В начале было слово. Книга I. Мот

– Прекратите! – крикнул кто-то из них, пытаясь перекрыть остальных. – Вы не видите, что пугаете ее?!

Но было уже поздно. Голоса сбивались в одно, сливались в чудовищный гул, который не был просто шумом. Это был вихрь чужих жизней, чужих воспоминаний, чужих желаний и сожалений. Сага не могла расслышать всех и в то же время слышала всех. Абсолютно всех. Каждое слово, каждую интонацию, каждую слезу в голосе.

Они заполняли ее, как вода заполняет тонущий корабль. Давили на барабанные перепонки изнутри. Разрывали голову. Сага помнила предупреждение Игис. «Не разговаривай с голосами». Она пыталась молчать, сжимала губы, кусала их до крови. Но голоса становились всё громче, всё настойчивее. Они заполняли ее голову, вытесняли все мысли.

«Нельзя… нельзя говорить…», шептала она себе, но слова уже рвались наружу.

Сага зажмурилась, прижала ладони к ушам со всей силы, пытаясь заглушить звук. Но это не помогало.

– Прекратите… – прошептала она, но ее собственный голос потонул в хаосе.

Это было невыносимо. Казалось, череп вот-вот треснет под давлением. Она задыхалась, хотя воздух вокруг был свежим. Не понимала. Их было слишком много. Слишком много жизней, ворвавшихся в ее маленькую, хрупкую душу.

Девочка в панике встала с места. Деревянная лавочка скрипнула, нарушая священную тишину зала. Она стояла, жмурясь, с прижатыми к ушам руками, и закричала. Негромко сначала, потом громче, пока голос не сорвался в настоящий вопль.

– Прекратите! Хватит! Я не могу! Вас слишком много! Пожалуйста, хватит! ГОЛОСА!

Последнее слово вырвалось как выстрел, эхом отразившись от мраморных стен. В тот же момент сердце забилось так бешено, что Сага почувствовала боль в груди. В глазах начало мутнеть. Сначала края зрения поплыли, потом весь мир превратился в размытое пятно.

Она услышала, как кто-то вскрикнул. Может, одна из девочек, может, леди Ингрит. Услышала шаги, торопящиеся к ней.

– Она кричала про голоса! Слышали? ГОЛОСА!

– В Конклаве! В доме Создателя!

– Это кощунство! Ее надо…

– Молчите! Все молчите!

Но было уже поздно. Темнота накатывала волной, смывая голоса, свет, сознание. Последнее, что она почувствовала перед тем, как погрузиться в пустоту, была тишина.

Абсолютная, благословенная тишина.

Память возвращалась обрывками, как кусочки разбитого зеркала, в котором невозможно увидеть целое отражение.

Она не помнила, кто первый подбежал к ней, леди Ингрит с испуганным лицом или одна из девочек, вскрикнувшая от неожиданности. Не помнила, как ее вывели из Конклава. Ноги не слушались, мир плыл перед глазами, и кто-то держал ее под руки, почти волоча по снегу.

Не помнила дорогу обратно в приют. Только мелькание серых домов за окном кареты, только холодное стекло, к которому она прижалась лбом, пытаясь удержать сознание.

Не помнила, как забыла в Конклаве Мию, которая упала под лавку в момент обморока и осталась там, одинокая, на холодном каменном полу.

Но кое-что помнила отчетливо. Помнила леди Элспет в приюте. Она разговаривала с нянечками, стояла посреди коридора и ее лицо, искаженное не гневом, а чем-то более страшным. Холодным, расчетливым решением. Помнила, как нянечки перешептывались, бросая на нее испуганные взгляды. Помнила, как ее, все еще слабую, полубессознательную, погрузили в повозку. В старую, скрипучую.

И помнила дорогу. Долгую, тряскую, уводящую все дальше от знакомых мест, в совершенно неизвестном направлении. Лес сгущался за окном, дома исчезали, потом исчезли и дороги. Только деревья, снег, темнота.

