Плейлист

Эмилия вытерла слезу, которая скатилась по ее щеке.

– Сейчас я все связываю с Фелиной.

Я вздохнул, понимая безысходность ее положения. Я чувствовал то же самое, когда похитили Юлиана.

– Я буду честен с вами. Вы боитесь, что ваш муж скрывает от вас ужасную тайну. Единственное, что вы можете сделать, чтобы побороть свои сомнения, – это самой совершить предательство. Вам нужно за ним шпионить.

Эмилия моргнула, она выглядела потрясенной.

– Вы хотите узнать, что он от вас скрывает? Это возможно только в том случае, если за ним будут следить. Но даже тогда детектив не сможет окончательно развеять ваши сомнения.

Именно поэтому многие частные детективы, которых я знал, отказывались брать дела, связанные со слежкой за партнерами. Чем бы все ни закончилось – клиенты никогда не были довольны результатом. Если выяснялось, что партнер верен, у клиента все равно оставались сомнения: мол, тот просто вел себя осторожно, подозревая, что за ним следят. Если же измена подтверждалась – именно детектив становился тем, кто разрушил их отношения.

– Такая слежка стоит недешево. И, как уже сказал, сам я этим заняться не могу. Такое может занять несколько недель, а я…

«…одной ногой в тюрьме».

Эмилия безучастно кивнула. Где-то между шпионить, сомневаться и недешево она мысленно отключилась. Мне стало ее жаль, поэтому я сказал:

– Могу порекомендовать вам надежного человека, который работает профессионально. Я знаю его еще со времен службы в полиции.

Эмилия быстро закивала – как человек, который настолько отчаялся, что согласен на любое предложение. Лишь бы кто-то помог.

– Это было бы очень мило с вашей стороны. Я ничего не понимаю в таких делах и точно не хочу нарваться на шарлатана или вымогателя.

Я достал телефон из кармана куртки.

– Чисто из журналистского интереса – можно спросить, как вы на меня вышли? – спросил я, отыскивая номер следователя в контактах.

Эмилия откашлялась, и, подняв на нее взгляд, я почувствовал, что ей снова неловко говорить. Она осторожно подбиралась к истине и уклончиво сказала:

– В общем-то, через Фелину. Несколько лет назад моя дочь получила травму при падении с лошади. С тех пор у нее проблемы с шейным отделом позвоночника. В прошлом году ее должны были прооперировать. Незадолго до операции в клинику Фридберг, где я работаю медсестрой, пришла остеопатка, которая специализируется на позвоночнике. Эта новая коллега настоятельно рекомендовала мне отказаться от операции. И попросила разрешения заняться лечением Фелины. Я, конечно, не особо верю во всякие альтернативные методы, но что могу сказать – боли у Фелины резко уменьшились уже после третьего сеанса, и сейчас ее смещение почти полностью исправлено. Просто благодаря мануальной терапии.

– И эта коллега порекомендовала меня?

Слова Эмилии вызвали у меня внезапное чувство дискомфорта. Как будто я оказался чужим в собственном доме.

– Не совсем, – ответила она. – Я пару раз пыталась завести разговор о вас, господин Цорбах, правда, она была очень закрыта. Но я читала в прессе кое-что о вашем общем прошлом. О том, что вам однажды уже удалось спасти ребенка из лап похитителя.

Нехорошее предчувствие разрасталось во мне, как злокачественная опухоль.

– Мы говорим о?..

Она кивнула и выпустила царапающегося кота из мешка.

– Алина Грегориев.

Слепая физиотерапевт, с которой я ассоциировал все лучшее и худшее в жизни.

Смерть и любовь. Пытки и нежность.

Во время охоты на Собирателя глаз нам удалось провести вместе лишь несколько часов, не наполненных болью и страданиями. Но этих часов оказалось достаточно, чтобы я скучал по ней сегодня, как по утраченной части тела.

Алина.

Женщина, с которой я тщетно пытался связаться последние несколько месяцев. Потому что она держалась от меня подальше – и у нее была на то веская причина: она не хотела умирать.

