Крейден

— Кайра, — звучит голос Роэна. — В пару.

Делаю шаг вперёд и уже знаю, что это не будет «честно». В Хардане честно — значит ты умираешь одинаково быстро, как все.

— С ним, — кивает Роэн, и на меня выходит мужчина.

Он шире меня почти вдвое, не самый высокий, но тяжёлый, шея толстая, кулаки как камни, на губе свежая трещина, в глазах самодовольство.

— Ну привет, — говорит он, ухмыляясь. — Думал, тебя сегодня не будет. Мать держит на цепи?

Внутри у меня поднимается горячая волна, и я заставляю себя не дать ей выйти наружу. Гнев — это сила, но гнев без контроля — это ошибка.

— Держись ближе, — бросаю я. — Чтобы не промахнуться.

Он смеётся громко, чтобы услышали все.

— Слышали? Она зубастая.

Кто-то рядом подхватывает смех, и я чувствую, как взгляды липнут к спине. Не как интерес. Как ожидание зрелища.

Роэн хлопает в ладони.

— По команде. Пошли.

Мы встаём друг напротив друга, плечи опускаются, ноги ставятся так, чтобы хорошо чувствовать землю под собой, дыхание выравнивается, руки поднимаются в защиту. Я не такая сильная, как он, и прекрасно это понимаю, если он схватит по-настоящему, силой не вырваться, значит, остаётся не дать ему схватить меня.

— Не тяни, — говорит он, медленно делая шаг вперёд. — Давай, покажи, чему тебя там научили.

Не отвечаю, первое движение за мной, ухожу в сторону и бью в корпус коротко и быстро, целясь туда, где боль сбивает дыхание. Кулак встречает плоть, он не отступает, только напрягается, и его рука уже идёт ко мне.

Он ловит меня за предплечье.

Сжимает.

Слишком крепко.

Чувствую, как по руке разливается боль, как кожа под пальцами начинает гореть. Он не просто держит. Он давит, показывая всем, кто здесь сильнее.

— Вот так, — говорит он почти ласково. — Вот так вы ломаетесь.

Не даю ему увидеть страх, подаюсь вперёд, будто сама хочу сократить расстояние, и в тот же момент бью коленом в бедро, туда, где мышца реагирует мгновенно. Он ругается, хватка слабеет на долю секунды, и этого хватает, чтобы вывернуться и выйти из захвата.

Снова в стойке, он уже злится, это читается по его глазам, и его развлечение перестаёт быть весёлым.

— Хорошо, — шипит он. — Тогда по-другому.

Он идёт вперёд тяжело, уже не играя, и бьёт рукой прямо, сверху вниз, так, чтобы пробить защиту. Уйти удаётся не до конца, кулак цепляет скулу, и в голове вспыхивает свет, не боль, а короткая вспышка и звон. Воздух сбивается, но устоять получается.

— Ой, — говорит он громко. — Не удержалась?

Вытираю губу большим пальцем. На коже остаётся кровь. Мелочь. Но вокруг сразу оживляются голоса.

— Давай, девка, — кто-то хохочет. — Покажи!

Злость становится холоднее, она не кипит, а собирается в точку. Снова вхожу в дистанцию, слишком быстро для человека, который привык, что женщина отступает. Бью серией по рёбрам, по солнечному, по плечу, не чтобы победить, а чтобы сделать ему неудобно, чтобы он начал раздражаться и его сила стала грубой.

Он ловит мой последний удар рукой и резко тянет меня на себя.

В этот раз я не успеваю уйти.

Его ладонь впивается в моё запястье, другая рука хватает за плечо, и он вдавливает меня в себя так, что воздух вылетает из груди.

— Всё, наигралась, — шепчет он, и я чувствую его дыхание слишком близко. — Сейчас покажу, как тут бывает.

Бью лбом в его лицо, не красиво и не аккуратно, так, как бьют, когда нужно вырваться. Он отшатывается и ругается сквозь зубы, но в следующую секунду его кулак уже летит в бок, удар глухой, в тело, и меня складывает, словно опору выбили изнутри. Шаг назад, второй, но удержаться на ногах всё же удаётся.

Он видит это — и злится сильнее.

— Сука… — шипит он.

Поднимаю взгляд. Дыхание тяжёлое. Бок горит. Руки дрожат не от слабости — от того, что я держу себя, чтобы не сорваться.

— Повтори, — произношу без эмоций.

Он улыбается.

