Крейден

Роэн хлопает в ладони.

– По команде. Пошли.

Мы встаём напротив. Я опускаю плечи, ставлю ноги так, чтобы чувствовать землю. Дыхание ровное. Руки подняты. Я не такая сильная, как он. Я знаю это. Я знаю, что если он схватит меня по-настоящему, я не вырвусь силой. Значит, я не даю ему схватить.

– Не тяни, – говорит он, медленно делая шаг вперёд. – Давай, покажи, чему тебя там научили.

Я не отвечаю. Первое движение – моё. Я ухожу в сторону и бью в корпус, коротко, быстро, целясь туда, где боль заставляет сбиться дыхание. Кулак встречает плоть. Он даже не отступает. Только напрягается, и его рука уже идёт ко мне.

Он ловит меня за предплечье.

Сжимает.

Слишком крепко.

Я чувствую, как по руке разливается боль, как кожа под пальцами начинает гореть. Он не просто держит. Он давит, показывая всем, кто здесь сильнее.

– Вот так, – говорит он тихо, почти ласково. – Вот так вы ломаетесь.

Я не даю ему увидеть страх. Я подаюсь вперёд, будто сама хочу ближе, и в тот же момент бью коленом в бедро, туда, где мышца реагирует мгновенно. Он ругается, хватка слабеет на долю секунды. Мне хватает этой доли, чтобы вывернуться и уйти из захвата.

Я снова в стойке.

Он уже злится. Я вижу это по его глазам. Его развлечение перестаёт быть весёлым.

– Хорошо, – шипит он. – Тогда по-другому.

Он идёт вперёд тяжело, не играя. Удар рукой – прямой, сверху вниз, рассчитанный на то, чтобы пробить защиту. Я ухожу, но не до конца. Кулак цепляет скулу, и у меня вспыхивает свет. Не боль даже – вспышка, звон в голове. Я глотаю воздух, но не падаю.

– Ой, – говорит он громко. – Не удержалась?

Я вытираю губу большим пальцем. На коже остаётся кровь. Мелочь. Но вокруг сразу оживляются голоса.

– Давай, девка, – кто-то хохочет. – Покажи!

Я чувствую, как злость становится холоднее. Не кипит. Собирается в точку.

Я снова вхожу в дистанцию. Быстро. Слишком быстро для человека, который привык, что женщина отступает. Я бью серией – по рёбрам, по солнечному, по плечу. Не чтобы «победить». Чтобы сделать ему неудобно. Чтобы он начал раздражаться. Чтобы его сила стала грубой.

Он ловит мой последний удар рукой и резко тянет меня на себя.

В этот раз я не успеваю уйти.

Его ладонь впивается в моё запястье, другая рука хватает за плечо, и он вдавливает меня в себя так, что воздух вылетает из груди.

– Всё, наигралась, – шепчет он, и я чувствую его дыхание слишком близко. – Сейчас покажу, как тут бывает.

Я бью лбом в его лицо. Не красиво. Не аккуратно. Так, как бьют, когда надо вырваться.

Он отшатывается, ругается сквозь зубы, но в следующую секунду его кулак уже летит мне в бок. Удар глухой, в тело. Меня складывает, как если бы кто-то выбил опору изнутри. Я делаю шаг назад, второй, и всё равно остаюсь на ногах.

Он видит это – и злится сильнее.

– Сука… – шипит он.

Я поднимаю взгляд. Дыхание тяжёлое. Бок горит. Руки дрожат не от слабости – от того, что я держу себя, чтобы не сорваться.

– Повтори, – говорю я тихо.

Он улыбается.

– Слышали? Она хочет ещё.

Я не знаю, сколько раз мы падаем и поднимаемся. Время распадается на удары, на хватки, на воздух, который всё сложнее брать. Он давит силой. Я отвечаю упорством. Он пытается унизить. Я пытаюсь выжить. И в какой-то момент я понимаю: даже если я проиграю, я не отдам ему это удовольствие – увидеть, что я сломалась.