9

Частная практика доктора Рея Бляйбтройштрассе, Шарлоттенбург

Два дня спустя

Он обожал этот момент – когда его «мерседес» чуть проседал, и он, словно торпеда, устремлялся по серпантину подземного гаража. Это напоминало поездку на американских горках, только с дополнительной изюминкой: можно было в любой момент оставить на лаке царапину стоимостью в несколько тысяч евро. Или угробить нелепо дорогие спортивные диски, которые ему втюхал амбициозный хозяин автомастерской в Зальцуфере.

«Это вам подходит, доктор Рей».

Ну да, конечно. Как будто у каждого берлинского психиатра под капотом монстр в 320 лошадей.

Хотя сегодня у него действительно была причина для спешки. В обед пришлось заниматься экстренной госпитализацией, и теперь он опаздывал к своей последней пациентке.

Как неудобно, если она уже ждет под дверью.

– Нет, я не занимаюсь парной терапией, – пояснял он отчаявшемуся пациенту, звонившему через громкую связь. Слушать нытье поссорившихся супругов он бы не согласился даже за пятьсот евро в час. – Я специализируюсь на тяжелейших случаях посттравматического стрессового расстройства, – добавил он. И мысленно отметил, что иногда именно брак его и провоцирует. Он и сам мог бы спеть на эту тему довольно грустную песню: в свое время жена ушла от него внезапно, без предупреждения. – Вы еще на линии?

Вероятно, звонивший мужчина еще не положил трубку, но он его больше не слышал. В этом заключался недостаток подземной парковки. В новостройке якобы повсюду были установлены усилители сигнала, но здесь внизу это не ощущалось. Когда он вышел из машины и направился к лифтам, телефон все еще показывал полный прием, но голоса собеседника было не разобрать.

– Если вы меня еще слышите, – сказал он, – прошу прощения, но я ничем не могу вам помочь. На моем сайте вы найдете список рекомендованных опытных коллег, которые, уверен, смогут вас поддержать. Желаю вам удачи и хороших выходных.

Рей положил трубку и вошел в лифт, немного пригнув голову, как это делают высокие люди, когда заходят в помещение. Лифт должен был всего за несколько секунд доставить его из подземного гаража в пентхаус элитной новостройки, откуда он вместе со своими пациентами любовался видом на главные достопримечательности Сити-Вест[4].

Это произошло всего через три секунды после того, как он нажал на латунную кнопку с надписью «ЧАСТНАЯ ПРАКТИКА ДОКТОРА САМУЭЛЯ РЕЯ» и стальные двери за ним закрылись. Свет погас, и лифт замер.

Проблемы с электричеством?

Такого здесь еще никогда не случалось.

Рей достал телефон, который, разумеется, по-прежнему не ловил сеть, но, по крайней мере, мог служить фонариком. Пытаясь сохранять спокойствие, нажал на кнопку вызова аварийной службы на сенсорной панели.

Соединение установилось, но никто не ответил.

«Черт возьми, сорок евро за квадратный метр аренды – и в итоге я застрял тут в темноте?»

В ярости он ударил ногой по двери лифта. Кричал, ругался и стучал кулаком по обшивке – прекрасно понимая, как это бессмысленно.

У него не было сотрудников, которые задались бы вопросом, куда он пропал. Был седьмой час. В других офисах уже все разошлись. К тому же лифт стоял на одном из нижних подземных этажей. Здесь он мог кричать и стучать сколько угодно – никто его не услышит.

Даже слепая со слухом как у летучей мыши.

Алина Грегориев.

Единственная пациентка, которую он сегодня еще ожидал.

10

Алина Грегориев

– Черт, что с вашим лифтом? – Алину словно накрыло волной ярости, которая буквально занесла ее в кабинет психиатра.

Как только он открыл ей дверь, она, ругаясь, пронеслась мимо него. Не потому, что он впустил ее только после третьего звонка – она не такая мелочная. У ее гнева была другая, гораздо более серьезная, причина. И она так сильно терзала ее рассудок, что ей впервые в жизни пришлось обратиться за помощью к психиатру.

– У вас сегодня другой одеколон? Не важно. Да, да, я знаю, что вы думаете, доктор. Очки. Но я просто не могу без них. И подождите, прежде чем вы добавите «пока не могу», позвольте мне кое-что сказать: я не уверена, стоит ли мне возвращаться к прежней жизни. То есть операция была, сколько, пять недель назад? А я все еще не вышла из состояния младенца.

