В начале было слово. Книга I. Мот

– Ну что стоишь? – маман откинулась на кресле и прислонила к губам мундштук. – Садись.

Это не просьба. Это приказ.

И девушка, пересиливая себя, села на табурет. Специально для таких, как она.

– Не хочешь ничего сказать?

– Пр.. Я сожалею, мадам Скврёна, – девушке потребовались долгие месяцы, чтобы научиться выговаривать ее невероятно сложное имя без запинки. – Этого больше не повториться…

Ложь.

– Ну? – женщина расплылась в улыбке, оголяя желтые зубы. – Чего не повторится?

– Я оставлю все свои попытки сбежать…

Снова ложь.

– Дальше. Дальше! – маман вцепилась острыми ногтями в обивку кресла.

– Меня наказали, потому что по-другому со мной нельзя… Я эгоистка. Без вас и этого дома я бы пропала. Я поняла, что больше никому не нужна, что мне не на что жить. Я не проживу и дня без вас. Только здесь меня истинно любят…

Ложь! Ложь! Ложь!

– Хорошо, Виви. Очень хорошо, – женщина расслабилась. – Поешь, приведи себя в порядок. К обеду ты должна быть готова к работе. Ты меня услышала?

Девушка кивнула.

– Отлично! Теперь уходи прочь.

Виви медленно поднялась, и мир закружился. Она ухватилась за спинку табурета, пальцы скользнули по гладкому дереву. «Главное не упасть здесь. При ней». Шаг. Еще шаг. Каждый давался как восхождение на гору.

– И, Виви! – окликнула ее женщина. – Оставь дверь открытой.

Не проронив ни слова, девушка вышла, не оглядываясь, ускользая из поля зрения женщины.

Теперь главное не упасть и дойти до кухни. Голод с каждой секундой напоминал о себе. Она хотела бы усмехнуться, но не могла. Каждый шаг давался ей с большим трудом и нет времени на эмоции. Ее держала на ногах ненависть к этому злачному месту.

Она ненавидела здесь все. И местных девчонок, которые сами сюда пришли. И охрану, которая следила за каждым ее шагом, а ночью многие из них пользовались ее телом. И маман, которая что бы девушка ни делала, как бы ни боролась с этой системой – дралась, кусалась, плакала и ругалась – ничего не помогало. Ее все равно наказывали. Жестоко. Голодом. Там, внизу, в одиночной камере в подземелье.

Оставалось только полное равнодушие, тихо храня всю эту ненависть, что все еще теплилась в ее сердце.

Виви ненавидела все в этом доме, но особенно главный зал. Пространство, где происходили вещи, от которых у нее до сих пор сжималось сердце и холодели пальцы. Свет здесь всегда приглушен. Старуха в кой-то веке раскошелилась на магические артефакты, которые отбрасывали на стены мерцающие тени, превращая реальность в кошмарный театр теней. Большие окна, которые могли бы впустить дневной свет, наглухо занавешены тяжелыми красными шторами. Багровый бархат поглощал звуки. И надежды на бегство.

Воздух был густым, тяжелым. Пахло потом липким, чужим. Пахло похотливым весельем. И это приводило в ужас. Крепкий эль, пролитый на ковры, и табак, въевшийся в обивку кресел, создавали удушливый коктейль, от которого першило в горле.

Там всегда были мужчины. Молодые, с еще не загрубевшими лицами, но уже с глазами, полными алчности. Старые, с морщинами, в которых застряли годы разврата. Все они пожирали девушек глазами. Оценивающе, жадно, как товар. Оно и понятно. Они платили большие деньги за посещение этого борделя, и каждый хотел получить свой максимум.

А ей, Виви, как самой молоденькой, доставались худшие. Мужчины не щадили ее. Ни ее тела, хрупкого и не успевшего окрепнуть, ни ее души, которую они методично дробили на мелкие осколки. Они пользовались ею, воплощая свои самые потаенные, самые грязные фантазии. Каждый прикосновение оставляло не только синяк на коже, но и шрам где-то глубоко внутри.

После таких ночей Виви либо тихонько плакала в углу своей комнаты, поглаживая пальцами очередные синяки на запястьях. Фиолетовые, желтые, синие, как карта ее страданий. Либо часами сидела на кровати, уставившись в одну точку на стене. Без эмоций. Без сожалений. Даже без ненависти. Та выгорела, оставив после себя лишь пепел.

