В начале было слово. Книга I. Мот

– Ты про барда? – Ансгар ухмыльнулся. – А что тебе не нравится? Видишь, как заводит толпу? А мне и на руку. Прибыльно.

– Эй, хей! Северный народ!..

Бернир сначала зажмурил глаза, словно его мучает сильная головная боль, а потом страдальчески посмотрел на старого друга. Тот лишь засмеялся.

Воин улыбнулся. Несмотря на долгую разлуку, Ансгар оставался прежним. Лишь тонкие морщинки начали обживать его лицо. Но в его глазах всё ещё горела та же практичность, которая делала его настоящим дельцом.

Они встретились, когда были совсем мальчишками. Время для дружбы выдалось суровое. Оба сироты. Два осколка разбитой судьбы. Но их сплотил общий голод. В отличие от Бернира, Ансгар цеплялся за любую возможность заработать. Первым делом он продавал рыбу, ради нее вставал с первыми лучами, крадучись уходил на скованное льдом Мерзлое Озеро, чтобы к вечеру вернуться с целой серебряной горой трепещущей добычи. Когда стал старше, лес стал его кормильцем. Он расставлял хитроумные ловушки на пушных зверьков, надеясь поймать соболя или лисицу, чтобы выручить за их шкурки хоть немного монет. И вот, однажды, он увидел Бернира, копающегося в отбросах.

С тех самых пор они всегда были вместе.

– Ингрид будет рада, – оторвал от мыслей Бернира Ансгар. – Она ж, после того, как ты ушел, так замуж и не вышла. Ждет.

– Ансгар, – у воина заходили желваки. – Не надо. Я не хочу, чтобы она знала.

– Че это?

– Пожалуйста. Я вернулся не на долго. Заказ с Ничейных Земель, сам понимаешь. Нужно вернуться как можно скорее.

– Понимаю, – хозяин кивнул. – Но жаль ее. Хорошая девчонка.

Бернир хмыкнул. Отпил эля и вновь посмотрел на зал.

Взгляд задержался на мальчишке. Том самом, что пристал к нему у входа. Он казался сотканным из мелких, привычных движений. Протирал стол робко и тщательно. Относил на кухню грязную посуду, осторожно балансируя её в руках. Приносил мужикам еду, ставил поднос и опускал взгляд, не решаясь смотреть в их глаза. Иногда выбегал во двор, на мгновение растворяясь в свете и шуме, то возвращался уже с полным ведром расплескивающийся воды.

– Работящий, – Бернир все еще наблюдал за светловолосым мальчишкой. – Сын твой?

– Не, что ты? – засмеялся хозяин. – У меня дочка. Мальва назвали.

Он достал медальон из-под одежды и распахнул его. Внутри хранились снимки маленькой девчушки и светловолосой женщины.

– Велма? – скорее утвердительно улыбнулся воин.

– Мои красавицы, – Ансгар любовно погладил большим пальцем медальон. – Ни на кого их не променяю. А что до мальца…

Он как-то жалостливо посмотрел на мальчишку. Бернир молча наблюдал за ним.

– Он такой же как и мы, Бернир. Сирота. Рано потерял родителей. Я нашел его и как-то жалко стало. Понимаешь, не должны дети оставаться без родителей.

Бернир коротко кивнул, только туман воспоминаний застелил ему глаза. И это были печальные воспоминания.

– Так что там по заказу? – Ансгар поднял бровь вверх.

– Да. Из Ничейных Земель. Взял заказ в Конклаве Трех Звезд, у одного из монахов.

– Много платят?

– Прилично.

– Что хоть делать надо?

– Да вот, помнишь пещеру? Мы ее еще называли Утроба Матери?

– Ну помню.

– В нее мне и надо спуститься. Там есть что-то вроде грибов. Помнишь?

– Помню. Светящиеся такие.

– Мне их собрать надо. Штук тридцать-сорок. Но я думаю, набрать все сто.

– Неплохо. Только непонятно, зачем в такую даль переться. Можно же и у себя набрать.