Помнила, как повозка остановилась. Как дверь открылась. Как чьи-то сильные, безжалостные руки, мужские руки, вытащили ее наружу и просто… бросили в снег. Как дверь захлопнулась. Как лошади тронулись. Как повозка скрылась в лесной чаще, оставив после себя только тишину и следы колес, которые скоро заметет снег.

– Сага, пожалуйста, очнись.

Голос. Знакомый голос. Игис. Но звучащий иначе. С тревогой, с отчаянием, которого Сага никогда раньше в нем не слышала.

Он заставил прийти в себя. С трудом, через боль, через туман, окутывающий сознание. Она открыла глаза. Медленно, будто веки были сделаны из свинца. Голова раскалывалась, каждый удар сердца отдавался в висках молотом.

И холод. Холод, пронизывающий до костей. Он был везде. В промерзшей земле под ней, в воздухе, который обжигал легкие при каждом вдохе, в одежде, которая стала мокрой от снега и теперь леденела на теле.

– Где я? – прошептала она, и голос прозвучал хрипло, чужим.

– Сага, не волнуйся. Приди в себя, пожалуйста.

Девочка, щурясь от боли и яркого отражения снега, осмотрелась. Сначала не поняла. Потом поняла. И ужас, холодный, липкий, заполнил целиком.

Она лежала одна посреди леса. Снежной пустыни, где не было ни дорог, ни домов, ни признаков человеческого присутствия. Только бескрайняя панорама из елей и сосен. Все они стояли, покрытые инеем, как молчаливые стражи этого ледяного царства. Снег вокруг был чистым, нетронутым, кроме того места, где она лежала. Даже следы повозки, которая привезла ее сюда, уже почти исчезли. Снегопад заметал их, стирая последнюю связь с миром, который она знала.

– Милая, тебя оставили здесь, – сказала Игис, и в её голосе была такая боль, что Саге захотелось плакать. – Мужчина… тот, что вел повозку… он просто сбросил тебя и уехал. Я не знаю, куда. Я не видела дорогу. Прости меня. Я ничем не смогла помочь.

Сага молчала несколько секунд, пытаясь осознать. Потом осознала. И паника, дикая, неконтролируемая, вырвалась наружу.

– Но они не могли этого сделать! – вскрикнула она, и голос сорвался на визг. – Они не могли! Здесь же… здесь же волки! Медведи! Они съедят меня! Я не хочу умирать! Я не хочу!

Слезы, которые она годами училась прятать, сдерживать, загонять внутрь, хлынули потоком. Они текли по лицу, смешиваясь со снегом, замерзая на щеках. Она плакала не тихо, не сдержанно, а громко, истерично, как плачут дети, когда понимают, что потерялись навсегда.

– Милая, успокойся, – умоляла Игис, но ее голос тонул в рыданиях. – Мы что-нибудь придумаем. Обязательно… Я не позволю тебе умереть сейчас. Я обещаю.

Но Сага не слушала. Она плакала, прижав руки к лицу. Руки, которые уже почти не чувствовала от холода, пальцы одеревенели, стали чужими. Плакала о приюте, который теперь казался раем. О Конклаве, где она почувствовала себя дома в последний раз. О Мие, оставшейся на холодном полу. О всех, кто предал ее, бросил, выбросил как ненужную вещь.

И тогда она услышала.

Не голос Игис. Не свой собственный плач. А что-то другое.

Шорох в снегу. Тихий, но отчетливый. Потом еще один. Ближе.

Она замерла, слезы внезапно прекратились. Прислушалась. Сердце заколотилось так сильно, что она почувствовала его в горле.

– Игис… – прошептала она, и голос дрожал. – Что-то идет сюда… Я слышу…

Шорохи стали громче. Не один. Несколько. Окружали ее.