В эти минуты, когда сознание отключалось, а тело становилось чужим, хотелось только одного. Спокойствия. Тишины. Пустоты. Чтобы ничего не чувствовать, ничего не помнить. Чтобы стать призраком в этом доме призраков, невидимой тенью, которую больше никто не сможет коснуться.

Она открыла дверь на кухню.

И еле заметно улыбнулась.

Кухарка Зоя, полная женщина средних лет, нравилась Виви. Она смотрела на девушку с тихим, сочувствующим взглядом и всегда, когда была возможность, подкармливала то куском еще теплого хлеба, то миской густого супа. С ней Виви чувствовала себя тепло и уютно, будто на мгновение возвращалась в то время, когда мир был безопасным.

Так было и на сей раз.

Она суетилось около камина, когда девушка вошла.

– Святые небеса! – взмахнула она руками и подбежала к Виви. – Одни кожа, да кости! Она совсем тебя хочет голодом заморить. Садись, вот так. Сейчас я тебе что-нибудь жиденького дам. Подожди.

Пока она бегала по кухне из стороны в сторону, Виви смотрела в стол, не в силах поднять глаз.

– В прошлый раз тебя заперли на неделю, в этот на две. Сколько можно издеваться над таким лучиком света? Была б моя воля, отравила бы ее.

– Так почему до сих пор не отравила? – подала голос девушка, взяв ложку.

– Ты же знаешь, что не могу.

Зоя не могла уйти. Готовить ее единственный навык, а учиться новому в ее годы уже поздно. К тому же, они находились слишком далеко от городов. Здесь она не только работала, но и жила. Уже очень много лет.

Зоя продолжала ругаться, ее голос гудел где-то на фоне, а Виви ела суп. На самом деле она была настолько голодна, что готова была наброситься на еду, как дикий зверь, но сдерживалась из последних сил. Она помнила последствия. Первый раз было именно так. Больше она не хотела через это проходить.

Поэтому медленно, почти механически пережевывала каждый попадающийся кусок картошки, запивая молоком.

– Я все равно сбегу, – сухо произнесла Виви, а Зои резко остановилась и строго посмотрела на нее.

– И куда ты пойдешь? Ты себя давно в зеркало видела? Волосы сухие, глаза впалые, щеки худющие. Вот-вот и свалишься где-нибудь. А тебя снова поймают и снова накажут.

– Все равно, – Виви сверкнула глазами. – Я ее ненавижу. И это место тоже. И я сделаю все, чтобы уйти отсюда. Даже если мне грозит смерть.

Зоя лишь пожала плечами. Ответить ей было нечего. Вернулась к работе. Виви убрала ложку, встала, кивнула в знак благодарности и вышла из кухни. Поднялась в свою комнату, чтобы помыться и переодеться.

Комната была маленькой и пустой. Голые стены, дешевая кровать. Прикроватная тумба со всеми вещами Виви и шкаф с рабочими нарядами. Он стоял здесь еще с тех пор, как она сюда пришла.

Напротив была дверь. Виви открыла ее. За ней находилось нечто, что с натяжкой можно было назвать ванной комнатой. Дыра в полу вместо туалета. Большой таз, в который она могла бы поместиться целиком, если бы не длинные ноги. Маленькая железная печка для подогрева воды, которая хранилась в маленьких тазах. Холодная и талая. Эту воду Виви натаскала еще до своего наказания, точнее, наложила в эти тазы снег, который растаял к ее освобождению. И маленькое грязное зеркальце на стене.

Она поставила железный таз на печку, забросила сухие дрова, подожгла. Села на пол рядом, стараясь отогреться и ни о чем не думать. Дрова скоро разгорелись. Языки пламени лизали поленья, а в ее глазах горел огонь ненависти.

И в эту минуту ее ненависть не уходила.

Вода в тазу закипела, и она сняла его с огня. Перелив кипяток в деревянный таз, разбавила холодной водой до приемлемой температуры. Новый таз уже стоял на огне, ожидая своей очереди.

Она разделась, освобождаясь от тряпок, которые лишь притворялись одеждой, и бросила их в печь. Затем медленно, поджав под себя ноги, погрузилась в теплую воду.

Расслабилась и утонула в мыслях.

Грязь, собравшаяся на ее теле за две недели отсутствия водных процедур, медленно расплывалась в теплой воде, создавая причудливые, мутные узоры. Каждый развод, каждая расплывающаяся полоса казалась ей не просто скопившейся грязью, а чем-то более глубоким. Осколками собственной души, вымываемыми из самых потаенных уголков ее существа.

А иногда так и казалось. Что она существо.