— Слышали? Она хочет ещё.

Я не знаю, сколько раз мы падаем и поднимаемся. Время распадается на удары, на хватки, на воздух, который всё сложнее брать. Он давит силой. Я отвечаю упорством. Он пытается унизить. Я пытаюсь выжить. И в какой-то момент я понимаю: даже если я проиграю, я не отдам ему это удовольствие — увидеть, что я сломалась.

Тренировка почти заканчивается, когда боль становится фоном, а синяки — неизбежностью. Я чувствую их ещё до того, как увижу. На руках. На ключицах. На рёбрах. Он специально оставляет следы. Чтобы все видели.

Роэн уже собирается дать команду остановиться, когда дверь в дальнем конце площадки открывается.

Сначала звук. Металл о металл. Тяжёлый шаг.

Потом — тишина.

Она падает на место резко, как нож. Люди замолкают не потому, что им сказали. Потому что они узнали, кто вошёл.

Мне не нужно ничего проверять. В Хардане присутствие власти ощущается кожей. Воздух становится плотнее, спины выпрямляются, а чужие голоса исчезают, их выдёргивают прямо из горла.

Это Эрдан.

Поворачиваюсь медленно, чтобы не показать ни нервов, ни страха. И встречаю взгляд.

Эрдан высокий. Широкий. Не просто сильный — тяжёлый, как стена, которая двигается сама. На нём тёмная одежда, кожа и металл, всё без лишнего. Лицо резкое, грубое, с тем выражением, которое не меняется ни при какой ситуации. У него нет привычки объяснять. Он привык, что мир подстраивается.

Рядом с ним — Слэг.

Слэг другой. Узкий, гибкий, с глазами, которые никогда не стоят на месте. Он улыбается слишком часто и слишком быстро, как человек, который всегда что-то просчитывает. Его улыбка не греет. Она режет.

Чувствую, как у меня внутри поднимается короткое, злое: проклятье. Только их мне и не хватало.

Делаю шаг в сторону, собираясь уйти, право на это есть, тренировка пройдена, работа сделана, и оставаться перед ними нет обязанности.

— Кайра, — голос Эрдана режет воздух. — Стоять.

Я замираю.

Не потому что хочу. Потому что весь Хардан в этот момент замирает вместе со мной. И если я сделаю вид, что не слышала, это станет спектаклем. А Эрдан любит спектакли, где он режиссёр.

Медленно разворачиваюсь к нему полностью.

— Что? — спрашиваю ровно, не давая голосу дрогнуть.

Эрдан идёт ко мне не спеша, с тем спокойствием хищника, который знает, что добыча уже в пределах прыжка. Слэг остаётся чуть позади и наблюдает, как за интересной сценой.

Он останавливается так близко, что я чувствую его тень на себе.

Его взгляд падает на мои руки.

На синяки.

На запястья, где пальцы того урода оставили следы.

— Этого можно было избежать, — говорит он негромко.

— Конечно, — отвечаю я, и на губах появляется короткая усмешка. — Если лечь под тебя. Ты это хотел сказать?

Вокруг никто не дышит. Даже Роэн не двигается. Он может быть главным на площадке, но Эрдан — главный в Хардане.

Эрдан смотрит на меня долго. Потом чуть наклоняется ближе.

— Мы оба знаем, что это вопрос времени, — говорит Эрдан тихо, почти без эмоций.

Он не торопится продолжать, давая словам осесть между нами.

— Твоей матери станет хуже.

Его взгляд задерживается на мне — холодный, оценивающий.

— И ты придёшь сама.

Он слегка втягивает воздух, будто взвешивает следующий шаг.

— Поэтому я не беру тебя силой, — продолжает он ровно. — Я жду.

Голос опускается ещё ниже.

— Пока ты приползёшь и попросишь.

Меня обжигает не неожиданность — а правдоподобие.

То, с какой уверенностью он это произносит.

Так говорят не о будущем. Так говорят о решённом.

— Этого не будет, — говорю я.

Эрдан делает ещё шаг, и между нами почти не остаётся воздуха. Тело напрягается, руки сами готовы ударить, но движения нет. Ударить Эрдана — значит подписать приговор, не только себе, но и Марии.

Он поднимает руку и грубо берёт меня за скулы. Пальцы давят так, что кожа под ними пульсирует. Это не ласка. Это проверка — насколько я выдержу.

