома, хоть он мне и нравится, в работницы не нанималась.

Выныриваю и понимаю, что Санди действительно без меня не справиться. Он уже вернулся к нашему месту и, стоя в воде по пояс, пытается что есть силы вывернуться и достать до лопатки противоположной рукой, видимо, рана беспокоит сильно.

Что же делать? Помнится, когда я порезала лодыжку острым краем листа камышовника, мне помог густой смолистый сок дерева гофер, что произрастает в одном месте в глубине острова. Остриём ножа я сделала надрез на одном из молодых стволов, и оттуда начали медленно сочиться капли вязкого янтарного вещества с приятным, немного пряным запахом. Этой смолой дерево запечатывало нанесённую рану, но я забирала капли для своей, и пока они не застыли, склеивала ими порез, так что дерево продолжало вырабатывать смолу, пока я не оставила его в покое.

Что если повторить лечение? У меня на ноге даже следа не осталось, так хорошо смола гофера склеила края, и они идеально срослись.

– Санди! – окликаю брата, – пойдём в гоферовую рощу, я заклею твою рану, а то наберётся в неё грязи, пота, песка!

– Да само пройдёт, – отмахивается, вымачивая свои задубевшие штаны в пресной воде, – а я пугаю дальше,

– Или муха отложит в неё свои личинки, и они там разовьются в червей, а потом в полноценных мух, питаясь твоей плотью, – похоже, должное впечатление произвела,

– Пошли скорей! – он уже готов не то что идти, бежать, куда скажу.

Глава 12.

Выхожу из воды и поскорей надеваю майку на мокрое тело, она липнет к груди и бёдрам, неприятно связывая шаг. Ловлю заинтересованный мужской взгляд. Ну, как же без этого! А я уже отвыкла от ненужных условностей и оценила полную от них свободу, но теперь настала необходимость терпеть неудобства.

Молли неотступно следует за нами, она явно не доверяет пришельцу. То и дело ловлю укоризну в её янтарных глазах, мол,

– Почто приютила этого тунеядца? Одни проблемы с ним. Не лучше ли было дать его мне сожрать, или выкинуть в море? А теперь он сам нас сожрёт, в смысле обожрёт, а проку от него, как от козла молока, а точнее, от нашего попугая: яркий сволочь, только бы красоваться, а как клюв раскроет, так хоть уши затыкай. А мнит себя соловьём…

Санди идёт за мной, стараясь не отставать, но его босые ступни не привыкли ступать по травам, в которых попадаются жёсткие ветки, колючие хвоинки гофера, мелкие шишки. Он, то и дело притормаживает, оступается и, думаю, про себя чертыхается, но не ропщет.

В конце концов, мы приходим в рощу, я нахожу нужное деревце, и поскольку ножа с собой нет, просто прошу брата сломать какую-нибудь из веток, чтобы из слома потёк клейкий сок.

Для него не составляет труда моя просьба, хотя я бы помучилась на его месте.

Мы немного ждём, и вот раненое дерево выплакивает первую янтарную слезу.

– Присядь и нагнись вперёд, чтобы мне было удобней, – прошу его. Он послушно садится.

Рана и впрямь серьёзна, длиной почти с мою ладонь, и достаточно глубока. На первый взгляд, сейчас после купания, она очистилась от грязи и разных частиц, так что остаётся её склеить. Но сначала надо стянуть края, как можно плотней.