Алина была у доктора Рея уже четыре раза всего за две недели и давно запомнила планировку его кабинета. Она так много говорила, зайдя в помещение, не только от отчаяния, но и чтобы ориентироваться по отраженным звукам.

– Врачи хлопают друг друга по плечу и говорят: «Отличные результаты, фрау Грегориев!» – насмешливо повторила Алина и перешла на чрезмерно восторженный тон, цитируя хирурга, который оперировал ее в частной глазной клинике Ганновера: – «Как замечательно, что вы так хорошо перенесли стволовые клетки донорской роговицы, которые мы ввели вокруг вашей радужной оболочки. Вы уже можете различать тени и движения, не все так быстро восстанавливаются после трансплантации, фрау Грегориев. Тем более, кто ослеп так рано». Но знаете что, доктор? Мне все равно, если у других пациентов проблемы еще хуже, чем у меня. Я была слепой почти тридцать лет. Но до операции я могла отличить человека от мусорного мешка. А теперь? Теперь я живу в мире, который состоит из клякс, загадочных узоров и пятен. Господи, я путаю шарики с кубиками. Не говоря уже о том, что я сижу в уличном кафе и пытаюсь понять, кто там проходит мимо: длинноволосый парень или лысая девушка. Черт побери, мое зрение, может, и вернулось, но я не могу им пользоваться, потому что видишь не глазами, а мозгом. А мой мозг за последние десятилетия был неправильно запрограммирован мной и больше не способен к пространственному мышлению. Я не знаю, стою ли я перед линией на земле или перед ступенькой.

Хотя Алина плохо узнавала голоса (знакомые, с которыми она пересекалась лишь изредка, при случайных встречах должны были представляться ей по имени), в умении улавливать изменения звука ей не было равных.

Алина знала, что в прихожей ее голос звучал немного глуше, а стук ее ботинок «Доктор Мартенс» по паркетному полу становился мягче сразу за гардеробом. Еще два шага – и створчатые двери слева вели в просторный терапевтический кабинет, треть которого покрывал старый персидский ковер. Огромный стеклянный журнальный столик и стоявшие на нем графины с водой придавали ее голосу легкое эхо. Как только ее работавший как эхолот слух, натренированный за годы слепоты, улавливал это изменение частоты, она знала, что ровно через три маленьких шага сможет спокойно плюхнуться на диван и прижать к спине две из трех декоративных подушек – что она сейчас и сделала. При этом продолжала ругаться:

– Чего мне только не обещали, чтобы я согласилась стать кандидатом на эту инновационную операцию! «Вы снова сможете видеть! Спустя двадцать с лишним лет перед вами откроется новый мир!» На самом же деле я превратилась в подавленную, жалеющую себя развалину, которая блуждает по галлюциногенному морю красок и очертаний, как только снимает эти непрозрачные очки, – поэтому я точно не собираюсь расставаться с ними в ближайшее время.

Она схватилась за громоздкую оправу обеими руками и потянула ее, как пловец, который пытается снять очки для дайвинга.

– С этими темными очками я снова почти такая же, как прежде. Конечно, если не считать того, что после операции я потеряла свой дар.

Алина сделала свою первую паузу, и, как всегда, доктор не проронил ни слова. Если кто-то и овладел искусством слушания, так это доктор Рей. Не в первый раз она задавалась вопросом, не даст ли разговор со стеной тот же эффект. Это точно будет дешевле. Почасовая ставка Рея была в четыре раза выше, чем то, что Алина брала с пациентов за физиотерапию.

– Знаю, вам это покажется смешным. Но я все же расскажу: раньше я могла заглянуть в душу своих пациентов. Я прикасалась к ним и вдруг начинала видеть мир своим внутренним ясным глазом. Увы, это работало только через боль. Сначала мне приходилось ранить себя.

Ее гнев вспыхнул с новой силой, добавив еще одну трещину в защитной стене разума, которой окружен здравомыслящий человек.

Она вскочила на ноги, поддавшись безумному порыву заглушить свой гнев болью. Алина наклонилась, закатала правую штанину выше сапога, почти до колена, затем размахнулась, словно собираясь пнуть воображаемый футбольный мяч. В следующий момент ее голая голень с силой ударилась о хромированный край стеклянного стола. Чтобы не закричать, она прикусила руку, – но жгучая, ослепительная боль от этого не становилась меньше.

