Плейлист

Себастьян Фитцек

Плейлист

Серия «Зарубежный детектив»

SEBASTIAN

FITZEK

PLAYLIST

roman

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

Все песни из плейлиста Фелины, упомянутые в книге, существуют на самом деле. Они были написаны специально для этого триллера. История вдохновила музыкантов, а их композиции и тексты песен, в свою очередь, оказали значительное влияние на развитие сюжета книги.

Бену (клавишные), Йоргу (бас) и Жаку (гитара), с которыми мы когда-то давно разделяли одну мечту, но которых, увы, в какой-то момент настигла реальность.

Нам бы срочно увидеться снова. Репетиция группы?

1

Ровно в 18:42, спустя три недели два дня и девять часов после того, как его дочь бесследно исчезла по дороге в школу, раздался двойной звонок в дверь, и Томас Ягов узнал, что человеческий ужас безграничен. Судьба не щадит, даже когда человек думает, что достиг предела своих возможностей.

– Кто там? – спросил он в пустоту безлюдного палисадника.

Они три года жили в Николаеве[1], в слишком дорогом для них районе, правда, в маленьком бунгало, где едва помещалась семья из трех человек. Серое здание с плоской крышей немного застенчиво стояло на краю луга среди величественных вилл и наверняка было бы снесено богатыми покупателями, чтобы освободить место для роскошного новостроя, соответствующего уровню поселка. Поначалу, когда Томас все еще надеялся стать директором частной гимназии в Груневальде[2], где он преподавал географию и физику, они тоже мечтали об этом. Но затем на должность нашелся другой претендент, и с тех пор доходы Томаса не росли. Их совместных с женой Эмилией, которая работала медсестрой, доходов хватало только на погашение кредита и оплату коммунальных услуг, если они хотели, чтобы в начале месяца оставалось еще достаточно денег на все прочее. На самую же большую статью расходов семейного бюджета претендовала пятнадцатилетняя Фелина. Траты только на ее одежду, обувь и спортивный инвентарь удваивались с каждым годом. Пока в одночасье не упали до нуля.

«Пока ее не похитили», – подумал Томас, все еще цепляясь за мысль о том, что когда-нибудь ему позвонят с требованием выкупа. Но он понимал, насколько это маловероятно. С семейства Ягов нечего было взять. Ни наследства, ни сбережений. Это было видно даже со стороны.

Истинное финансовое состояние человека понятно по его саду, обычно говорила его мать, и если она не ошибалась, то семейство Ягов смело можно было отнести к нищебродам. В отличие от соседей они не могли регулярно нанимать ландшафтных дизайнеров, чтобы те превращали их сад в настоящее произведение искусства. Живая изгородь и самшиты Хойсснеров через дорогу выглядели так, будто их отпечатали на 3D-принтере, а у Ягов осенней листвой было завалено все – и газон, и дорожка до самой входной двери, которую только что открыл Томас.

Крупные липовые листья нападали на коврик перед бунгало, и Томас сначала не заметил кирпич. Лишь когда шагнул в гнетущую морось дождя – типичную берлинскую октябрьскую погоду, словно созданную для самоубийств, – он ударился ногой о красное, размером с книгу, препятствие.

Посторонний предмет удивил Томаса. Он наклонился и заметил приклеенную сверху записку. Скотч плохо держался на пористой поверхности кирпича. Еще один порыв ветра – и бумажку унесло бы прочь. И тогда он, возможно, так и не прочел это послание. Написано от руки, по почерку – девочкой, совсем юной:

«Я снова здесь, папа».

2

Томас застыл, стоя на коленях перед кирпичом. Пальцы дрожали, по телу прокатилась волна жара – словно он не просто вышел на улицу, а оказался перед раскаленным обогревателем.

«Что это значит?»

Он огляделся, не вставая. Вокруг никого. Но это могла быть всего лишь жестокая шутка с дверным звонком – одного из соседских детей, которых сначала традиционные СМИ, а затем и социальные сети развлекали ужасными подробностями похищения Фелины.

Дрожащими руками Томас оторвал записку, кирпич качнулся. Он перевернул его и обнаружил второе послание, еще более загадочное, чем первое.

Оно состояло из предмета – маленького ключа, напоминавшего ему ключик от чемодана Эмилии. Он тоже был прикреплен небольшим кусочком скотча. И практически выпал Томасу в руки, когда тот поднял кирпич.