– Я не хочу умирать… – выдохнула она, и это была уже не истерика, а тихая, леденящая душу мольба.

В воздухе повисла пауза. Потом голос Игис зазвучал снова. Тихо, но с такой твердостью, какой Сага никогда раньше в нем не слышала:

– Не волнуйся. Я буду с тобой. До конца.

– Эй! Там кто-нибудь есть?

Голос донесся из-за деревьев. Хриплый, грубый, но не злой. Просто усталый. Далекий, будто пришедший из другого мира.

Сага продолжала всхлипывать, прижавшись к земле, пытаясь стать меньше, незаметнее. Может, если она не пошевелится, он пройдет мимо? Может, не заметит?

– Хрольф.

Послышались шаги. Не человеческие. Тяжелые, глухие, будто по снегу шло что-то огромное. Сага вжала голову в плечи, зажмурилась. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь лес.

– Здравствуйте. Что у вас происходит?

Новый голос. Женский. Мягкий, теплый, как мед, как яркое солнце. Он прозвучал как голос Игис. Но это была не Игис.

Сага замерла. Слезы внезапно прекратились. Она прислушалась.

– Здравствуйте, – прошептала она, сбившись от холода и страха.

– Что это? – спросил женский голос, обращаясь, видимо, к кому-то еще.

– Это Сага. Она из приюта. Она слышит нас. Единственная, кто слышит нас. Ее оставили здесь. ОНИ испугались ее ДАРА!

Это был голос Игис – взволнованный, защищающий, полный гнева.

– Не может быть! Но это же ребенок!

– ОНИ боятся всего, чего не понимают. Ее особенно.

– Я не позволю. Она не должна здесь остаться.

Сага медленно подняла голову. Вытерла ладошками лицо, оставляя на щеках грязные полосы от слез и снега.

– Вы поможете мне? – спросила она, и голос ее дрожал.

– Конечно, помогу, – ответил сахарный женский голос. – Сейчас придет мужчина. Он хороший, но потерянный. Ты должна помочь ему. Ты должна заставить его взять тебя с собой.

– Но как?

– С моей помощью, конечно же!

– Не бойся, Сага, – добавила Игис, но в её голосе была странная грустная нота.

Шаги приближались. Теперь Сага слышала их отчетливо. Тяжелые, размеренные. Она повернула голову и замерла.

Из-за деревьев вышел зверь. Огромный, мохнатый, с темными глазами. На его спине сидел мужчина. Такой же огромный, такой же дикий на вид. Его лицо было изуродовано ожогами, один глаз заплыл от синяка, нос сломан и плохо сросся. Запястья были перемотаны окровавленными тряпками.

Солнце, пробиваясь сквозь ветви, било в глаза, отражаясь от снежной равнины. Ветер шуршал сухой травой, создавая напряженную, почти невыносимую тишину. Воздух пах хвоей, снегом и чем-то еще. Опасностью. Дикостью. Свободой.

Мужчина прищурился, изучая девочку. Он выглядел сильным. Будто сама необузданная сила природы была его верным спутником. Но в его глазах, сверкавших неподвижным огнем, была печаль. Глубокая, всепоглощающая. Шрамы на его лице рассказывали историю.

Сага почувствовала, как кровь застывает в жилах. Его взгляд пронзал ее насквозь, видел все. Страх. Одиночество. Дар, который сделал ее изгоем.

Зверь под ним фыркнул, выпуская клубы пара. В его глазах светился интеллект, понимание. Он был партнером, другом, частью этого человека.

– Что ты здесь делаешь одна, да и в такое время? Это опасно.

Голос мужчины был холодным, отстраненным. От этого холода и от ужаса перед ним и его зверем Сага снова заплакала.

– Меня оставили… – выдохнула она. – Помогите… Заберите меня…

– Мне лишние рты не нужны.