Она задумчиво наблюдала за этим процессом, пытаясь сосчитать, сколько времени уже прошло. Три года… Да, уже три долгих года она находилась здесь, в этом месте, которое постепенно превращалось из временного пристанища в постоянную тюрьму для ее сознания.

И с каждым новым днем, с каждым часом и минутой, ее рассудок разрушался. Медленно. Неотвратимо. Подобно тому, как эта грязная вода теряла свою определенность, растворяясь в чистоте и становясь частью чего-то большего. Разрушение шло не рывками, а плавно, почти незаметно, как эрозия стали под воздействием времени и стихий. Виви чувствовала, как границы мышления становятся все более размытыми, как четкие мысли превращаются в образы, как логика уступает место интуитивным, почти животным импульсам.

Вода в тазу постепенно становилась мутной. Она понимала, что это не просто физическая грязь смывается с ее тела. Это было нечто большее. Слой за слоем сходила не только телесная скверна, но и душевная накипь, накопленная за годы выживания в этих условиях. И в этом процессе очищения было что-то одновременно болезненное и освобождающее, как вскрытие старой раны, которая наконец-то может зажить.

Перед зеркалом Виви замерла, изучая свое отражение, и в этот момент ненависть пробудилась новой волной. Она клокотала в ее груди, как нечто первозданное и дикое, подобно кипящей воде в тазу на печи. Та же неукротимая энергия, та же угроза вырваться наружу.

Порченная.

Виви порченая.

Все, как и говорила Зои.

Когда-то ее локоны были густым водопадом черных волос, гладких и блестящих. Теперь они превратились в ломкие, тонкие нити. Лицо, лишенное былой полноты, стало худым и пустым. Глубокие синяки под глазами, бледные губы, словно выцветшие от времени. И в этот момент она готова была отдать все, абсолютно все, лишь бы почувствовать рядом тепло родителей.

Она злилась.

Она взяла тупые ножницы, почувствовав холод металла в ладонях. И рубанула. Резко. Свои черные, мокрые волосы, срезая их до самых плеч. В этот момент слезы, которые она сдерживала так долго, потому что не могла позволить себе плакать, наконец прорвались наружу.

Они скатывались по ее впалым щекам в унисон с каждым локоном, летевшим вниз, с каждым отчаянным рыком, который вырывался будто из самых глубин ее нутра.

А когда все закончилось, когда последняя прядь упала на пол, она повернулась спиной к стене, медленно скатилась по ней на пол, обхватила свои угловатые коленки и замерла. Она просидела так очень-очень долго, пока слезы не высохли на ее лице, оставив после себя лишь соленые дорожки и пустоту, которая была теперь полнее, чем когда-либо.

Потом встала, умылась.

Осторожно, почти ритуально, она открыла черную краску для глаз и тонкой кисточкой провела стрелки. От внутреннего уголка глаза к внешнему, создавая идеальные линии поверх серых глаз. Затем взяла алую помаду и накрасила губы, делая их ярким акцентом на бледном лице.

Надела кружевное черное белье, такое изысканное, что им могла бы похвастаться лишь самая богатая женщина. Поверх него накинула прозрачную розовую накидку, отороченную по вороту, рукавам и подолу красивым белым мехом песца. Мягким. Пушистым. Роскошным.

Виви еще раз окинула себя оценивающим взглядом в зеркало, печально улыбнулась своему отражению.

Три глубоких вдоха. «Не здесь. Не мое. Уже умерла». Левая рука потянулась к запястью, нащупала шрам. «Я еще здесь». Она поправила накидку, провела ладонью по меху. Мягкому, нежному, такому несовместимому с тем, что сейчас произойдет. Последний взгляд в зеркало.

– Пора работать, – сквозь зубы прошептала она и сплюнула на пол.

Спускаясь в ту часть дома, где царила показная роскошь, большие комнаты, дорогая мебель, шелковые балдахины, Виви чувствовала, как сжимается желудок. Именно здесь, в этом искусственном уюте, каждый день продавали ее подруг. Желание свернуться калачиком, вонзить ногти в ладони было почти физическим, но здесь такие проявления слабости были запрещены. Здесь ей предстояло стать товаром для очередного ночного покупателя.

Она прислонилась к стене, чуть оголила плечи, и осмотрелась.

Виви была подобна фарфоровой кукле, затерянной среди жестоких взглядов и узловатых рук. Хрупкая. Растерянная. Не находящая себе места.

– Обрезала волосы? – к ней подпорхнула девушка, чей голос она узнала моментально.