— Моё терпение не бесконечное, — говорит он, глядя прямо в глаза. — И твоя гордость мне надоест быстрее, чем ты думаешь.

Сжимаю челюсти. Не от боли даже — от желания укусить. От желания сделать хоть что-то.

— Убери руки, — говорю я вполголоса.

Он не убирает.

В следующую секунду он целует меня, и я впиваюсь зубами в собственную нижнюю губу, чтобы не раскрыть рот и не дать ему этого. Пытаюсь вывернуться, упираюсь ладонями ему в грудь, но он удерживает лицо пальцами, давит сильнее и подчиняет одним движением, и на языке остаётся вкус крови, своей.

Слышу, как вокруг никто не смеет издать звук.

Дергаюсь ещё раз, сильнее, и Эрдан наконец отрывается — резко, как человек, которому просто надоело.

Он смотрит на меня с холодным удовлетворением.

— Видишь? — произносит он. — Ты всё равно будешь моей. Это вопрос времени.

Держу взгляд, грудь ходит тяжело, внутри всё горит от унижения и ярости, от того, что не удалось ударить так, как хотелось.

— Ты ошибаешься, — говорю я, и голос получается ровным только потому, что я вцепилась в себя изнутри.

Эрдан усмехается одним уголком губ.

— Посмотрим.

Он разворачивается и уходит, не оглядываясь. Слэг идёт рядом, и когда проходит мимо меня, чуть наклоняется, будто хочет сказать что-то, но вместо этого просто улыбается шире — как человек, который уже знает, чем это закончится, и ему нравится.

Когда они выходят, воздух возвращается не сразу. Люди начинают дышать только через несколько секунд. Шум поднимается медленно, с опаской, как после удара.

Стою, чувствуя, как саднит губа и как болит лицо там, где были его пальцы, кровь остаётся на коже, но её не вытираю сразу, не даю им увидеть ни суеты, ни того, как внутри всё тянет сорваться.

Роэн смотрит на меня коротко. Не с жалостью. С оценкой.

— Тренировка окончена, — говорит он громко, словно ничего не произошло. — Разошлись.

Люди начинают двигаться. Шептаться. Смотреть на меня украдкой. Кто-то с интересом. Кто-то с завистью. Кто-то с тем самым липким выражением, которое я ненавижу больше всего.

Ухожу с площадки ровно, хотя тело просит другого. Каждый шаг отзывается в рёбрах тупым жаром, запястья ноют, губа саднит там, где кровь уже подсохла. В Хардане боль — не событие. Боль — фон. И всё же сегодня она тяжелее, чем обычно, потому что в ней чужие пальцы, чужая власть, чужая уверенность, что ты уже проиграла.

Иду в сторону нижнего сектора, туда, где наш дом прячется среди перекошенных коробок и заколоченных дверей. Ветер цепляет одежду, приносит запах дыма и грязного масла. Люди расходятся с тренировки группами, кто-то смеётся, кто-то обсуждает драку, кто-то бросает вслед взгляды, которые хочется выжечь.

Болит почти всё.

И это хорошо.

Потому что через пару часов останется только усталость.

Так всегда. Синяки расплываются, потом уходят, оставляя кожу чистой, как будто ничего и не было. Раны стягиваются быстрее, чем должны. Не мгновенно, не чудом — просто слишком быстро, чтобы это было нормой.

И я научилась все прятать.

Рукава длиннее, чем нужно. Капюшон ниже, чем удобно. Перчатки даже летом. Любая царапина — закрыта. Любой синяк — скрыт под тканью. Потому что если кто-то заметит… начнутся вопросы. Слишком много вопросов. И ни одного ответа, который не станет моей могилой.

Хардан не терпит загадок. Хардан либо ломает их, либо присваивает.

Почти дохожу до нашего дома, когда сворачиваю в соседний переулок. Туда, где меня ждут не с требованиями, а с открытой дверью.

Дом низкий, тесный, с дверью, которая держится на одном добром намерении. Стучу коротко два раза, потом ещё раз, тише. Замок щёлкает, дверь приоткрывается, и в проёме появляется женщина.

Лада.

Она почти возраста Марии, может чуть старше, с руками, которые всегда пахнут дымом и травами, и глазами, в которых осталось слишком много человеческого. В Хардане такие глаза редкость. Их обычно выбивают первыми.

Она смотрит на меня — и сразу меняется в лице.

— Кайра… — голос у неё мягкий, но в нём уже тревога. — Я рада тебя видеть, но выглядишь ты… плохо. Что случилось? С Марией?