– Не вставайте, – со стоном велела она психиатру и заковыляла по персидскому ковру к его креслу. – Пфф. Черт! У меня такое чувство, будто под коленом застрял топор. Раньше, когда я прикасалась к кому-то в таком состоянии, происходило нечто совершенно необъяснимое.

Алина нащупала плечи Рея и сжала их. До операции именно в этот момент начинались видения – лучше слова она не нашла. В одно мгновение она переживала почти вне-телесный опыт, который в волнении описала психиатру не совсем верно. Потому что на самом деле боль активировала не ее собственный «внутренний» глаз. Скорее, она смотрела на мир глазами человека, к которому прикасалась. Но сейчас, в этот момент…

«…ничего», – вертелось у нее на языке, но произнести это слово она не смогла. Горло превратилось в сухую пустыню, язык – в наждачную бумагу. Потому что, даже если все было не так, как до операции, то, что она чувствовала сейчас, не было ничем. Это было не видение, а пугающе реальное ощущение, которому она не находила логического объяснения.

– Кто вы? – спросила она мужчину, нащупывая его руки. Это был определенно не доктор Рей, в чем она была уверена, как и в том, что абсолютно беззащитна перед этим человеком.

11

Александер Цорбах

– Ты?

Алина так резко отпрянула, что закачалась, и я испугался, что она упадет спиной на журнальный столик. Но прежде чем я успел протянуть к ней руку, она уже восстановила равновесие и закричала на меня:

– ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ?!

– Позволь мне объяснить.

– Я звоню в полицию. – Она вытащила телефон из кармана. Все тот же старый аппарат с голосовым управлением.

– Не делай этого, – попросил я ее. – Я просто хочу поговорить с тобой.

– А я с тобой – нет. Ты с ума сошел, что ли? Подожди… – Она замерла. – Ты ведь должен быть в тюрьме?

– Послезавтра.

– Ну, теперь это произойдет гораздо раньше, – пригрозила она.

На первый взгляд могло показаться, что она смотрит прямо на меня сквозь свои темные очки. Эта огромная штука не могла скрыть, что за последние годы Алина почти не изменилась. На самом деле в свои тридцать она выглядела даже моложе и привлекательнее, чем в моих воспоминаниях, – возможно, из-за ярко-рыжих волос. Похоже, Алина все еще каждый день надевала новый парик, соответствующий ее настроению. Сегодня она выбрала бунтарский вариант в стиле Пеппи Длинныйчулок. Рыжий цвет косичек сочетался с оттенком помады на ее полных, дрожащих от ярости губах.

– Где доктор Рей?

– Застрял в лифте.

– Ты выкрутил?.. – Она покачала головой и вскинула руку. – Плевать. Я даже не хочу знать, как ты вывел из строя лифт. Ты явно сошел с ума.

– Пожалуйста, я просто хочу поговорить с тобой.

– И ради этого ты вламываешься в кабинет моего психиатра?

Что, впрочем, было не так уж сложно – для элитной новостройки на надежных дверях здесь явно сэкономили. Моего старого набора отмычек оказалось вполне достаточно и для подвала с распределительным щитком, и для входной двери. Сигнализация Рея не была активирована, хотя, наверное, в частной психиатрической практике и брать особо нечего; возможно, в офисе аукционного агентства по продаже недвижимости этажом ниже ситуация была иная.

– Это незаконное проникновение, нарушение свободы… – Алина прервала перечисление моих преступлений. – Подожди, а как ты вообще меня здесь нашел?

Я предложил Алине покинуть здание (согласно правилам, после активации аварийного вызова в лифте техник должен прибыть не позднее чем через тридцать минут), но она наотрез отказалась сдвинуться с места, так что мы остались там же.

– Одна твоя коллега дала мне твой новый адрес. Я позвонил в дверь и полночи ждал тебя, но ты так и не вернулась домой. Тогда я покопался в твоем почтовом ящике и наткнулся на счет от твоего психиатра. Ты всегда ходила к нему по средам и пятницам. Всегда в одно и то же время. Я надеялся, ты будешь придерживаться этого графика.