Слова ударили как пощечина. Сага зарыдала. Отчаянно. Безнадежно. Боль сжала грудь так сильно, что она не могла дышать. Это конец. Настоящий конец.

И тогда…

– Скажи ему, что я его не виню. Что он не виноват.

Женский голос. Тот самый, что звучал как мед. Но теперь в нём была боль. Невыносимая боль.

Сага, сквозь слезы, заговорила:

– Она… тебя… не… винит… – слова выходили с трудом, прерываясь рыданиями. – Ты не виноват…

Мужчина замер. Застыл, будто превратился в статую. Его рука, уже поднятая, чтобы схватиться за спину зверя, зависла в воздухе.

– Что? – вырвалось у него, тихо, почти беззвучно.

– Скажи, что я любила его и всегда буду любить.

Голос женщины прозвучал с такой горечью, что Саге показалось, будто ее собственное сердце разрывается.

– Она всегда тебя любила и будет любить… – прошептала Сага, опуская глаза.

Мужчина медленно, будто против собственной воли, спрыгнул со зверя. Подошёл ближе. Его лицо было не просто искажено. Оно дрожало. Мелкой, едва заметной дрожью.

– Повтори, – сказал он, и голос его был хриплым, сдавленным. – Что ты сказала?

– Скажи ему, что я всегда буду рядом.

– Она всегда будет рядом…

– Во всем виновата та женщина, которую он назвал Сигг.

Боль в голосе была такой острой, что Сага вскрикнула, прижав руки к ушам.

– Сигг… Это она виновата… Не ты.

Мужчина сделал шаг назад. Потом еще один. Его дыхание стало прерывистым, неровным. Он смотрел на Сагу не как на ребенка, а как на что-то необъяснимое, пугающее, невозможное. Как все.

– Откуда… – начал он, но голос сорвался. – Откуда ты знаешь это имя? Кто тебе рассказал?

– Никто… Никто мне не сказал… Она пришла с тобой. Потому что она рядом. Та, которая тебя любит.

– Кто? – прошептал он, и в этом слове была не злость, но надежда. – Кто рядом?

Сага молчала несколько секунд, слушая.

– Скажи, прошу тебя… – голос женщины дрожал так, что Саге захотелось плакать. – Скажи, что я всегда хотела, чтобы нашего ребенка назвал он.

– Ей хотелось… чтобы ребенка назвал ты…

Мужчина зажмурился. Сжал кулаки так, что костяшки побелели. Когда он открыл глаза, в них стояли слезы. Прорыв плотины, которая держалась годами.

– Ребенка… – повторил он, и слово вышло хриплым, сломанным. – Какого ребенка? Мы… у нас не было…

Он осекся. Замолчал. Видимо, что-то вспомнил. Что-то ужасное.

– Скажи, что меня убили не из-за него…

– Её убили не из-за тебя… – Слезы из-за чужой боли, которая стала ее собственной.

Мужчина упал на колени. Ноги подкосились. Он сидел в снегу, смотря на Сагу широко раскрытыми глазами.

– Кто… кто ты? – прошептал он. – Что ты такое?

– Назови мое имя. Далия. И скажи ему… скажи, чтобы забрал тебя. Потому что я так хочу.

Сага глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.

– Она назвала свое имя. Далия. И она очень… Она очень хочет, чтобы ты забрал меня…

Наступила тишина. Долгая. Тяжелая. Мужчина сидел в снегу. Не двигался. Потом медленно поднял голову. Слезы текли по его шрамам, оставляя блестящие дорожки на обожженной коже.

– Далия… – прошептал он, и в этом одном слове была вся его жизнь, вся боль, вся любовь. – Это невозможно…

– Она здесь, – тихо сказала Сага. – Рядом с тобой. Всегда была.

Мужчина закрыл лицо руками. Плечи его задрожали. Сначала тихо, потом сильнее. Он не рыдал. Он содрогался, будто из него вытряхивали всю боль.