Удерживаю дыхание ровным. Не даю себе показать, как рёбра тянут при вдохе.

— С ней пока ничего нового, — отвечаю я тихо. — Она спит. Жар то поднимается, то падает.

Лада раскрывает дверь шире.

— Заходи.

Я захожу, бедность внутри почти такая же, как у нас: маленькая печка, стол, два стула, несколько банок с сушёными травами на полке, ткань вместо нормальной занавески.

Она закрывает дверь за мной и подходит ближе, цепляя взглядом мои руки, мою губу, линию челюсти.

— Тебя опять… — она не договаривает. Не потому что стесняется слова. Потому что слова притягивают беду.

— Тренировка, — отвечаю я коротко.

Лада фыркает без улыбки.

— Вижу.

Она берёт меня за запястье осторожно, словно боится сделать больнее, и я чувствую, как у меня внутри всё напрягается на секунду — привычка. Не давать никому трогать. Не показывать.

Но Лада не враг. Лада никогда не была врагом.

Я мягко высвобождаюсь.

— Мне нужно, чтобы ты помогла, — говорю я сразу, пока не передумала.

Лада замирает.

— С Марией?

— Да. — Я заставляю себя смотреть ей в глаза. — Мне нужно, чтобы ты присмотрела за ней, пока меня не будет.

Лада медленно выдыхает, и в этом выдохе уже всё.

— Кайра… куда ты собралась?

Вот теперь настороженность. Настоящая. Та, которая появляется у людей, когда они понимают: это не просьба «принести воды». Это просьба «подержать мир, пока я уйду в темноту».

Я не отвожу взгляд.

— За лекарством.

Лада моргает.

— В пустоши? — она говорит это тихо, но в голосе сразу поднимается жёсткость. — Одна? Ты сошла с ума?

— Это единственный шанс, — отвечаю я. — И я уже решила.

Лада делает шаг назад, опирается ладонью о стол, будто ей нужно что-то твёрдое под рукой, чтобы не упасть от злости.

— Кайра… — она говорит моё имя так, как говорят, когда ещё надеются остановить. — Ты понимаешь, что там люди? Не только развалины. Не только зверьё. Люди, которые режут за воду. Люди, которые…

— Я знаю, — перебиваю я ровно. — Я уже была там. Не один раз.

Лада смотрит на меня остро.

— И всё равно хочешь идти одна?

Молчу секунду. Потому что если скажу правду целиком, это прозвучит страшнее, чем надо.

— Я не потащу за собой никого, — говорю я наконец. — Это моя дорога. Моя ответственность.

Лада устало прикрывает глаза, как человек, который слишком много раз спорил с миром и проигрывал.

— Когда ты собралась?

— Завтра. Рано. До того, как город проснётся.

— А если они… — она кивает в сторону окна, туда, где шумит Хардан. — Если Эрдан будет искать тебя? Если его люди…

Внутри поднимается холодное раздражение. Не на Ладу. На саму мысль, что моя жизнь теперь измеряется его вниманием.

— Скажешь правду, — отвечаю я. — Скажешь, что я ушла искать лекарство. Нам не запрещено покидать Хардан. Он любит правила только тогда, когда они ему выгодны. Пусть попробует сделать из этого преступление.

Лада смотрит на меня так, словно хочет сказать: он сделает. Но не говорит. Потому что тоже знает.

Тишина висит между нами пару секунд, тяжёлая и знакомая.

— Спорить с тобой… — начинает она и замолкает, подбирает правильное слово.

— Бесполезно, — говорю я вместо неё.

Она качает головой, почти сердито.

— Ты такая же упрямая, как Мария.

Это должно было быть упрёком. Но звучит как признание.

Лада подходит ближе и неожиданно обнимает меня крепко, не ласково, а по-настоящему, так, как обнимают перед тем, как отпустить туда, куда сами не пошли бы.

Замираю на секунду, потом тоже обнимаю её в ответ. Плечи болят, но я не отстраняюсь.

— Будь осторожна, — шепчет Лада. — И… пожалуйста. Вернись живой.

— Я вернусь, — мягко говорю я. — Мне нельзя иначе.

Лада кивает. Её взгляд задерживается на мне дольше, чем нужно.

— Я буду с Марией, — говорит она. — Всегда. Пока ты не вернешься... Не переживай за неё, я присмотрю.