«Что происходит?»

Томас, все еще стоя на коленях, повернулся к входной двери, которую ветер распахнул настежь, и подумал, не позвать ли Эмилию. Его жена только что приняла вечерний валиум, за которым, как это часто бывало, следовала еще одна таблетка, где-то около полуночи; если повезет, ей удастся заснуть на несколько минут после двух часов ночи, прежде чем тревожные мысли о Фелине снова разбудят ее и запустят очередной день мучительной неопределенности.

Томас решил пока разобраться с этим посланием самостоятельно. Он был уверен, что обнаружит за садовой калиткой хихикающих младшеклассников, которые убегут, если он потребует объяснений.

Садовая дорожка шла с небольшим уклоном. Высокие вечнозеленые кустарники закрывали ему вид на тротуар. Обычно старая деревянная калитка была закрыта, но сейчас она скрипела на петлях, раскачиваемая ветром. С хрустом в суставах Томас выпрямился и тут заметил стрелки.

Всего три, каждая примерно 10 сантиметров длиной. Одна из них уже почти полностью скрылась под опавшими листьями. Стрелки были выведены красным мелом на плитах из мытого бетона и указывали на садовую калитку.

«Куда они ведут?»

Первоначальное возбуждение исчезло – теперь холод и сырость пробирались сквозь тонкую одежду Томаса, пока он шел по стрелкам. Он был бы не прочь изо дня в день носить одни и те же брюки чинос и поло с длинными рукавами, как в день исчезновения Фелины. Томасу стоило невероятных усилий следить за своим внешним видом, в то время как все это утратило для него всякое значение. Но он не мог позволить себе выглядеть неухоженным, с темными вьющимися волосами, торчащими во все стороны. Особенно когда общество разглядывало его под лупой, которую СМИ держали перед глазами своей жаждущей сенсаций аудитории. Если бы он «опустился» – это тут же обернули бы против него. Правда, как и если бы он расхаживал словно модель для рекламы темных костюмов, поэтому, выходя из дома, он выбирал максимально простую, но аккуратную одежду. Синяя рубашка, черные джинсы.

День за днем.

С момента похищения Фелины.

Если это было похищением.

На что очень хотелось надеяться.

Томас открыл садовую калитку и ступил на пустынный тротуар. На ногах у него были тапочки, которые он надел, когда в дверь неожиданно позвонили. Носки впитывали влагу, просачивающуюся сквозь войлочные подошвы. Словно простуженный, он чувствовал жар, что, возможно, было связано с той сюрреалистической ситуацией, в которую он буквально вляпался. И чуть не упал, поскользнувшись на упавшей каштановой скорлупе.

Мощеная улица была достаточно широкой, чтобы машины могли спокойно парковаться по обеим сторонам, но домовладельцы договорились оставлять автомобили только на одной стороне – той, что находилась напротив их бунгало. Даже без этой неофициальной договоренности Томас заметил бы фургон, стоявший вопреки соседскому этикету примерно в двух метрах от его дома, на «неправильной» стороне.

Серый он или белый – из-за сильного слоя грязи определить было невозможно. Его задняя распашная дверь напоминала садовую калитку бунгало: она была не заперта, а лишь прикрыта.

Щель была совсем узкой, но такая же очевидная, как отсутствие номерного знака.

– Эй? Кто здесь? – снова крикнул Томас, понимая, что это абсолютно бессмысленно. Как будто тот, кто зачем-то потрудился устроить это странное представление, вдруг выйдет из-за дерева и представится.

Томас подбежал к фургону и сначала обошел его. Затем заглянул в кабину. За рулем никого не было. Он быстро распахнул заднюю дверь фургона, заслоняя голову левым локтем, – на случай, если кто-то набросится на него и начнет избивать.

Но ранили его не кулаки и не оружие. Одно-единственное слово поразило его и выбило из колеи, словно земля ушла у него из-под ног:

– Папа?

3

Он не мог в это поверить. Боялся, что ему мерещится. Но это действительно был голос его дочери. И фигурка, съежившаяся в темноте в правом дальнем углу фургона, напоминала Фелину. Стройная, нормального для своего возраста роста – 165 сантиметров, волосы до плеч, которые падали девушке на лицо.

– Фелина?