– А потому что эти грибы есть только в здесь, в Зардии. Ты знал? Вот и я не знал. А они там какую-то целебную силу имеют. За один пять медяков.

Ансгар затих, считая про себя. Мысли словно вырисовывали на его лице мимолётные картины: то хмурился лоб, то губы изогнулись в лёгкой кривизне.

– Неплохо, – он одобрительно кивнул. – Даже в плюс уйдешь. А я смотрю, все же есть в тебе эта жилка. Может быть мне тоже податься в наемники?

Бернир звонко засмеялся.

– А зачем? Ты и здесь неплохо справляешься.

– И то верно, – хозяин вдруг серьезно посмотрел на него. – И на сколько ты приехал? Мне уже стоит задумываться о покупке новой кровати? А то ты в мои стандартные не поместишься. Вон какой вымахал-то. Еще чего сломаешь. Зачем мне эти расходы?

– Ненадолго, – улыбка спала с лица воина. – Если быть точнее, меня уже ждут.

Ангар едва заметно сжал губы. На мгновение, но Бернир заметил это. Эта его гримаса читалась безошибочно. Они оба понимали, что эта встреча последняя.

– Бернир, – Ангар вдруг наклонился через стойку и глянул в черные глаза воина. – Ты же знаешь, тебе здесь всегда рады. Если тебе что-то потребуется, обращайся. Я всегда помогу, чем смогу.

– Я знаю.

Больше Бернир ничего не сказал. Лишь залпом допил эль, с шумом встал и зашел за бар. Ансгар не помешал этому. Они крепко обнялись. И каждый знал – это прощание.

Ансгар похлопал по плечу воина и тот ушел из трактира «Сказы Вороньего Глаза», не оборачиваясь, хотя чувствовал всем своим нутром, что старый друг провожает его взглядом.

На улице его сразу обдало холодом. Он быстро натянул маску, накинул капюшон и захрустел снегом под ногами. Его олень стоял на постое, накормленный и отдохнувший, а шерсть его блестела на зимнем солнце.

– Как жизнь, Тунгус? – он погладил его по морде. – Вижу, не зря я вручил тебя мальчонке.

Тунгус уткнулся ему в руку и согласно покивал головой.

Бернир, словно тень, взмыл на спину оленя. Сапог уверенно нашел стремя, взгляд скользнул вниз, поправляя равновесие, и руки крепко сжали поводья. Тунгус, повинуясь, плавно двинул из города, монотонно кивая головой. Хруст снега под копытами становился все отчетливее и отчетливее. Уже не слышен детский смех, стихли разговоры женщин, затих гул кузницы и брани мужиков. Растворился в тумане и трактир.

Ансгар…

Он единственный, кто не смотрел на него с презрением. И он единственный, кто помог ему. Кто делил все радости и невзгоды. Кто был хорошим и верным другом. А сейчас он оставался позади. Как и все прошлое, с которым Бернир хотел покончить.

Он поморщился. На сердце остался неприятный осадок.

Лучше бы не приезжал вовсе.

– Белый мир, да лед кругом… Север наш родимый дом…

А за городом разыгралась снежная метель. Крупные, словно пуховые перья, хлопья летели с небес, обволакивая землю теплым, мягким покрывалом. Белый, искрящийся ковер снега простирался до самого горизонта. Среди величавых сосен, устремленных ввысь, Бернир и Тунгус казался крошечной точкой, растворяясь в их монументальном величии. И вновь тишина, нарушаемая лишь тихим хрустом снега под копытами и мерным сопением оленя.

– Стойте! Дяденька! Стойте! Подождите меня!

Голос мальчишки раздался из-за спины. Бернир легонько натянул поводья. Тунгус притормозил, но не остановился до конца.

– Фух! – мальчишка остановился рядом с оленем и заглянул в глаза Берниру. – Я краем уха слыхал, что ты много путешествуешь. Можно мне с тобой?

– Возвращайся. Я не беру попутчиков.