— Спасибо.

Это слово редко звучит в Хардане. Оно слишком мягкое. Но я говорю его всё равно.

Выхожу на улицу, и холодный воздух сразу ударяет в лицо. Переулок кажется уже темнее, а где-то вдалеке гудит город, и этот гул напоминает, что время всё равно идёт, даже когда ты к этому не готова.

Возвращаюсь домой, дверь скрипит, когда я вхожу, внутри тишина и дыхание Марии. Она спит тяжело и неровно, но спит, лицо влажное от пота, волосы прилипли к вискам. Я подхожу ближе и сажусь рядом, не касаясь сразу, просто смотрю, как поднимается и опускается её грудь.

Слушаю её дыхание и чувствую, как внутри поднимается страх.

— Я найду его, — шепчу я почти беззвучно, чтобы не разбудить. — Любой ценой.

Слова оседают внутри, как клятва.

Глава 5

Крейден

Выхожу из базы уже в оружии. Как всегда. Пояс стягивает талию привычным давлением, ремни ложатся на плечи ровно, меч цепляет бедро тяжестью, которая давно стала частью походки. Без этого я чувствую себя голым. И дело не в страхе — дело в памяти. В этом мире достаточно одной секунды, чтобы она стала последней.

Вечерняя Арея не похожа на отдых, здесь нет мягкости, здесь режим. Свет в фонарях экономный, тусклый и ровный, его хватает, чтобы видеть дорогу и не тратить лишнее. Патрули меняются на перекрёстках, люди таскают ящики со склада, перекатывают бочки с водой, несут сетки с овощами из теплиц. Город не выключается, он просто переходит на другой темп.

Я иду по главной дорожке, не ускоряясь и не замедляясь. Внутри держится напряжение, которое не уходит от слова «отдых». Отдых — это момент, когда перестаёшь слушать. А если перестаёшь слушать, кто-то умирает. Не обязательно ты. Это хуже.

Бар «Старый отсек» стоит ближе к нижней линии базы, там, где раньше был тех-блок, металл и бетон, тяжёлая дверь, ручка отполирована ладонями. Над входом старая табличка, пережившая больше людей, чем весь этот город. Внутри всегда тепло, не уютно, а именно тепло, здесь держат огонь так же, как держат порядок, чтобы он не погас.

Толкаю дверь плечом, и запах накрывает сразу, густой, тяжёлый, смешанный из дыма, пива, настойки, пота и железа. Внутри стоит плотный, вязкий гул голосов, и в этом шуме нет лёгкости, здесь не смеются ради веселья, сюда приходят, чтобы снять с себя войну хотя бы на час.

За стойкой Лют, широкий, тяжёлый, с руками как из цельного дерева, фартук на нём давно потерял цвет. Он наливает молча, не задавая вопросов, и здесь это привычно, потому что в городе не платят, здесь каждый получает своё, если работает и приносит пользу. Я сразу нахожу взглядом свой стол, они уже там.

Крис сидит боком, так, чтобы видеть зал. Макс — спиной к стене, как всегда. Грей ближе к краю, но так, чтобы никто не задел его случайно. Демарис развалился свободнее остальных, но рука лежит возле ножа — этого достаточно, чтобы понять его состояние. Аксейд напряжён даже сидя. Взгляд не задерживается нигде. Он держит весь зал сразу.

Подхожу, кладу ладонь на край стола и сажусь.

— О, наш лидер пришёл, — Крис оживает мгновенно.

— Не называй меня так, — говорю, поднимая на него взгляд.

Крис не отводит глаза. Его уважение не в поклоне. Его уважение — в честности.

— Но это правда, — говорит он спокойно. — Если бы не ты… после смерти Марка здесь начался бы бардак. Люди перегрызлись бы. Каждый решил бы, что ему можно больше остальных.

Он говорит без дерзости, в его голосе нет лести, только опыт, и я сжимаю челюсть, опуская взгляд на стол.

— Мы все многое делаем для этого места.

— Но порядок держишь ты, — говорит Крис, не отступая.

Эти слова не громкие. Они тяжёлые. Потому что правдивые. А правда в таких вещах не облегчает — она нагружает.

— Так же, как и Аксейд, и Демарис, — говорю, переводя на них взгляд.

Аксейд сидит прямо, пальцы сцеплены. Лицо спокойное, взгляд пустой. Он слушает зал, дверь, шаги, дыхание.