Тренировка почти заканчивается, когда боль становится фоном, а синяки – неизбежностью. Я чувствую их ещё до того, как увижу. На руках. На ключицах. На рёбрах. Он специально оставляет следы. Чтобы все видели.

Роэн уже собирается дать команду остановиться, когда дверь в дальнем конце площадки открывается.

Сначала звук. Металл о металл. Тяжёлый шаг.

Потом – тишина.

Она падает на место резко, как нож. Люди замолкают не потому, что им сказали. Потому что они узнали, кто вошёл.

Я не оборачиваюсь сразу.

Мне не нужно. В Хардане присутствие власти ощущается кожей. Воздух становится плотнее. Спины выпрямляются. Чужие голоса исчезают так, будто их выдернули из горла.

Это Эрдан.

Я поворачиваюсь медленно, чтобы не показать ни нервов, ни страха. И встречаю взгляд.

Эрдан высокий. Широкий. Не просто сильный – тяжёлый, как стена, которая двигается сама. На нём тёмная одежда, кожа и металл, всё без лишнего. Лицо резкое, грубое, с тем выражением, которое не меняется ни при какой ситуации. У него нет привычки объяснять. Он привык, что мир подстраивается.

Рядом с ним – Слэг.

Слэг другой. Узкий, гибкий, с глазами, которые никогда не стоят на месте. Он улыбается слишком часто и слишком быстро, как человек, который всегда что-то просчитывает. Его улыбка не греет. Она режет.

Я чувствую, как у меня внутри поднимается короткое, злое: проклятье. Только их мне и не хватало.

Я делаю шаг в сторону, собираясь уйти. У меня есть право уйти. Я тренировалась. Я отработала. Я не обязана стоять перед ними.

– Кайра, – голос Эрдана режет воздух. – Стоять.

Я замираю.

Не потому что хочу. Потому что весь Хардан в этот момент замирает вместе со мной. И если я сделаю вид, что не слышала, это станет спектаклем. А Эрдан любит спектакли, где он режиссёр.

Я медленно разворачиваюсь к нему полностью.

– Что? – спрашиваю ровно, не давая голосу дрогнуть.

Эрдан идёт ко мне. Не спеша. С тем спокойствием, которое бывает у хищника, когда добыча уже в пределах прыжка. Слэг остаётся чуть позади, наблюдает, как за интересной сценой.

Эрдан останавливается так близко, что я чувствую его тень на себе.

Его взгляд падает на мои руки.

На синяки.

На запястья, где пальцы того урода оставили следы.

– Этого можно было избежать, – говорит он негромко.

Я поднимаю подбородок.

– Конечно, – отвечаю я, и на губах появляется короткая усмешка. – Если лечь под тебя. Ты это хотел сказать?

Вокруг никто не дышит. Даже Роэн не двигается. Он может быть главным на площадке, но Эрдан – главный в Хардане.

Эрдан смотрит на меня долго. Потом чуть наклоняется ближе.

– Мы оба знаем, что это вопрос времени, – говорит Эрдан тихо, почти без эмоций.

Он не торопится продолжать, давая словам осесть между нами.

– Твоей матери станет хуже.

Его взгляд задерживается на мне – холодный, оценивающий.

– И ты придёшь сама.

Он слегка втягивает воздух, будто взвешивает следующий шаг.

– Поэтому я не беру тебя силой, – продолжает он ровно. – Я жду.

Голос опускается ещё ниже.

– Пока ты приползёшь и попросишь.

Меня обжигает не неожиданность – а правдоподобие.

То, с какой уверенностью он это произносит.

Так говорят не о будущем. Так говорят о решённом.

– Этого не будет, – говорю я.

Эрдан делает ещё шаг. Теперь между нами почти нет воздуха. Я чувствую, как тело напрягается, как руки сами готовы ударить, но я не двигаюсь. Ударить Эрдана – это подписать себе приговор. И Марии тоже.