Шарлотта, милая худенькая девушка, со светлыми волосами, которая не перестала общаться с ней, когда она первый раз попыталась сбежать, улыбалась ей. Виви тоже улыбнулась.

– Ага, только что.

– Тебе идет. Ищешь нового кавалера?

– Ага. Типа того.

– Как тебе эти?

Шарлотта кивком головы бросила в сторону. Виви подняла глаза. Двое мужчин плели паутину из сладких слов и пустых обещаний другой девушке, сидевшей на диване. Она хихикала. Развлекалась.

Ее звали Виерна. Самая красивая из всех жриц любви.

– Нет, они уже заняты.

– А вот этот?

В противоположном конце комнаты, наслаждаясь чужими телами в их греховном движении, сидел мужчина с густой черной бородой и такими же темными волосами. Его глаза, затянутые пеленой бесконечного вожделения, пристально следили за другой девушкой, исполнявшей танец.

Да, Ляля красиво двигается, поэтому ее желают.

Виви покачала головой.

– О! Смотри! А этот молодой парень прям пожирает тебя глазами!

Виви направила взор на парня, который стоял около противоположной стороны и тут же ухмыльнулась.

– Он смотрит не на меня, а на тебя. Иди. Я сама разберусь.

Виви легонько подтолкнула Шарлотту рукой, а та, хихикнув, упорхнула к нему, помахав ей рукой.

Виви прислонилась к стене. Мир поплыл. Мужчины. Молодой и пьяный. Нет. Старый с жирными руками. Нет. В богатых одеждах с холодными глазами. Нет… И тут она увидела его. Рыжего. Не смотрящего ни на кого.

«Что?».

Задержала взгляд. Он сидел за столом. Рыжий, огромный, как медведь. Мимо него проходили девушки, зазывая, предлагая себя, но он даже не смотрел в их сторону. Его взгляд был прикован только к кружке пива, словно в этом напитке он искал спасения от того же ада, в котором существовали они все.

«Почему не смотрит?».

И Виви сделала то, чего не делала никогда в этом зале. Включилась. Вернулась в свое тело. Почувствовала холод стены за спиной, тяжесть накидки на плечах, сухость во рту.

Он, видимо почувствовал ее взгляд, поднял глаза, не поднимая голову. Они встретились глазами и только Виви захотела улыбнуться, мужчина снова вернулся к кружке пива.

«Вот он! Это точно он!».

Она откинулась от стены, медленным лаконичным шагом подошла к столу, оперлась на него ладонями и приблизилась к мужчине. Нарушая правила. Рискуя всем.

– Вы купите меня, – почти прошептала Виви и на мгновение ей показалось, что мужчина не услышал.

– Нет, – он не смотрел на нее, лишь отпил из кружки.

– Это был не вопрос, – она была решительна, как никогда. – Вы меня купите.

Он резко поднял глаза, готовый возразить, но слова застряли в горле. Виви не заигрывала с ним, даже не пыталась улыбаться. Ее рот был сжат в тонкую, напряженную линию, а глаза, полные немой мольбы.

Девушка внимательно изучала его лицо. Шрам на переносице, уже зарубцевавшаяся рана на щеке, рыжая борода, маленькие косы по бокам головы. И с каждым новым замеченным элементом ее ладони сжимались все сильнее, превращаясь в белые от напряжения кулаки.

– Сколько? – сухо произнес он и девушка внутренне возликовала.

– Не здесь, – она улыбнулась, расслабилась, взяла его на мощную руку бережно, как будто боясь разрушит нечто новое, что она никогда не видела в мужчинах. – Пойдем.

Он допил залпом пиво, и подчинился.

Виви повела его в дальнюю комнату, где роскошное ложе занимало почти все помещение.

Легким жестом она впустила его, затем закрыла дверь, повернув ключ. Щелчок, отрезавший их от остального мира. Обернувшись, Виви погрузила взгляд в его черные, бездонные глаза, словно заглядывая в глубины океана, где таились неведомые тайны.

Мужчина стоял на месте. Изучал ее взглядом.

– Хочешь выпить?

Виви дрогнула.

Она подошла к столику с едой и элем для гостей. Налила, скорее, для себя, чем для него. Тело тряслось, но не от холода. Руки перестали слушаться.

– Сколько тебе? – спросил мужчина, не ответив на ее вопрос.

– Три луны назад достигла совершеннолетия, – она отпила из бокала и сморщилась от крепости.

– Это ложь. Сколько тебе лет на самом деле?