Счет от Рея был случайной находкой среди остального хлама. Дряхлый, проржавевший почтовый ящик в грязном подъезде берлинского многоквартирного дома буквально по швам трещал от рекламных буклетов и листовок. Я просто открыл еле державшуюся на петлях крышку, не особо надеясь найти хоть какую-то подсказку о местонахождении Алины. Кто вообще будет писать слепой? Но счета, конечно, рассылались автоматически.

– В моем почтовом ящике? – Она с горечью рассмеялась. – Ладно, тогда сталкинг и нарушение тайны переписки, или как там это называется, тоже в списке. Я в любом случае вызываю копов.

Я задумался, стоит ли рискнуть и подойти ближе, дотронуться до нее, но не стал – на всякий случай.

– Пожалуйста, выслушай меня! Я пытался связаться с тобой через Джона.

Но ее лучший друг ясно дал мне понять, что Алина больше не хотела иметь со мной ничего общего. Она считала меня «магнитом для боли», как сама выразилась. Каждый раз, когда наши пути пересекались, она оказывалась на шаг ближе к смерти, – и, учитывая все, что мы пережили вместе, с этим трудно было спорить. Поэтому я на какое-то время оставил ее в покое, потерял из вида. А когда попытался связаться с ней перед тем, как сесть в тюрьму, ее уже не было ни по одному из моих контактных адресов. Только Джон однажды ответил на звонок – он тогда был в аэропорту Лос-Анджелеса.

– Он сказал мне, что ты вернулась в США вместе с ним.

Алина застонала.

– А когда ты понял, что Джон соврал, тебе не пришло в голову, что у меня, возможно, была веская причина вычеркнуть тебя из своей жизни навсегда?

– Речь не обо мне. А о жизни девочки, которая пропала.

– Ты издеваешься? – Алина задрала толстовку. Ее пупок был рассечен рваным шрамом длиной около десяти сантиметров. – Это с прошлого раза, когда мы спасли девочку. И это – лишь внешнее напоминание о нашем с тобой знакомстве. – Она вытерла нос рукавом, как маленький ребенок, у которого сопли.

«Или как женщина, которая плачет».

– Я понимаю твою злость, Алина, – сказал я как можно более сочувственно. – Но пожалуйста, не вини меня за то, что сделал с тобой кто-то другой.

«Или с нами».

Она кивнула и заговорила чуть спокойнее, хотя все еще была очень взволнована.

– Я и не виню. Просто больше не хочу снова оказаться втянутой в твой водоворот, Алекс. Мы оба… – Она, казалось, подбирала нужные слова. Потом начала фразу заново и указала на глаза, которые скрывала за очками: – До встречи с тобой я была инвалидом, но у меня была полноценная жизнь.

– Я знаю.

Алина была из тех, кого журналисты любят называть «слепыми, живущими на полную катушку». Дочь строительного подрядчика, она выросла в Калифорнии, где в три года наполнила литровую банку водой в сарае семьи. К сожалению, в банке оказался карбид кальция. Взрыв стоил девочке зрения, но это не помешало ей в восемь лет добиться права быть школьным регулировщиком на пешеходном переходе и помогать детям переходить дорогу. Ранее она успешно оспорила решение властей отправить ее в специальную школу. Алина просто отказывалась мириться с тем, что в чем-то уступает своим зрячим друзьям.

В семнадцать ее задержала полиция – за то, что она подвозила домой пьяных подруг. На машине! Она ехала по ночному городку, ориентируясь на отраженные звуки, – с опущенными стеклами, полагаясь только на слух. Затем последовало третье место в соревнованиях по виндсерфингу среди двухсот зрячих, путешествие по Азии, где она освоила массаж шиацу, а потом и прошла обучение на физиотерапевта.

Людям, которые ее плохо знали, казалось странным, что Алина уделяет столько внимания внешнему виду, но она делала это по той же причине, по которой отказалась от белой трости. Она хотела выделяться как человек, а не как инвалид. И не собиралась упрощать или усложнять себе жизнь только потому, что в детстве с ней произошел несчастный случай. Поэтому она носила облегающую одежду (например, сейчас – бордовые бархатные брюки), красилась и не скрывала татуировки.

– Но потом мы встретились, и моя жизнь внезапно превратилась в сплошной страх, ужас и насилие.