– Дяденька! Устал я в «Сказах»! Там меня за человека не держат! Возьми, а? Возьми, не пожалеешь! Я готовить умею! И удить! И охотиться! Кормить оленя буду! Возьми меня, а?

Тунгус вновь зашагал в полный шаг, но мальчишка не отставал. Он схватил Бернира красной рукой за штанину и потянул ее вниз.

– Ансгар сказал, что с тобой безопасно.

Бернир резко затормозил. Мир вокруг вдруг затих. Хруст снега затаился под копытом Тунгуса. Воздух стал плотным, как сцена перед занавесом. Он обернулся на мальчонку и задержал взгляд. Глаза холодные, пронзительные, напоминающие черную льдину. Прозрачную и безжалостную. В этом черном взгляде отражалась даль, где ледовые столбы и рунические камни хранят старые. В этом молчании были и вопрос, и решение. Каждое движение мальчика казалось важным. Каждое дыхание – приметой.

Тем временем мальчик съежился под этим взглядом, словно воробей в лютые морозы.

Воин пристален и бесстрастен. Он не ищет мягкости, а собирает факты. Черты лица, позу, тень под глазами, мелкую нервную дрожь в губах. Казалось, он не просто смотрит. Он измеряет, раскладывает на части, осматривает, словно впервые встретив редкий образец, который нужно изучить до последней трещинки.

Вокруг все оставалось на паузе. Шорох одежды. Отдаленный гул города. Едва слышный ритм сердца мальчонка. И в этом контрасте Бернир казался еще более беспощадным. Он не улыбался. Его лицо оставалось неподвижным, как печать на документе, подтверждающая приговор или милость. Трудно было сразу понять, что именно он ищет в мальчонке.

Волосы ребенка были светлыми и коротко пострижеными, лицо гладкое, пока что без следов прошлого. Без шрамов. Глаза большие, ледяного голубого цвета, почти прозрачные и испуганные, как у зверька, застигнутого в ловушке. Невысокий. Ему лет десять, а может быть и все двенадцать. В черных мехах. Простые, не богато сшитые, но аккуратные. Ансгар заботился о мальчишке.

– Жопу подтирать я за тобой не буду.

– Я не ребенок, – нахмурился мальчишка. – Я умею о себе позаботиться.

– Это хорошо, – Бернир двинул дальше. – Меньше хлопот. Говорю только один раз. Идешь позади. Не лезешь под ноги Тунгусу. И во всем будешь меня слушаться. Скажу приготовиться к ночлегу, сделаешь все и не будешь задавать лишних вопросов. Скажу, не мешать, ты не будешь мешать. Даже если я скажу не дышать и замереть, ты беспрекословно выполнишь. Не хочу еще перед Ансгаром отвечать, если с тобой что случиться. Понял меня?

– Да.

– Отлично, – он снова посмотрел на мальчика. – Как звать-то тебя?

– Не знаю, – как-то неловко пожал плечами мальчонка. – Родителей у меня не стало в очень раннем возрасте, поэтому имени я своего не помню. Ансгар звал меня Вороненок.

– Потому что из Сказов?

– Ага.

– Ну что ж, Вороненок, – Бернир уже не смотрел на него. – Меня зовут Бернир. Добро пожаловать, что ли.

– Благодарю. А куда мы идем?

– Уже недалеко. Знаешь пещеру, как заворачивать за Большой Родник? Вон туда нам.

– Утробу Матери? Да, знаю. В нее уже лет сто никто не спускался. А ты откуда знаешь про нее?

– Я по детству жил в Нордвальде и знаю о нем практически все. Ну знаешь, как говорится. Корнями в землю, взглядом к звездам.

– А ты знаешь, что старый камень, который стоял в центре города, решили сносить?

– Да? – Бернир повел бровью.–И зачем?

– Это приказ королевы Каисы. На месте него будет какая-то школа или что-то вроде.

– Бред, – нахмурился Бернир. – Этот камень священен!