– Папа?

«О, Боже!»

– Фелина, это ты?

Какое-то время они говорили, от волнения не понимая друг друга. И хотя Томас уже точно знал, что перед ним дочь, он не мог поверить своим глазам. Он чувствовал себя словно во сне или бреду.

«Пожалуйста, только не дай мне проснуться. Пожалуйста, позволь мне обнять Фелину!» – думал он, забираясь в салон.

Света внутри не было, фургон был припаркован точно между двумя уличными фонарями; лишь остатки и без того тусклого освещения проникали в салон, где пахло пылью, инструментами и застоявшимся потом.

Томас повредил колено, забираясь в фургон, но эта боль была ничто по сравнению с чувством счастья, когда он заключил дочь в объятия.

Пятнадцатилетняя девушка, которая, несмотря на страх и отчаяние, все еще пахла его дочерью. Все еще ощущалась его ребенком, даже сквозь грубую ткань рубашки, в которую была одета. Ее очертания все больше соответствовали ее голосу, по которому он так долго скучал и которого – в глубине души – боялся больше никогда не услышать. Фелина!

– Папа, пожалуйста, отвяжи меня.

Он крепко прижимал к себе любимого ребенка, дышал с ней в унисон и был так поглощен этим моментом, что ему понадобилось время, чтобы понять смысл ее слов.

– Отвязать?

Только сейчас он понял, почему она обнимала его одной рукой. Ее правая рука была направлена вверх и зафиксирована. Он услышал металлический лязг, когда она пошевелила ею.

Наручники.

Судя по всему, она была прикована цепью к металлической балке под потолком фургона. Она висела на небольшой, но прочной трубе.

«Наручники?»

Внезапно Томас понял, для чего ему нужен ключ, найденный под кирпичом. Он сунул его в маленький кармашек для часов, который исключительно из эстетических соображений украшает передний карман почти любых джинсов. И ключ действительно подошел, когда спустя, казалось, целую вечность он вытащил его онемевшими пальцами и вставил в замок наручников.

– Пожалуйста, поторопись, папа! Мне так страшно!

– Все будет хорошо, мое сокровище. Все будет хорошо.

В тот момент, когда он собирался повернуть ключ, заиграла меланхоличная песня. Его сердце чуть было не выскочило из груди, и от неожиданности Томас выронил ключ.

– О нет, прости, – пробормотал он, но его слова потонули во всхлипываниях Фелины и в музыке, которая оказалась рингтоном телефона, однако Томас понял это, лишь когда поднял с пола фургона бешено мигающий мобильник.

«Так больно, что после стольких лет от нас ничего не останется», – пел прерывающимся голосом смертельно печальный мужчина.

На дисплее смартфона он прочитал приказ:

«ЛУЧШЕ ОТВЕТЬ, ТОМАС!»

Что происходит? Томас подумал, не проигнорировать ли ему звонок. Он хотел поискать ключ на полу фургона, освободить Фелину и отвести ее обратно туда, где они когда-то были счастливы.

Конечно, все внутри его требовало просто сбросить звонок и оборвать душераздирающую музыку, кроме одного-единственного пронзительного внутреннего голоса, который напоминал ему об очевидном: «Тот, кто прилагает столько усилий – с записками, кирпичами, ключами и рисунками мелом, – не позволит тебе просто так уйти!»

«ЛУЧШЕ ОТВЕТЬ, ТОМАС!»

Поэтому он последовал указанию. И совершил самую большую ошибку в своей жизни, ответив на звонок после того, как певец пропел: «Прощай».

– Алло?

Голос на другом конце провода произнес всего несколько фраз. Слова, которые лишили Томаса сначала дыхания. Потом – разума. В конце концов его душа была отравлена.

– Папа? – спросила Фелина, все еще прикованная к трубе.

Он посмотрел на нее. И был благодарен за то, что в полумраке они не могли взглянуть друг другу в глаза.

– Прости, – прошептал Томас и положил телефон обратно на пол фургона.

– О чем ты? – спросила Фелина. Ее голос был прерывистым, как будто звучал с кассетного магнитофона, чья пленка пролежала десятилетия. – За что простить?

Она говорила громче, но в ее голосе все равно слышалось чудовищное бессилие. Будто она пережила слишком многое и была не в силах терпеть это дальше.