Прошло несколько минут. Может, больше. Сага сидела, не двигаясь, боясь нарушить этот момент.

Наконец он опустил руки. Поднялся. Медленно, будто каждое движение давалось с огромным трудом. Подошел к Саге. Присел на корточки, оказавшись с ней на одном уровне.

Его лицо было мокрым от слез, но глаза… голубые глаза смотрели иначе. Не с холодом, не с отстраненностью. С чем-то новым. С признанием. С пониманием того, что произошло что-то, что не поддаётся логике.

– Как тебя зовут? – спросил он, и голос его был тихим, но твёрдым.

– Сага… Сага Крескент…

Он кивнул, будто это имя что-то для него значило. Потом спросил то, что должен был спросить с самого начала.

– И она… Далия… Она хочет, чтобы я забрал тебя?

Сага послушала. Кивнула.

– Да.

Он снова закрыл глаза. Вздохнул. Глубоко, как будто впервые за долгие годы дышал полной грудью.

– Хорошо… – сказал он наконец. Открыл глаза. Протянул руку. – Пойдём.

Сага смотрела на его руку. Большую, сильную, покрытую шрамами и свежими ранами. Руку, которая протягивалась к ней не из жалости. Не из долга. А потому что кто-то, кого он любил больше жизни, попросил его об этом.

– Все хорошо… – прошептал женский голос, становясь тише, прозрачнее. – Теперь все будет хорошо… Я ухожу… Скажи ему, что я буду ждать его там. Где мы всегда будем вместе.

Голос растаял. Сага почувствовала пустоту.

– Ещё она сказала… – начала Сага, беря его руку. – Что будет ждать тебя ТАМ… И что надеется, что ТАМ никто не будет мешать вашему счастью… И что… что она уходит.

Мужчина замер. Потом кивнул. Один раз. Коротко. Будто принимая что-то неизбежное.

– Она уходит… – прошептал он. – Значит, наконец-то обрела покой.

Потом ничего не сказав, подошёл к зверю, запрыгнул на него и снова протянул руку.

Сага взяла её. Он легко поднял её, усадив перед собой.

– Меня зовут Солден. Это Хрольф.

– Очень приятно познакомиться. Куда мы едем?

Он посмотрел вперед, в снежную даль.

– В Ничейные Земли.

И больше ничего не сказав, он взял пса за шкуру, и они двинулись вперед.

– Вот время и пришло, Сага…

Голос Игис. Но не такой, как всегда. Тихий. Грустный. Прощальный.

– Мне пора…

– Нет… – прошептала Сага.

– Не говори, что ты не сможешь без меня. Молчи. Теперь у тебя будут друзья. Будет семья. Будут родители. Но дождись этого дня. Когда твои родители поймут, что ты их дочь. И тогда вы вместе обретете счастье.

Слезы снова навернулись на глаза. Но на этот раз не от страха. От понимания.

– А теперь прощай, моя милая Сага. Не попадай в неприятности. Помни мое имя. Меня зовут Игис. Игис Валдис. Я тебя люблю. Прощай…

Голос растаял. Окончательно. Навсегда.

Сага сидела перед Солденом, чувствуя, как по щекам текут слезы. Но в груди было не только горе. Было и что-то другое. Надежда. Благодарность. Любовь, которая останется с ней навсегда.

Она уезжала в неизведанный мир. С чужим человеком. На огромном псе. В Ничейные Земли. Но впервые за долгие восемь лет она не была одна. И впервые за долгие восемь лет в приюте Сага почувствовала, что впереди может быть что-то хорошее.

Хрольф шагал вперед, унося их в снежную даль. А Сага смотрела перед собой, держа в памяти голос, который навсегда останется ее первым другом. Ее хранителем. Ее Игис.

Часть II. Лар-Солис – королевство солнца.

Глава I. Прекраснейшие из живых.