Он поднимает руку и грубо берёт меня за скулы. Пальцы давят так, что кожа под ними пульсирует. Это не ласка. Это проверка – насколько я выдержу.

– Моё терпение не бесконечное, – говорит он, глядя прямо в глаза. – И твоя гордость мне надоест быстрее, чем ты думаешь.

Я сжимаю челюсти. Не от боли даже – от желания укусить. От желания сделать хоть что-то.

– Убери руки, – говорю я тихо.

Он не убирает.

И в следующую секунду целует меня.

Грубо. Жёстко. Без права на выбор.

Я впиваюсь зубами в собственную нижнюю губу, чтобы не раскрыть рот. Чтобы не дать ему этого. Пытаюсь вывернуться, упираюсь ладонями ему в грудь, но он удерживает моё лицо пальцами, давит сильнее, подчиняет одним движением.

Я чувствую вкус крови. Своей.

Слышу, как вокруг никто не смеет издать звук.

Я дергаюсь ещё раз, сильнее, и Эрдан наконец отрывается – резко, как человек, которому просто надоело.

Он смотрит на меня с холодным удовлетворением.

– Видишь? – произносит он тихо. – Ты всё равно будешь моей. Это вопрос времени.

Я держу взгляд. Грудь ходит тяжело. Внутри всё горит – от унижения, от ярости, от того, что я не могла ударить так, как хотела.

– Ты ошибаешься, – говорю я, и голос получается ровным только потому, что я вцепилась в себя изнутри.

Эрдан усмехается одним уголком губ.

– Посмотрим.

Он разворачивается и уходит, не оглядываясь. Слэг идёт рядом, и когда проходит мимо меня, чуть наклоняется, будто хочет сказать что-то, но вместо этого просто улыбается шире – как человек, который уже знает, чем это закончится, и ему нравится.

Когда они выходят, воздух возвращается не сразу. Люди начинают дышать только через несколько секунд. Шум поднимается медленно, с опаской, как после удара.

Я стою, чувствуя, как саднит губа, как болит лицо там, где были его пальцы. Я не вытираю кровь сразу. Я не даю им увидеть, что я суечусь. Я не даю им увидеть, что мне хочется сорваться.

Роэн смотрит на меня коротко. Не с жалостью. С оценкой.

– Тренировка окончена, – говорит он громко, словно ничего не произошло. – Разошлись.

Люди начинают двигаться. Шептаться. Смотреть на меня украдкой. Кто-то с интересом. Кто-то с завистью. Кто-то с тем самым липким выражением, которое я ненавижу больше всего.

Я не даю себе упасть.

Я ухожу с площадки ровно, хотя тело просит другого. Каждый шаг отзывается в рёбрах тупым жаром, запястья ноют, губа саднит там, где кровь уже подсохла. В Хардане боль – не событие. Боль – фон. И всё же сегодня она тяжелее, чем обычно, потому что в ней чужие пальцы, чужая власть, чужая уверенность, что ты уже проиграла.

Я иду в сторону нижнего сектора, туда, где наш дом прячется среди перекошенных коробок и заколоченных дверей. Ветер цепляет одежду, приносит запах дыма и грязного масла. Люди расходятся с тренировки группами, кто-то смеётся, кто-то обсуждает драку, кто-то бросает мне вслед взгляды, которые хочется выжечь. Я не ускоряюсь. Не оглядываюсь. Я просто держу спину.

Болит почти всё.

И это хорошо.

Потому что через пару часов останется только усталость.

Так всегда. Синяки расплываются, потом уходят, оставляя кожу чистой, как будто ничего и не было. Раны стягиваются быстрее, чем должны. Не мгновенно, не чудом – просто слишком быстро, чтобы это было нормой.

И я научилась все прятать.

Рукава длиннее, чем нужно. Капюшон ниже, чем удобно. Перчатки даже летом. Любая царапина – закрыта. Любой синяк – скрыт под тканью. Потому что если кто-то заметит… начнутся вопросы. Слишком много вопросов. И ни одного ответа, который не станет моей могилой.