Он рефлекторно положил руку на седельную сумку, но Вороненок был слишком далеко, чтобы это заметить.

– Смотри, вот она! – Мальчишка воскликнул от радости и, забыв Берниров запрет не мешаться под ногами, кинулся к пещере.

Тунгус остановился. Бернир спешился. Кожаные сапоги, окантованные мехом, погрузились в рыхлый снег у входа в пещеру. И заглянул в самую тьму.

Воздух здесь был другим. Из глубины пещеры доносился легкий шорох. Не ветер, а что‑то, что казалось отголоском прошлого. Свет от заходящего солнца не попадал внутрь, только сталактиты давали на стены редкие блики.

– Ага. Утроба Матери, – воин сделал два шага вперед и замер.

Он чувствовал, как по шее и между лопаток пробежали холодные мурашки. Страх? Паника? Нет. Тут что-то другое. Бернир делал медленный вдох, считая до трёх, пытаясь заглушить в себе то напряжение, что нарастало, словно предвестник бури. И входить он не спешил.

– Ты чего? – мальчишка подошел в плотную к Берниру, заглядывая в его хмурое лицо.

– Не чувствуешь? – Бернир не смотрел на него. – Чем разит?

– Нет, не чувствую, – Вороненок хлопнул глазами. – Чем?

– Смертью, – в голосе воина прогремела сталь.

Он развернулся. Подошёл к Тунгусу и провёл рукой по его морде. Олень фыркнул теплым дыханием в холодный воздух. Затем сунул руку в седельную сумку. Недолго копошился в ее темной, слегка пыльной ткани, пока пальцы не нащупали прохладу бумаги, и вскоре вынул маленькую, но толстую старую тетрадь. Обложка была жесткая и почти черная, а листы пожелтели. Кое‑где обожженные, кое‑где по краям разлохмаченные временем. От них шел слабый запах гари и старых чернил.

Бернир любовно погладил обложку.

– Что это? – спросил Вороненок, выглянув из под руки Бернира.

– Ключ.

Воин стал листать тетрадь. Казалось, прошла вечность. Его зрачки быстро скользили по строкам. Он бегло читал и снова перелистывал страницы, снова и снова, пока взгляд не изменился. Брови едва приподнялись, и лицо обрело спокойствие.

Он положил тетрадь в карман и обернулся к Вороненку.

– Видишь, вон те камни? – он указал рукой в сторону. – Отлично. Бери Тунгуса и ждите меня около них. Ни в коем случае не спускайся. Можешь сходить в лес, собрать хвороста. Развести огонь. Может даже что-нибудь приготовить. Можешь заниматься всем, чем захочешь, но ни в коем случае не спускайся, понял меня?

Вороненок кивнул.

– Отлично, – он достал карманные часы из-за пазухи. – Умеешь этим пользоваться?

Вороненок снова кивнул.

– Если меня не будет через два часа, – он вложил часы в руки мальчишки. – Можешь забирать Тунгуса и возвращаться к Ансгару, понял?

– Но…

– Никаких но.

Мужчина вздохнул. Сорвал с сосны толстую ветку. Достал из седельной сумки рюкзак, огниво, тряпку и флягу. Обернул палку тряпкой и щедро пропитал её содержимым фляги с горьким, едким запахом. Зажег огниво. Искра съела ткань, и в воздухе вспыхнул резкий налет гари. Поднял с земли полупустой рюкзак, повесив его на плечи.

Бернир не спешил. Медленно шагнул к входу и вошёл в пещеру, где тьма, казалось, тянула к себе свет и шевелилась чужими тенями.

– И кто из храбрых и достойных воинов снова полезет в какую-то дыру? – ругался он сам с собой, вытаскивая из ножен топор. – Правильно. Я.

И он скрылся в темноте.