Я кивнул и напомнил себе, что она этого не видит. По крайней мере, пока она в очках. О том, что она перенесла операцию на глазах, я узнал всего несколько минут назад, и это тронуло меня так же сильно, как и ее знакомый запах, который я так давно не чувствовал. Хотя она явно была недовольна результатом операции, мысль о том, что она может что-то видеть – и однажды составить обо мне представление, – одновременно волновала и пугала меня.

– Я просто не хочу снова оказаться затянутой в твой водоворот. Никогда.

– О'кей, понимаю, – честно сказал я. – Просто послушай меня минуту, ответь на пару вопросов, а потом я уйду из твоей жизни, ладно? Господи, меня даже посадят, ты ничем не рискуешь.

Она отвернулась от меня.

– Не лги мне! Пропавшая девочка, кем бы она ни была, – всего лишь предлог. В действительности дело не в ней, а в тебе.

– Ты ошибаешься, – слабо возразил я, потому что Алина на самом деле попала в больное место.

Мне было стыдно признаться в этом даже себе, но в какой-то степени Фелина действительно была лишь средством. Предлогом, который оправдывал крайние меры, чтобы снова связаться с Алиной. Я просто хотел увидеть ее хотя бы еще раз – прежде чем отправлюсь за решетку. И все же девочка была мне не безразлична. Дети вообще никогда не бывают безразличны.

– Ее зовут Фелина, – сказал я Алине. – Твоя бывшая пациентка из клиники Фридберг.

Она снова повернулась ко мне лицом, и на мгновение показалось, что она через свои очки пристально смотрит на меня.

– Фелина Ягов?

– Она самая.

– Ее похитили? – Ее голос звучал так, как я себя чувствовал, когда она рассказывала об операции на глазах. Потрясенно. Ошеломленно.

– Ты ничего не знаешь о случившемся с ней? – удивленно спросил я. Ведь сенсационные репортажи были в самом разгаре. Раньше Алина слушала свежие новости через новостное приложение. – Разве тебя не допрашивала полиция?

Она покачала головой.

– Я была на реабилитации, – коротко ответила Алина. Казалось, она была шокирована.

– Из-за операции?

Алина снова вскинула руку. Два серебряных браслета звякнули друг о друга.

– Пожалуйста, я не хочу об этом говорить.

Новость, казалось, отняла у нее последние силы. Алина снова села на диван и медленно покачала головой.

– Сколько времени она уже числится пропавшей?

– Три недели назад, как обычно, в 7:15 утра Фелина отправилась на велосипеде к станции городской электрички Николасзе. Это всего в пяти минутах от станции Груневальд, откуда она продолжила путь в гимназию. Но до школы так и не добралась. Предположительно, она даже не села в электричку – ее велосипед нашли в Николасзе, в подземном переходе недалеко от станции. С тех пор – ни признаков жизни, ни свидетелей, ни требований выкупа.

Алина нервно провела пальцами по губам.

– Ты хорошо ее помнишь?

– Да, потому что она была особенной. Умной, жизнерадостной. Во время сеансов терапии мы оживленно беседовали. Она рассказала мне, что мечтает стать музыкантом, но это было непросто, потому что у нее очень строгий и старомодный отец. Ей не разрешалось иметь ни мобильный телефон, ни компьютер – только для учебы, – ни даже радио, чтобы черпать вдохновение из современных песен. Мне было ее искренне жаль.

Алина закашлялась, и я налил ей воды из графина, который психиатр предусмотрительно поставил рядом с коробкой салфеток.

– Сама мысль, что она не может, как ее сверстники, слушать любимую музыку – ни по стримингу, ни по радио, – меня ужасно огорчала, поэтому по окончании нашей терапии я подарила ей свой МРЗ-плеер.

– Погоди-ка, – перебил я. – МРЗ-плеер?

– Да. Рекламный сувенир. На самом деле он довольно крутой – выглядит как часы и носится на запястье. У него почти нет функций, а те, что есть, частично не работают, потому что дешевый сенсорный экран весь поцарапан. Но Фелина могла слушать через него музыку, если находила где-то Wi-Fi. Дома, разумеется, его не было. Так что эти «часы» были идеальным прикрытием – отец не должен был узнать, что у нее есть такая дьявольская штуковина.

У меня отвисла челюсть. Охваченный одновременно волнением и страхом, я спросил:

– Ты вообще понимаешь, что мне только что сказала?

12

Фелина

– «У нас были взлеты и падения…»