У Томаса разрывалось не только сердце. Разрывался весь его разум. И все же он не мог поступить иначе.

– Прости меня, моя малышка.

Она потянулась к нему свободной рукой, но он знал, что сейчас ей нельзя к нему прикасаться, иначе все будет кончено. Иначе он дрогнет и не сможет быть сильным. А сейчас ему нужна была нечеловеческая сила.

– ЗА ЧТО ТЫ ИЗВИНЯЕШЬСЯ?! – закричала она на него, собрав последние силы человека, который знает, что обречен на смерть.

«А ведь так и есть», – подумал Томас.

Он отвел от Фелины взгляд, развернулся и выбрался из фургона.

– Папа, что ты делаешь? Нет, пожалуйста, не надо! Не оставляй меня одну!

Слезы катились из глаз Томаса – крупнее, чем капли дождя, которые в тот момент с глухим стуком падали на крышу фургона.

– Я люблю тебя, мой ангел, – сказал он и закрыл дверь.

Как только она захлопнулась, мотор фургона завелся, задние фары вспыхнули на мгновение, и машина тронулась с места. Увозя ту, что он любил, оставляя ему лишь боль.

– НЕ БРОСАЙ МЕНЯ ЗДЕСЬ!

Томас едва держался на ногах. На обратном пути он забыл, как дышать, и схватился за ствол каштана, чтобы не упасть. Дорога назад к бунгало стоила ему больше сил, чем марафон.

К счастью, дождь усилился, и ему не пришлось объяснять жене слезы, когда она, встревоженная, встретила его в прихожей.

– Что ты делал снаружи? – спросила Эмилия, внимательно и настороженно глядя на него. Она обводила взглядом его волосы, с которых капала вода, мокрые штаны, домашние тапки, потемневшие от дождя. – Что случилось?

– Ничего, – ответил Томас, отводя взгляд.

Он закрыл дверь, чувствуя, будто навсегда запирается от всего своего счастья.

– Просто курьер, – произнес безжизненным голосом. – Ошибся номером дома.

Лучше звони 9–1–1, 1–1–0,Иначе тебя никто не будет искать.Или прощайся с жизнью —Покойся с миром.MAJAN. «Junkie»[3]

4

Александер Цорбах

Три дня спустя

Порезы на коже тринадцатилетней девочки были сделаны опытной рукой. Запекшаяся кровь выглядела свежей – ей не было и двух дней. Как и кровоподтек размером с кулак и ожог на бедре от потушенной сигареты.

– Теперь вы понимаете, с каким извращенным ублюдком мы имеем дело? – спросил Клаус Альтхоф. Его нижняя губа дрожала от ненависти, но он все же пытался говорить шепотом, хотя в этом не было необходимости: его дочь Антония находилась у себя в комнате и не могла услышать. – Этот псих наверняка получал удовольствие. Вы только посмотрите на это!

Призыв отца был излишним. Я и так не мог отвести взгляд от ужасающих фотографий, на которых были запечатлены травмы Антонии, и корил судьбу. С недавних пор я верил, что все зло человечества происходит от того, что нам не хватает одного ответа. Ответа на вопрос «Зачем я живу?». И я имел в виду не вопрос об универсальном смысле, который философы и ученые обсуждают с зарождения сознания. Мне было бы достаточно индивидуального ответа, касающегося только меня: «Для чего я, Александер Цорбах, тридцати девяти лет, ростом метр восемьдесят пять, весом девяносто два килограмма, вообще нахожусь здесь, на этой земле?»

Служила ли моя жизнь какой-то высшей цели? Или мое существование – бессмысленная прихоть Вселенной? Имело ли вообще смысл то, что, будучи полицейским, я пытался спасать жизни других людей, если в итоге был вынужден застрелить безумную женщину, которая собиралась сбросить похищенного из больницы младенца с автомобильного моста?

Найдется ли когда-нибудь высшая инстанция, которая похвалит меня за то, что я, уйдя из полиции, занялся журналистскими расследованиями и спас ребенка из лап серийного убийцы, которого до сих пор не поймали? Или же то высшее существо, которое устанавливает правила нашего существования, в конце моей жизни лишь посмеется надо мной за то, что, пытаясь спасти чужих людей, я разрушил собственную семью и случайно убил невинного? Ведь, по крайней мере, одно несомненно: если бы я уделял больше внимания своей семье, моя жена была бы жива, а мой тринадцатилетний сын Юлиан не просыпался бы каждую ночь от кошмаров.