В этой тьме воняло сыростью с примесью тухлого мяса. Запах будто въелся в камни. Зеленые светящиеся грибы по стенам, но них толку мало. Свет от факела выхватывал лишь узкий круг и оставлял прочее в непроглядной глубине. Берниру не удавалось охватить взглядом весь простор. А то, что попадало в круг света от факела, было ужасно. Скелеты. Сотни костяных остовов, раскиданных по полу, замороженных во льде сталагмитов. Странно, что черепов не было. Как будто их кто‑то намеренно унес. Или сожрал, но эту мысль мужчина быстро отбросил.

Он вслушивался в каждый шорох, в каждое едва слышное дыхание. Топор в его руке сжимался так крепко, что побелели сухожилия. Он боялся даже дышать. Боялся встретить его.

Он шел все глубже и глубже в пещеру, все дальше от входа, теряя ориентиры. Ступал осторожно. И… Хруст. Под подошевой скрипнула кость. Людская ли? Он не решался думать об этом. Почва скрипнула и засопела.

«Слышит он через множество ног, поэтому ступать следует очень осторожно…». Мысль пронеслась и повисла в воздухе, как предупреждение, что не принадлежит ему самому. Бернир застыл в панике. Медленно поднял глаза. На лбу образовались испарины. Сердце колотилось. Зрачки раздулись до черного, почти бездонного блеска. Прислушался. Услышал откуда-то сверху стрекотание и тихий, прерывистый рык. Звуки, которые не обещали ничего хорошего. Мужчина медленно поднял топор и замер, готовый к тому, что мрак ответит.

И он ответил.

Рык стих, словно оборвался. Из непроглядной тьмы, в жуткой близости, возникло мерзкое подобие лица. Безглазое, но отдаленно напоминающее человеческое. Пасть существа разверзлась, обнажая частокол острых, словно обсидиан, клыков, и Бернир захлебнулся тошнотворным смрадом. От этой вони глаза невольно наполнились слезами, а сердце заколотилось с бешеной скоростью. Книжные иллюстрации не шли ни в какое сравнение с той первобытной, всепоглощающей мерзостью, что источала эта живая копия гигантской многоножки.

Но Бернир быстро пришел в себя, уставившись на его лапы. Их и впрямь было немыслимое множество, кошмарное кружево переплетающихся конечностей. «Слабое место – ноги. Переруби хоть одну, и тварь теряется, мечется вслепую, перестает слышать…». Всего одну. Рубануть всего одну. Молниеносным движением Бернир швырнул факел в морду существа, и чудовищный вопль разорвал тишину пещеры. Но отступать было поздно. Пригнувшись, выставив вперед левую ногу, он перехватил топор и со свистом обрушил сталь на одну из лап существа. Оно взвыло, скрючившись от боли, но тут же бросилось на воина. Бернир ушел в кувырок, но одна из лап все же задела его по бедру. Резкая, обжигающая боль пронзила его, и почему-то отголоском ударила в пах, но времени на крик не было. Нужно было действовать, и действовать быстро.

Ослепленное яростью чудовище, потеряв ориентир, мотало головой из стороны в сторону в тщетных попытках отыскать нанесшего рану дерзкого смертного. «…а затем рассечь брюхо…». Бернир, словно вихрь, пронесся в кувырке между его многочисленных ног, и топор, ведомый твердой рукой, вонзился в брюхо. Тварь издала душераздирающий вопль, пытаясь отчаянно сбросить с себя смертоносный металл, но Бернир, превозмогая острую боль в ноге и стиснув зубы, с победным кличем вспорол мерзкую утробу. Внутренности, с влажным хлюпаньем, обрушились на Бернира, облепив его лицо трупной массой, от которой он скривился в отвращении. Зловоние нечистот ударило в нос, вызывая тошноту.

Но он сдержался.

Существо рухнуло наземь. Предсмертные конвульсии еще терзали его тело. Ноги судорожно пытались задеть мужчину. И одна все же достала. Когти полоснули лицо Бернира, прочертив багровую борозду поперек щеки. Глубокую, но, к счастью, не смертельную. Еще один шрам.