Хардан не терпит загадок. Хардан либо ломает их, либо присваивает.

Я почти дохожу до нашего дома, когда сворачиваю в соседний переулок. Туда, где меня ждут не с требованиями, а с открытой дверью.

Дом низкий, тесный, с дверью, которая держится на одном добром намерении. Я стучу коротко – два раза. Потом ещё раз, чуть тише.

Замок щёлкает, дверь приоткрывается, и в проёме появляется женщина.

Лада.

Она почти возраста Марии, может чуть старше, с руками, которые всегда пахнут дымом и травами, и глазами, в которых осталось слишком много человеческого. В Хардане такие глаза редкость. Их обычно выбивают первыми.

Она смотрит на меня – и сразу меняется в лице.

– Кайра… – голос у неё мягкий, но в нём уже тревога. – Я рада тебя видеть, но выглядишь ты… плохо. Что случилось? С Марией?

Я удерживаю дыхание ровным. Не даю себе показать, как рёбра тянут при вдохе.

– С ней пока ничего нового, – отвечаю я тихо. – Она спит. Жар то поднимается, то падает.

Лада раскрывает дверь шире.

– Заходи.

Я захожу, бедность внутри почти такая же, как у нас: маленькая печка, стол, два стула, несколько банок с сушёными травами на полке, ткань вместо нормальной занавески.

Она закрывает дверь за мной и подходит ближе, цепляя взглядом мои руки, мою губу, линию челюсти.

– Тебя опять… – она не договаривает. Не потому что стесняется слова. Потому что слова притягивают беду.

– Тренировка, – отвечаю я коротко.

Лада фыркает без улыбки.

– Вижу.

Она берёт меня за запястье осторожно, словно боится сделать больнее, и я чувствую, как у меня внутри всё напрягается на секунду – привычка. Не давать никому трогать. Не показывать.

Но Лада не враг. Лада никогда не была врагом.

Я мягко высвобождаюсь.

– Мне нужно, чтобы ты помогла, – говорю я сразу, пока не передумала.

Лада замирает.

– С Марией?

– Да. – Я заставляю себя смотреть ей в глаза. – Мне нужно, чтобы ты присмотрела за ней, пока меня не будет.

Лада медленно выдыхает, и в этом выдохе уже всё.

– Кайра… куда ты собралась?

Вот теперь настороженность. Настоящая. Та, которая появляется у людей, когда они понимают: это не просьба «принести воды». Это просьба «подержать мир, пока я уйду в темноту».

Я не отвожу взгляд.

– За лекарством.

Лада моргает.

– В пустоши? – она говорит это тихо, но в голосе сразу поднимается жёсткость. – Одна? Ты сошла с ума?

– Это единственный шанс, – отвечаю я. – И я уже решила.

Лада делает шаг назад, опирается ладонью о стол, будто ей нужно что-то твёрдое под рукой, чтобы не упасть от злости.

– Кайра… – она говорит моё имя так, как говорят, когда ещё надеются остановить. – Ты понимаешь, что там люди? Не только развалины. Не только зверьё. Люди, которые режут за воду. Люди, которые…

– Я знаю, – перебиваю я ровно. – Я уже была там. Не один раз.

Лада смотрит на меня остро.

– И всё равно хочешь идти одна?

Я молчу секунду. Потому что если скажу правду целиком, это прозвучит страшнее, чем надо.

– Я не потащу за собой никого, – говорю я наконец. – Это моя дорога. Моя ответственность.

Лада устало прикрывает глаза, как человек, который слишком много раз спорил с миром и проигрывал.

– Когда ты собралась?

– Завтра. Рано. До того, как город проснётся.

Лада резко открывает глаза.

– А если они… – она кивает в сторону окна, туда, где шумит Хардан. – Если Эрдан будет искать тебя? Если его люди…

Я чувствую, как внутри поднимается холодное раздражение. Не на Ладу. На саму мысль, что моя жизнь теперь измеряется его вниманием.