Овации. Восторженные крики «Браво!». Девушка стояла на сцене в облегающем узорчатом синем блестящем купальнике и наслаждалась самозабвенными аплодисментами публики. Сделала почтительный реверанс. И приветливо помахала рукой.

– Наша непревзойденная, неподражаемая Каллисто! – выбежал к ней отец, по совместительству шпрехшталмейстер, ведущий циркового представления, гордо взяв ее за руку и подняв вверх. – В который раз удивляет нас своим гимнастическим мастерством и прекраснейшей улыбкой!

Каллисто еще раз поклонилась и с грацией дикой кошки удалилась со сцены, под рукоплескания зрителей циркового представления. Все это время с лица не сходила обаятельная улыбка, а взгляд оставался открытым и благодарным. Все, как учил отец. Улыбаться, чтобы ни случилось и как бы больно и страшно тебе ни было, и благодарить зрителей взглядом за то, что не увидели твою боль, страх упасть с высоты птичьего полета и разбиться насмерть. Благодарить их за то, что они здесь и сейчас, отложили свои дела и пришли посмотреть на выступление.

Девушка скрылась за кулисами, спокойно выдохнув, и напряжение моментально отразилось на ее лице. Сколько бы она ни выступала там, под куполом цирка, страшно было как в первый раз. Об этом говорил легкий тремор рук.

– Девочка моя! Ты справилась! – подбежала женщина с кудрявыми каштановыми волосами и крепко обняла.

– Ну не в первый же раз, – закатила глаза Каллисто, пытаясь высвободиться из крепкой материнской хватки.

– И надеюсь, не последний, – она отстранилась, взволнованно исследуя морскими глазами девушку. – Ты бледная. Хочешь воды?

– Мам. Все нормально. Где Вита?

– Без понятия, – вздохнула Гретта, обеспокоенно посмотрев на выход. – Его нигде нет.

– Как нет? Его выступление через пару номеров! Он не может его пропустить! Безответственный, непутевый выхухоль!

– Перестань ругаться на брата! – нахмурилась женщина, осторожно смотря по сторонам. – Слава Создателю, отец тебя не слышит. Вита никогда не пропускал своих номеров. Все будет хорошо. Он успеет.

– Очень на это надеюсь, – Каллисто скрестила руки на груди, стараясь скрыть обиду. – Или я ему устрою.

Гретта только пожала плечами, протянула дочери воды и скрылась где-то среди гримёрок, чтобы подготовить следующего выступающего. Девушка вздохнула. Маме досталась самая кропотливая и нервная работа из всех. Она могла бы быть жонглером или акробатом, но стала наставницей всех артистов, выступающих под куполом. В том числе и ее дочери. Цирковые часто срываются на мать, но в итоге все проходит отлично, а ей приходится пить настои из трав.

А что до Виты… Девушка стиснула зубы и презрительно вздернула губу. Если по его вине отец будет краснеть, она точно его убьет. В этом случае попадет и ей. Вчера вечером он ушел из спальни тайком, чтобы никто не заметил, и до сих пор от него нет известий. Где он может шляться в самый ответственный момент, оставив ее отдуваться за них обоих?

Каллисто нервно ходила туда-сюда, взволнованно оглядываясь на выход. Шпагоглотатели уже вышли с арены, весело хохоча, подначивали друг друга. Она холодно зыркнула на них, но ничего не сказала, лишь остановилась и нервно постукивала ногой по полу. Время идет.

– Привет, красавица! – послышался из-за спины голос брата, и девушка резко развернулась к нему на пятках.

Он был как всегда безупречно одет в свободную белую одежду, а на голове черная льняная шляпа с маленькими полями. Вещь, по которой его узнавали.

– Где ты был, оболтус? – она подбежала к нему с укоризненным взглядом, от которого становилось не по себе. – Ты хоть знаешь, что твоё выступление через два номера?

– Знаю, – он был равнодушен. – И поэтому я здесь.