– Ваша дочь подверглась насилию в эти выходные? – спросил я, все еще держа в руках полароидные снимки.

– Именно, – подтвердила Кристина Хёпфнер, соседка взволнованного отца, которую я очень уважал.

За последние годы, в течение которых она представляла мои интересы в суде как адвокат по уголовным делам, мы, возможно, и не стали друзьями, но между нами установились доверительные отношения, выходящие за рамки профессиональных. Как это обычно происходит, когда проводишь много времени с человеком, в чьи юридические руки вверяешь свою судьбу.

– Не могли бы вы оказать мне услугу? – недавно спросила меня Кристина. – Речь идет о хорошем знакомом.

Я не мог отказать и решил вникнуть в ее соседские проблемы. Она ведь так много для меня сделала. Поэтому я согласился на сегодняшнюю встречу.

Мы сидели друг напротив друга за старомодным и, вероятно, возмутительно дорогим обеденным столом в стиле кантри, после того как мне позволили немного поговорить с Антонией наедине в ее комнате.

Кристина Хёпфнер даже в свободное время следила за тем, чтобы ее достаток, обеспеченный блестящей адвокатской работой, не бросался в глаза, а вот ее сосед явно не стремился к сдержанности – массивные фирменные часы и рубашка с броским логотипом бренда говорили сами за себя.

– Давно у вашей бывшей жены этот новый мужчина? – спросил я Альтхофа.

– Примерно полгода.

– Вы делите опеку?

– Основной опекун – я. У Астрид Антония бывает через выходные.

Я кивнул.

– А раньше ваша дочь уже возвращалась с подобными травмами?

Клаус неприязненно взглянул на меня.

– Я ведь не осматриваю ее тело после каждого визита, господин Цорбах. Я вообще узнал об этом только потому, что лучшая подруга Антонии обратила мое внимание. Фенья ночевала у нас и увидела травмы. Но да, после выходных у матери Антония всегда вела себя странно. По крайней мере, с тех пор, как появился Норман. А в последние выходные моей бывшей нужно было на курсы повышения квалификации, так что Антония долго оставалась одна с новым другом ее матери.

– Понимаю.

Я отложил полароиды, перевернув их лицевой стороной вниз. Я уже увидел достаточно.

– Кто сделал эти снимки?

– Сара, моя невеста. У нее близкие отношения с Антонией. В принципе, она и с Астрид вполне поладила. После развода два года назад они, конечно, не стали подругами, но иногда даже встречались. Для пэчворк-семьи все складывалось неплохо. Пока не появился этот байкер-хулиган.

– Норман? – повторил я имя, которое он только что назвал.

– Он работает в магазине запчастей для мотоциклов и ездит на каком-то байкерском монстре, – сказал Альтхоф, не оставляя сомнений в том, что считает подобное пролетарское окружение абсолютно недопустимым для своей бывшей жены. – Мы хотим, чтобы вы проследили за Норманом. Кто способен на такое – наверняка замешан и в чем-то еще.

Я взглянул на Кристину, и она без слов дала понять, что пока лучше просто выслушать соседа.

– Мне не нужна условка за причинение телесных повреждений, – сердито заявил Клаус. – Я хочу, чтобы вы нашли на него такое, за что его посадят.

– Понимаю, – повторил я и посмотрел в большие окна. Благодаря парку напротив ничто не заслоняло вид. В кои-то веки светило солнце, лишь изредка скрываясь за облаками. Раньше один только взгляд на такое безмятежно-голубое небо помогал мне хотя бы на миг забыть о своих тревогах. Сегодня же казалось, что мое тело уже не выдержит, если моя темная душа не будет в ладу с мрачной природой.

Отец Антонии снова перевернул полароидные снимки и разложил их передо мной, словно карточки из настольной игры «Найди пару».

– Вы когда-нибудь видели нечто столь извращенное? – спросил он.