Сухой голос мужчины заставил ее замереть. Бокал чуть не выпал из руки.

Она медленно повернулась и наткнулась на его взгляд. Твердый. Решительный.

И в них упрек.

– Думаешь, если я скажу, что-то измениться? – отвечать вопросом на вопрос в этой ситуации уже входило в привычку. – Хорошо! Ладно! Мне четырнадцать, доволен?

Мужчина скривился в гримасе так, что как будто от ее слов, ему стало физически больно.

– Думаешь, что знаешь меня? – она продолжала, а в горле пересохло. – Думаешь, раз я здесь, то мне нравится все, что в этом убогом месте происходит? Ты ошибаешься.

– Тогда почему не пыталась бежать?

– Знаешь, как долго я здесь? – она стала ходить из стороны в сторону заламывая руки. – Три года. И три года я пыталась. Три этих треклятых года меня ловили, жестоко наказывали. Били. Морили голодом. Я ненавижу это место. Я ненавижу то, чем мне приходится заниматься.

Мужчина молчал, а Виви, поглубже вздохнув, продолжила.

– Ты даже представить себе не можешь, насколько мне страшно! Страшно просить помощи у абсолютно незнакомого человека. Но… Помоги мне… Помоги мне сбежать…

Слезы вновь проступили в глазах, но она и не думала их останавливать.

– Почему ты доверилась именно мне?

Виви вечность молчала, а потом снова отпила эль. Уже не морщилась. И тут же отставила кружку.

– Потому что ты отвел глаза.

Мужчина тоже замолчал. Лишь внимательно изучал ее шаги по всей комнате и то и дело поправлял топор на поясе.

– Хорошо, если не веришь мне, тогда смотри!

Она резко остановилась и сбросила с плеч накидку. Мужчина хотел было отвести глаза, то ли от смущения, то ли от неожиданности, но не отвел.

Виви медленно расставила руки в стороны и повернулась спиной. Мозаика из темных полос, фиолетовых и желтых, покрывала ее хрупкую спину. Бернир замер, его пальцы непроизвольно сжались. Он провел рукой по лицу, затем потер виски, словно пытаясь стереть увиденное.

В этот момент за дверью раздался особенно громкий хохот – несколько мужчин что-то праздновали. Потом звон бокалов.

– За здоровье! За красоток! – донеслось сквозь дерево.

Она слышала прерывистое тяжелое дыхание из-за спины.

– У меня просто нет выбора, – почти шепотом произнесла она.

Он отвернулся, подошел к окну, хотя знал, что оно забито. Долгие секунды стоял молча, уставившись в красную ткань. Кулаки то сжимались до бела, то разжимал.

Потом провел рукой по лицу, медленно, как будто стирая усталость многих лет.

– Я не беру попутчиков, – голос глухой, без эмоций.

Когда Виви повернулась, то увидела, что мужчина двумя пальцами потирает виски. Символ большой сосредоточенности, от которой начала гудеть голова.

«Он не согласиться!», Виви инстинктивно поднесла руки к губам, боясь произнести эти слова в слух.

Нет!

А затем, мгновение, и она подлетела к нему и схватила за руки.

– Помоги мне… Прошу… Я больше так не могу! Если ты мне не поможешь, то больше никто не поможет… И я окончательно сломаюсь. Помоги мне, пожалуйста!.. Я сделаю все, что угодно! Дам тебе денег, своего тела, все! Все что попросишь! Но, пожалуйста, помоги мне…

Она плакала, заглядывая ему в глаза с немой мольбой, все сильнее сжимая его руки в своих. А он смотрел на нее и в его взгляде читалось странное смешение безразличия и сочувствия, как будто две противоположные эмоции боролись в нем одновременно.

– Пожалуйста… – ее голос сорвался на шепот.

Виви опустилась на колени, ее руки дрожали, когда она потянулась к его рукам.

– Я сделаю все… все что угодно… только помоги мне выбраться отсюда. Умоляю…

– Что ты делаешь? – он попытался ее поднять ее, но она вцепилась в его плащ.

– Я знаю… я понимаю… но посмотри на меня! – Виви прижалась к краю его плаща. – Я не прошу многого… просто вывези меня отсюда… до первого города… я сама потом…

Мужчина посмотрел. его челюсть напряглась. Он потянулся к шее, потирая ее, будто пытаясь снять тяжесть принятия решения.

Он повернулся к ней. Его глаза, когда-то холодные и отстраненные, теперь отражали настоящую борьбу.