– Мне не нравится твой тон!

– Эй! Сестричка! Будь проще, и люди к тебе потянутся! Ты же хочешь, чтоб тебя замуж взяли, – положил он на плечо девушки руку и подмигнул.

– Я не сложная. Я ответственная!

– Да ну? Правда, что ли? – он подозрительно поднял бровь.

– Как же ты меня достал… – Каллисто обреченно посмотрела вверх и помассировала виски двумя пальцами. – Великая Мать… Зачем ты мне дала такого безответственного братца?

– Знаешь, разговоры сама с собой ведут к болезням души.

– Отстань! Иди переодевайся и на сцену!

– Вита, на сцену! – послышалось из-за кулис, и парень ухмыльнулся.

– Поздно, Каллисто, – он взъерошил ей короткие волосы, а сам горделиво выпучил грудь и высокомерной походкой скрылся за кулисами.

Девушка только прыснула на его поведение. Ну надо же. Всю ночь дома не было, а теперь бесстыдно заявился, когда она места себе не находила. Переживала за него, беспокоилась, а его совесть вообще не мучила. Как можно быть таким эгоистичным, самовлюбленным засранцем, который думает только о себе любимом? Совсем о семье не заботится. Сколько бы отец или мать ни переживали, ему плевать. И на нее, его сестру. Что бы она делала, если бы с ним что-нибудь случилось? Они все-таки близнецы и все должны делать вместе. А ему важно только, чтобы его потребности были удовлетворены.

На арене послышалась заводная музыка, и Каллисто осторожно выглянула из-за кулис. Вита, которого публика любила не меньше, чем ее, упоенно танцевал, ублаженный восторгом зрителей. Глядя на его изящные движения, девушка и сама не заметила, как засмотрелась. Ей нравилось, когда он танцевал. Он был одним из лучших танцоров Лар-Солиса, всегда отдавался целиком и полностью, раскрепощаясь еще больше, чем был на самом деле. Он такой. Всецело поглощенный этим древнейшим искусством. Гармоничные движения. Искусная мимика. Пластика. Все это было в нем. Девушка грустно улыбнулась. Она всегда хотела быть похожей на него. Она мечтала родиться мальчиком.

Вита же думал совсем о другом, когда танцевал. В танце он всегда старался отразить чувства, эмоции, выразить себя через движения, ритм, музыку. То, что он хотел передать зрителю, это необузданная и постыдная страсть, которая заполняла все клетки живого организма. Парень вспоминал ночь, проведенную в деревне эльфов, где он в компании трех фигуристых темнокожих дикарок развлекался до самого рассвета. Да, узнай отец, где он пропадал и чем занимался с ними, устроил бы ему знатную взбучку и позорно выгнал из цирка.

Трудно одновременно испытывать неконтролируемую жажду эльфского тела и отчаянно пытаться сдержать эту самую страсть. А затем страх. За возникшее жаркое желание где-то в области живота. Страх, что вот-вот сойдет с ума. Ему стыдно за предательское сердцебиение. За порочность. За осквернение своей же души и тела в очередной раз. За ярость и агрессию. За их стоны. За прикосновение тел друг к другу. Их пальцы, скользившие по его спине, а потом все ниже и ниже, заставляли сотрясаться от удовольствия все тело. Эмоции зашкаливали. А потом они забывали, что принадлежат разным мирам, отдаваясь желанию. Страсти. Похоти. Вот что он хотел передать публике, не обращая внимания на их взгляды. Был только он и его танец.

Зрители ликовали, когда он, склонив голову, закончил танцевать. Отец вышел на арену, еще раз поблагодарив всех за их присутствие, а Вита ушел, даже не обернувшись. Он никогда не улыбался на публику. Не благодарил их. Не махал рукой, как делала Каллисто. Он уходил молча и красиво. Именно за это его любили. За это же и ненавидели. Но желали увидеть его снова и снова.