Бернир взвыл, инстинктивно прижал ладонь к рассеченной коже. Глаза, полные безумной ярости, впились в чудовище. Рука неистово жаждала нанести последний, сокрушительный удар, но существо, выдохнув остатки жизни, обмякло и затихло.

Умерло.

Бернир еще с полминуты, не отрываясь, изучал поверженного врага, словно не веря в свою победу. Затем, болезненно поморщившись из-за острой боли в ноге, он поднялся. С трудом выпрямившись, он отер окровавленный топор о мерзкую плоть и поднял факел, сослуживший ему хорошую службу.

Ну вот и все. Запах смерти из этой пещеры ушел.

Глубокий вдох… И выдох.

Он снял рюкзак. Открыл его. И хромая, подошел к одной из стен. Потянулся рукой к зеленому грибу.

– Тупые грибы! – сплюнул он. – Больше никаких грибов!

Глава II. Жизненные обстоятельства терпят.

Она зажмурилась. Ослепительный свет обжег веки. Прикрыв глаза ладонью, она сквозь ресницы попыталась рассмотреть силуэт, маячивший за железной дверью. Высокий. Крупный. Темный. Но ей не нужно видеть лица, чтобы понять, кто это. Пьянящий запах. Терпкий табак, приправленный прохладной мятой.

Альмод.

– Вставай, – от его сухого голоса по венам пробежал лед.

Она приложила ладонь к каменной стене, и по пальцам сразу пробежали стылые мурашки. Холод проник глубоко, до самых костей. Затем, собрав все силы, тяжело поднялась на ноги. Пошатнулась, мир поплыл перед глазами, чуть не упала, но удержалась. И встала. Распрямила спину, подняла голову.

Альмод ждал.

Она посмотрела на него. С ненавистью. Как загнанный зверек, которым она и являлась.

– И нечего на меня так смотреть, – огрызнулся Альмод. – Сама виновата.

Он потянулся к ней. Схватил за худое предплечье, а она позволила ему это сделать. Не потому что хотела, а потому что не могла по другому. Сил больше не осталось. Только пустота, черная и бездонная, как омут.

Его цепкие пальцы отдали жаром.

– Ступай, – он вытолкнул ее из темной комнаты. – Она хочет тебя видеть.

Девушка не обернулась. Только покорно, все еще превозмогая себя, так как ноги ее почти не слушались, повиновалась.

Она не думала, пока поднималась по лестнице. Не думала, что за ней шел Альмод. Не думала, когда открывала тяжелую дверь непослушными пальцами. Сейчас она хотела лишь одного. Есть. И сделала бы все, что угодно, лишь бы утолить свой голод.

Когда девушка оказалась в теплом помещении, ее тело содрогнулось. Но уже не от холода. Она достаточно натряслась в том карцере, куда ее поместили. Теперь вся та буря, что клокотала внутри, вернулась с удвоенной силой, разрывая и без того потрескавшуюся душу на части.

Она снова в этом чертовом доме.

Подъем по винтовой лестнице показался ей вечностью. Каждый шаг отдавался эхом в каменном колодце, каждый поворот открывал новый отрезок пути, такой же, как предыдущий. Но прошло всего несколько минут.

На площадках лестницы стояли другие девушки. Молодые, красивые, одетые в легкие полупрозрачные ткани. Почти обнаженные. Они молча наблюдали за ее подъемом, прислонившись к стенам или сидя на деревянных ступенях. В одних глазах читалось тихое сочувствие, в других – безмолвный укор, в третьих простое любопытство. Некоторые перешептывались между собой, но замолкали, когда она приближалась.

Она проходила мимо них, не оборачиваясь и не обращая внимания. Слишком много чести. Ее мысли заняты совсем другим. Внимание направлено вперед, к тому, что ждало в конце подъема.

И вот он закончился. Она стояла на небольшой площадке перед массивной дубовой дверью и спиралью вниз. В бездну. Дверь старинная, с тяжелыми железными петлями и простым, но тяжелым замком. От нее веяло холодом. И властью.