А Виви продолжила шептать, произнося слова так тихо, что сама едва могла различить их. Все смешалось в сознании. Страх. Надежда. Отчаяние. Виви боялась этого мужчину. Боялась, что ошиблась в нем, что он воспользуется ею, как и все остальные. И бросит. Но одновременно он не был похож на других. Он первый за долгое время, кто действительно встал и пошел за ней, когда она попросила. Этот простой жест нарушал все установленные правила мира, вносил диссонанс в привычную схему унижений и разочарований.

– Мне страшно…

Долгая пауза повисла в комнате. Бернир отвернулся, провел ладонью по бороде, глубоко вздохнул. Когда он снова посмотрел на Виви, все еще стоявшую на коленях, в его взгляде появилась решимость.

– Черт возьми, – выдохнул он сквозь зубы. – Хорошо.

– Правда? – Виви замерла, не веря своим ушам.

– Да, – Бернир кивнул, но в его голосе не было радости, только тяжелая решимость. – Но слушай внимательно. Я нарушаю свое правило впервые за… неважно. Если мы сделаем это, ты будешь делать все точно, как я скажу. Никаких вопросов. Никаких отклонений.

– Поняла.

Он присел перед ней на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Его лицо было серьезным, почти суровым.

–Ты понимаешь, что я делаю? Если это пойдет не так… Это будет на твоей совести. Навсегда.

Виви кивнула, слезы текли по ее щекам, но теперь это были слезы облегчения.

– Я буду идеальной. Обещаю. Я сделаю все, что скажешь.

Виви кивнула, слезы текли по ее щекам, но теперь это были слезы облегчения.

– Я буду идеальной. Обещаю. Я сделаю все, что скажешь.

Бернир встал, потянулся, разминая затекшие плечи, а затем кивнул. За стеной кто-то запел колыбельную. Пьяно, невпопад. Женский голос. Одна из девушек. Песня о доме, о матери, о чистом небе. Такая нелепая здесь, в этой тьме.

– Утром выйдешь первой… Но не раньше, чем через час после рассвета. Охрана в это время меняется, они будут невнимательны. Скажешь, что я приказал покормить оленя. Если спросят почему так рано, скажешь, что он болен.

Он помолчал, оценивая ее реакцию.

– Если не поверят… Есть запасной вариант. Но о нем позже. Сначала должен убедиться, что ты запомнила основное. И поспать. Завтра будет тяжелый день.

Она легла на край кровати, отвернувшись к стене. Песня за дверью оборвалась на полуслове. Кто-то крикнул: «Заткнись!». Тишина.

– Как мне тебя называть? – она закрыла глаза.

– Бернир. Называй меня Бернир.

Глава III. Рожденный в огне.

– Сольден! – послышалось откуда-то из далека.

Глаза открылись с выражением глубокой личной обиды. Зевок. Такой, что, кажется, можно проглотить собственную голову. Потягивание, больше похожее на попытку собрать рассыпавшееся тело.

Он встал. Мир тут же напомнил, что он недружелюбное место. Холод севера обдал с ног до головы. «Ага, спасибо, помню», он съежился. И традиционный вопрос. «Какой гениальный ум вообще решил, что люди должны вставать?». Он же только прилег, чтобы отдохнуть после охоты.

Сольден сделал несколько шагов к умывальнику. Движения механические, без участия сознания. Холодная вода обожгла кожу. Заставила вздрогнуть. Но не смыла тяжесть, давившую на веки.

Он замер. Ладони уперлись в холодный металл.

Зеркало висело перед ним. Молчаливый шутник. Смотреть туда не хотелось. Страх, знакомый и липкий, подполз к горлу. Несколько секунд он стоял, борясь с собой. Дыхание стало прерывистым. Потом все же медленно поднял глаза.

И встретился взглядом с тем, кем стал.

На него смотрел незнакомец. Чужой. Волосы черные, жесткие, спадающие до плеч неопрятными прядями. Лицо жилистое, бледное, с резкими чертами, будто высеченными из мрамора усталым скульптором. Глаза… Впалые окна в пустую комнату. Голубые, но без неба внутри. Мутные, чужие, будто принадлежащие другому человеку.

И ожог. Старый, давний, захвативший половину лица. Он полз от виска, перебирался через скулу, цеплялся за уголок губы, искажая в вечной презрительной улыбке. Дальше – на кожу головы, под волосы. Там, где когда-то давно прошел огонь остался лысый, блестящий участок кожи, похожий на шрам на шраме.