– Скажешь правду, – отвечаю я. – Скажешь, что я ушла искать лекарство. Нам не запрещено покидать Хардан. Он любит правила только тогда, когда они ему выгодны. Пусть попробует сделать из этого преступление.

Лада смотрит на меня так, словно хочет сказать: он сделает. Но не говорит. Потому что тоже знает.

Тишина висит между нами пару секунд, тяжёлая и знакомая.

Потом Лада выдыхает ещё раз – глубже, медленнее.

– Спорить с тобой… – начинает она и замолкает, подбирает правильное слово.

– Бесполезно, – говорю я вместо неё.

Она качает головой, почти сердито.

– Ты такая же упрямая, как Мария.

Это должно было быть упрёком. Но звучит как признание.

Лада подходит ближе и неожиданно обнимает меня. Крепко. Не ласково – по-настоящему. Так, как обнимают перед тем, как отпустить туда, куда сами не пошли бы.

Я замираю на секунду, потом тоже обнимаю её в ответ. Плечи болят, но я не отстраняюсь.

– Будь осторожна, – шепчет Лада. – И… пожалуйста. Вернись живой.

Я отступаю на полшага и смотрю на неё.

– Я вернусь, – говорю я тихо. – Мне нельзя иначе.

Лада кивает. Её взгляд задерживается на мне дольше, чем нужно.

– Я буду с Марией, – говорит она. – Всегда. Пока ты не вернёшься.

– Не переживай за неё. Я присмотрю.

– Спасибо.

Это слово редко звучит в Хардане. Оно слишком мягкое. Но я говорю его всё равно.

Я выхожу на улицу, и холодный воздух сразу ударяет в лицо. Переулок кажется уже. Темнее. Город гудит где-то далеко, и этот гул напоминает: время идёт, даже когда ты не готова.

Я возвращаюсь домой.

Дверь скрипит, когда я вхожу. Внутри – тишина и дыхание Марии. Она спит, тяжело, неровно, но спит. Лицо влажное от пота, волосы прилипли к вискам. Я подхожу ближе и сажусь рядом, не касаясь сразу – просто смотрю, как поднимается и опускается её грудь.

Я слушаю её дыхание и чувствую, как внутри поднимается страх.

– Я найду его, – шепчу я почти беззвучно, чтобы не разбудить. – Любой ценой.

Слова оседают внутри, как клятва.

Глава 5

Крейден

Я выхожу из базы уже в оружии. Как всегда. Пояс стягивает талию привычным давлением, ремни ложатся на плечи ровно, меч цепляет бедро тяжестью, которая давно стала частью походки. Без этого я чувствую себя голым. И дело не в страхе – дело в памяти. В этом мире достаточно одной секунды, чтобы она стала последней.

Вечерняя Арея не похожа на отдых. Здесь нет мягкости. Здесь режим. Свет в фонарях экономный, тусклый, ровный – чтобы хватало видеть дорогу и не тратить лишнее. Патрули меняются на перекрёстках, люди таскают ящики со склада, перекатывают бочки с водой, несут сетки с овощами из теплиц. Город не выключается. Он просто переходит на другой темп.

И я вместе с ним.

Я иду по главной дорожке, не ускоряясь и не замедляясь. Внутри держится напряжение, которое не уходит от слова «отдых». Отдых – это момент, когда перестаёшь слушать. А если перестаёшь слушать, кто-то умирает. Не обязательно ты. Это хуже.

Бар «Старый отсек» стоит ближе к нижней линии базы, там, где раньше был тех-блок. Металл и бетон, тяжёлая дверь, ручка отполирована ладонями. Над входом старая табличка, пережившая больше людей, чем весь этот город. Внутри всегда тепло. Не уютно – тепло. Здесь держат огонь так же, как держат порядок: чтобы не погас.

Я толкаю дверь плечом.