Она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить себя. Но руки ее предательски дрожали. Легкая, почти незаметная дрожь, которую она чувствовала каждой клеткой. Пальцы слегка подрагивали, ладони влажные. Она сжала кулаки, но это не помогло. Это шло изнутри и это ей неподвластно.

Сбежать. Надо сбежать.

Но не сбежала.

Она посмотрела на дверь, затем на свои руки, снова на дверь. Мгновение колебания, и она медленно подняла руку, чтобы постучать. Но замерла в нескольких сантиметрах от темного дерева, не решаясь завершить движение. Воздух вокруг казался густым, тяжелым, наполненным ожиданием.

Где-то внизу, далеко за спиной, слышались приглушенные голоса. Смех, шепот. С другой стороны только тишина. Глубокая, пронизывающая, нарушаемая лишь собственным судорожным дыханием и стуком сердца в ушах.

И все же она постучала и вошла внутрь.

Свет был. Но не настоящий. Десятки свечей на темных стенах создавали жалкую имитацию освещения. Пламя трепетало, отбрасывая уродливые тени, которые ползали по стенам, как нечто живое и больное.

Воздух тяжелый. Неподвижный. Он впитал всю грязь этого места. Запах мускуса, смешанную с табачным перегаром, и сладковатую, тошнотворную вонь опиума из кальяна в углу. Иногда пробивались женские духи. Цветочные, приторные. Дешевые.

Окна забиты красной тканью. Не занавешены. Именно забиты. Плотно, без щелей. Чтобы никто не увидел, что происходит внутри. Чтобы никто внутри не вспомнил, что есть что-то за этими стенами.

Потолок. Резной, с какой-то росписью людей. И в них одна пошлость. Сделано наспех, для вида. Если не всматриваться сойдет. А кто здесь не всматривается?

Стол посреди комнаты. Массивный, темный. На нем – карты, грязные бокалы, какая-то шкатулка. Все липкое, засаленное.

Кажется, даже воздух здесь липкий.

Ложе слева. Красное, как свежая рана. Полупрозрачный балдахин, дешевый шелк. Подушки в беспорядке. Не в художественном, а в настоящем, грязном. Кто-то только что был здесь.

А справа кресло. Вычурное, с орнаментом, пытающееся выглядеть дорого. Трон. Смешная попытка создать видимость власти. Золото на нем имитация, уже облезшая местами.

И на этом кресле сидела она.

Женщина. Лет сорока, но выглядевшая старше. Темные волосы, уложенные слишком тщательно, чтобы скрыть седину. Пустые скользящие глаза. Красные губы.

Платье бархатное, темное. Облегающее, подчеркивающее то, что уже не стоит подчеркивать. Перстни на больших на пальцах. Показные. Как и все здесь.

В ее руке мундштук. Дымит медленно, размеренно. Каждое движение выверено, отрепетировано. Игра.

Ее называли маман.

Не мать. Не мама. Маман. Это слово звучало как насмешка. Забота? Понимание? Нет. Расчет. Холодный, точный расчет. Власть? Какая власть в этом дерьме? Власть над такими же опустившимися, над такими же потерянными.

Она сидела неподвижно. Смотрела на девушку, которая сразу поняла грязь этого места, его пошлость, фальшь. Все стало ясно за миг.

«Вульгарщина», хотелось плюнуть на пол. Выплюнуть отвращение откуда-то из желудка.

Но не могла.

Силы хватило только стоять. Ноги дрожали, руки сжались, в глазах темнело. Двигаться было нельзя.

Из-за ее взгляда. И смотрела она не отрываясь. Из-под накрашенных ресниц. Этот взгляд прожигал душу насквозь, и девушка на мгновение забыла о холоде, царившем внизу, в той каморке. Забыла, что промерзла до самых костей. Захотелось спрятаться. Забиться в угол. Исчезнуть.

Не спряталась.

Она знала. Если сделает еще шаг, скажет еще хоть одно слово или жест, и конец. То, что девушка еще стоит уже много. То, что дышит и того больше.