Я посмотрел на Кристину. Моя знакомая адвокат, конечно, знала, что вертится у меня на языке. В ответ в моей голове промелькнул следующий монолог:

«Видел ли я когда-нибудь нечто столь ужасное? Дайте-ка подумать, господин Альтхоф. Был один случай более двух лет назад. В то время я еще работал полицейским репортером в одной крупной газете. Однажды ко мне пришла физиотерапевт, которая утверждала, что лечила самого разыскиваемого серийного убийцу Германии. Возможно, вы слышали о так называемом Собирателе глаз, который похищал детей и давал родителям 45 часов 7 минут на поиски, прежде чем убить их и вырезать правый глаз. Женщину звали Алина Грегориев, и сначала ей никто не поверил – ведь она была слепой. Но ее показания действительно вывели нас на след преступника, у которого в тот момент находился одиннадцатилетний Тобиас Траунштайн. Мы спасли мальчика, прежде чем Собиратель глаз успел мучительно задушить его в шахте лифта в Кёпенике. К сожалению, тем временем психопат убил мою бывшую жену, похитил моего сына Юлиана и поставил уже мне ультиматум: найти сына вовремя, иначе он его убьет».

Конечно, я всего этого не сказал. К тому же Кристина Хёпфнер слишком хорошо знала эту историю. Ей приходилось представлять мои интересы во всех судебных процессах, в которые я ввязывался из-за своей охоты на Собирателя глаз.

Поэтому я просто сказал:

– Отвечаю на ваш вопрос, господин Альтхоф. Охотясь за серийным убийцей, я видел задушенных детей с вырванным глазом. Я видел людей, завернутых в пластиковую пленку и удерживаемых в темном подвале на аппаратах ИВЛ, – не чтобы их спасти, а чтобы они не умерли от открытых, гноящихся ран, от которых их плоть разлагалась заживо. Я держал на руках свою убитую бывшую жену и похитил ни в чем не повинного мужчину из операционной, обрекая его на смерть, потому что хотел, чтобы он привел меня к сыну. Так что ответ – да, к сожалению, мне не раз приходилось сталкиваться с подобным ужасом. Настолько часто, что это меня сломало.

Я посмотрел на шокированного Альтхофа. Я видел, как он мысленно взвешивал, кто перед ним: травмированный безумец или опытный эксперт? Если бы он спросил свою соседку, она, вероятно, подтвердила бы и то, и другое.

– Значит… э-э… вы нам поможете? – спросил он спустя минуту молчания, в течение которой мы созерцали друг друга.

Я размышлял, как бы помягче сказать Альтхофу правду, чтобы он не рухнул под ее тяжестью. И пришел к выводу, что легкого пути нет, поэтому спросил прямо:

– Ваша дочь левша?

– Да, – растерянно подтвердил отец.

– Тогда я не возьмусь за это дело.

5

Эти деньги мне очень бы пригодились. Их можно было заработать быстро и без лишних усилий. На гонорар я смог бы привести в порядок свой плавучий дом. Он стоял пришвартованным в укромной бухте, скрытой от глаз с воды, куда можно было добраться только по узкой тропинке через лес Груневальд, и в последние годы служил мне пристанищем. Но три месяца назад лесник обнаружил этот незаконный причал и донес на меня, из-за чего мне пришлось расстаться с когда-то самым любимым уголком на земле.

– Вы что, с ума сошли? – потрясенно спросил Альтхоф. – Какая, черт возьми, разница, какой рукой моя дочь играет в теннис или держит ручку?

– Ну… – Я перевернул снимки так, чтобы отец и Кристина могли их лучше видеть. – Все раны находятся на правой стороне тела.

– И что?

– Порезы, – указал я на соответствующий снимок, – неглубокие, но очень ровные. Кроме того, на внутренней стороне тела их нет.

– А где они тогда? – слишком спокойно поинтересовалась Кристина Хёпфнер. Как эксперт в области уголовного права, она прекрасно понимала, о чем я.

– Там, где не так больно.

– К чему вы клоните? – спросил меня отец.

– К тому, что этот Норман, – я посмотрел Альтхофу в глаза, – скорее всего, не имеет никакого отношения к ранам вашей дочери.

– С чего вы, черт возьми, это взяли?

Я наклонил голову, хрустнул шейными позвонками, но это не помогло мне расслабиться.

– Ну, хотя с моего семинара по судебной медицине прошло много времени, но длинные параллельные порезы в легкодоступных местах… Я также осмотрел запястья вашей дочери – ни следов удержания, ни следов сопротивления. Для меня это классический случай самоповреждений.