Запах бьёт сразу – дым, пиво, настойка, пот, железо. Гул голосов плотный, вязкий. Здесь не смеются ради веселья. Сюда приходят снять с себя войну. Хотя бы на час.

За стойкой Лют. Широкий, тяжёлый, руки как из цельного дерева. Фартук давно потерял цвет. Он наливает, не задавая вопросов. Здесь не платят деньгами – их нет. Здесь платят жетонами, пайками, деталями, услугами. Иногда просто тем, что сегодня ты не стал проблемой.

Я вижу свой стол сразу.

Они уже там.

Крис сидит боком, так, чтобы видеть зал. Макс – спиной к стене, как всегда. Грей ближе к краю, но так, чтобы никто не задел его случайно. Демарис развалился свободнее остальных, но рука лежит возле ножа – этого достаточно, чтобы понять его состояние. Аксейд напряжён даже сидя. Взгляд не задерживается нигде. Он держит весь зал сразу.

Я подхожу, кладу ладонь на край стола и сажусь.

Крис оживает мгновенно.

– О, наш лидер пришёл.

Я поднимаю на него взгляд.

– Не называй меня так.

Крис не отводит глаза. Его уважение не в поклоне. Его уважение – в честности.

– Но это правда, – говорит он спокойно. – Если бы не ты… после смерти Марка здесь начался бы бардак. Люди перегрызлись бы. Каждый решил бы, что ему можно больше остальных.

Он говорит без дерзости. Я слышу в его голосе не лесть, а опыт.

Я сжимаю челюсть и смотрю на стол.

– Мы все многое делаем для этого места.

Крис не отступает.

– Но порядок держишь ты.

Эти слова не громкие. Они тяжёлые. Потому что правдивые. А правда в таких вещах не облегчает – она нагружает.

Я перевожу взгляд на двоих рядом.

– Так же, как и Аксейд. И Демарис.

Аксейд сидит прямо, пальцы сцеплены. Лицо спокойное, взгляд пустой. Он слушает зал, дверь, шаги, дыхание.

– Я бы никогда не стал лидером, – говорит он ровно.

Коротко. Без оправданий.

Я вижу напряжение в его шее, в плечах. Он не расслаблен ни на миг. И я понимаю, почему он это сказал. Не потому что слаб. Потому что он живёт в шуме, который не замолкает. Лидер должен выдерживать людей головой. Аксейд и так выдерживает слишком много.

Я наклоняюсь чуть ближе.

– Однажды ты возьмёшь это под контроль, – говорю тихо. – Не мир. Себя. И тогда сможешь всё, что захочешь.

Он не отвечает. Просто смотрит в сторону стойки. Его молчание – не отказ. Его молчание – защита.

Демарис перекатывает нож между пальцами, проверяя баланс. Делает глоток пива.

– Нам есть за что держаться, – говорит он спокойно.

Я смотрю на него.

Улыбка у него резкая, привычная, без лёгкости.

– Если мы не будем держаться, – продолжает он, – этот мир так и останется местом, где сильный жрёт слабого. А я не хочу дожить до конца и понять, что мы просто выживали и ничего не построили.

В пустошах слишком много крови, чтобы верить в это без злости. Я слышу её в его голосе.

– Он станет лучше только тогда, – говорю я, – когда люди начнут думать так же. А не резать друг друга за власть и ресурсы.

Аксейд подаёт голос, не двигаясь.

– Этого не будет. Никогда.

Я смотрю на него.

– Катастрофа всё показала, – добавляет он. – Мир уничтожила не болезнь. Мир уничтожили люди. И они не изменились. Просто нашли новые причины.

За столом тише.

Крис больше не улыбается. Макс держит кружку, но не пьёт. Грей слушает, даже не притворяясь, что смотрит по сторонам.

Макс говорит осторожно:

– Вы… никогда не рассказывали, что с вами делали здесь. В Секторе А.

Фраза ложится тяжело.

Демарис останавливает нож и поворачивает голову.

– Там нечего вспоминать, – говорит он жёстко. – И нечего превращать это в разговоры за пивом.

Макс не спорит.

– Я не из любопытства. Благодаря тому, что было, у нас есть то, что спасает людей. И у нас есть вы. Те, кто держит город.

Грей добавляет негромко:

– Без вас мы бы не вытянули.

Я смотрю на него.

– Крейден – сила и сталь этого места, – продолжает он. – Аксейд – его слух. Демарис – точность. Без вас у нас почти не было бы шансов.

Тишина становится плотной. Я не люблю такие моменты. Слишком много смысла. А смысл – это ответственность.

Я откидываюсь на спинку стула.

– Вы позвали меня отдыхать, – говорю ровно, – а устроили разговоры, после которых хочется снова идти в рейд и кому-нибудь врезать.

Крис фыркает.

– Извини. Мы просто…

– Живые, – заканчивает Макс.

Грей кивает.

Нора появляется у стола без спешки. Прямая спина, уверенные шаги. Она знает, что может себе позволить. Мы давно спим. Часто. Без разговоров и без обещаний. Я не даю ей ничего, кроме тела и редкого внимания. Она делает вид, что её это устраивает. Делает это хорошо – пока.

Она ставит передо мной кружку, чуть наклоняясь ближе, чем нужно. Запах пива смешивается с её кожей.

– Давно тебя тут не было, Крейден, – говорит она игриво, с той интонацией, которую не перепутаешь. Она рада меня видеть. И не считает нужным это скрывать.

– Работа не отпускает, – отвечаю спокойно.

Я смотрю на неё дольше, чем на кружку. Нора не сдаётся. Я вижу это. Она всегда делает шаг дальше, чем позволено, и ровно настолько аккуратно, чтобы нельзя было упрекнуть. Коварная. Умная. Такие думают, что смогут выжать больше, если подождать.

Её губы трогает улыбка. Не кокетливая – понимающая.

– Мог бы всё равно заглядывать чаще.

За столом раздаётся короткий смешок. Не насмешка – просто жизнь, просто вечер.

Нора выпрямляется, забирая поднос. Спина прямая, шаг уверенный – она не позволит себе выглядеть задетой.

– Не пропадай, – бросает она уже на ходу.

Я не отвечаю. И она это принимает.

Нора уходит, растворяясь в шуме бара. Я делаю глоток и ставлю кружку обратно на стол.

Крис первым отодвигает стул.

– Ладно, – говорит он, хлопая ладонями. – Хватит умных разговоров. Кто идёт кидать кости?

– Ты опять мухлевать будешь, – бурчит Макс, но уже поднимается.

– Если выигрываю – это стратегия, – усмехается Крис.

Грей встаёт последним, бросает на меня короткий взгляд – вопросительный, но без слов.

– Мы рядом, – говорит он просто.

Я киваю.

Они уходят к дальнему столу, где уже стучат кружки и кто-то ругается из-за проигрыша. Шум смещается, разговоры накладываются друг на друга. Бар живёт.

За нашим столом остаёмся мы трое.

Аксейд сидит неподвижно, пальцы сцеплены, взгляд направлен не на нас и не в зал – куда-то глубже. Он слушает. Всегда.

– Как долго, – говорит он наконец, – у нас ещё будет такая спокойная жизнь?

Я перевожу взгляд на него.

– Уже давно тихо, – отвечаю. – Люди начинают учиться жить по-новому. Без истерик. Без постоянной резни.

Аксейд медленно качает головой.

– Ты же знаешь, что в других местах до сих пор ад. Хардан. Фьор. Кланы. Рабство. Жестокость – норма. Там не учатся. Там выживают.

– Мы все вышли из одного ада, – говорю я. – Просто выбрали разные двери.

Я опираюсь предплечьями о стол, чувствую холод дерева под кожей.

– И это нас не касается. Главное – Арея держится. И будет держаться.

Аксейд смотрит прямо на меня.

– Коснётся, – говорит он спокойно. – Когда они придут к нашим воротам.