— Я бы никогда не стал лидером, — спокойно произносит.

Вижу напряжение в его шее, в плечах. Он не расслаблен ни на миг. И я понимаю, почему он это сказал. Не потому что слаб. Потому что он живёт в шуме, который не замолкает. Лидер должен выдерживать людей головой. Аксейд и так выдерживает слишком много.

— Однажды ты возьмёшь это под контроль, — говорю я, наклоняясь чуть ближе, — не мир, себя, и тогда сможешь всё, что захочешь.

Он не отвечает. Просто смотрит в сторону стойки. Его молчание — не отказ. Его молчание — защита.

Демарис перекатывает нож между пальцами, проверяя баланс. Делает глоток пива.

— Нам есть за что держаться, — говорит он.

Улыбка у него резкая, привычная, без лёгкости.

— Если мы не будем держаться, — продолжает он, — этот мир так и останется местом, где сильный жрёт слабого. А я не хочу дожить до конца и понять, что мы просто выживали и ничего не построили.

В пустошах слишком много крови, чтобы верить в это без злости. Я слышу её в его голосе.

— Он станет лучше только тогда, — говорю я, — когда люди начнут думать так же. А не резать друг друга за власть и ресурсы.

— Этого не будет. Никогда, — говорит Аксейд.

— Катастрофа всё показала, — добавляет он. — Мир уничтожила не болезнь. Мир уничтожили люди. И они не изменились. Просто нашли новые причины.

Крис больше не улыбается. Макс держит кружку, но не пьёт. Грей слушает, даже не притворяясь, что смотрит по сторонам.

— Вы… никогда не рассказывали, что с вами делали здесь, в Секторе А, — говорит Макс осторожно.

Демарис останавливает нож и поворачивает голову.

— Там нечего вспоминать, — говорит он жёстко. — И нечего превращать это в разговоры за пивом.

— Я не из любопытства. Благодаря тому, что было, у нас есть то, что спасает людей. И у нас есть вы. Те, кто держит город.

Грей добавляет негромко:

— Без вас мы бы не вытянули.

Я смотрю на него.

— Крейден — сила и сталь этого места, — продолжает он. — Аксейд — его слух. Демарис — точность. Без вас у нас почти не было бы шансов.

Тишина становится плотной, мне не нравятся такие моменты, в них слишком много смысла, а смысл всегда тянет за собой ответственность. Откидываюсь на спинку стула.

— Вы позвали меня отдыхать, — говорю ровно, — а устроили разговоры, после которых хочется снова идти в рейд и кому-нибудь врезать.

Крис фыркает.

— Извини. Мы просто…

— Живые, — заканчивает Макс.

Нора появляется у стола без спешки. Спина прямая, шаги уверенные — она прекрасно знает, что может себе позволить. Мы давно спим вместе, часто, без разговоров и без обещаний. Я не даю ей ничего, кроме тела и редкого внимания, и она делает вид, что её это устраивает. Делает это хорошо. Пока.

Она ставит передо мной кружку и чуть наклоняется ближе, чем нужно. Запах пива смешивается с теплом её кожи.

— Давно тебя тут не было, Крейден, — говорит она игриво, с той интонацией, которую не перепутаешь. Она рада меня видеть. И не считает нужным это скрывать.

— Работа не отпускает, — отвечаю спокойно.

Смотрю на неё дольше, Нора не сдаётся, это видно сразу, она всегда делает шаг дальше, чем позволено, и ровно настолько аккуратно, чтобы нельзя было упрекнуть. Коварная, умная, из тех, кто уверен, что сможет выжать больше, если подождать.

— Мог бы всё равно заглядывать чаще, — её губы трогает улыбка, не кокетливая, а понимающая.

За столом раздаётся короткий смешок. Не насмешка — просто жизнь, просто вечер.

Нора выпрямляется, забирая поднос, спина остаётся прямой, шаг уверенный, она не позволяет себе выглядеть задетой.

— Не пропадай, — бросает она уже на ходу.

Не отвечаю, и она это принимает, Нора уходит, растворяясь в шуме бара, я делаю глоток и ставлю кружку обратно на стол.

Крис первым отодвигает стул.

— Ладно, — говорит он, хлопая ладонями. — Хватит умных разговоров. Кто идёт кидать кости?

— Ты опять мухлевать будешь, — бурчит Макс, но уже поднимается.

— Если выигрываю — это стратегия, — усмехается Крис.

Грей встаёт последним, бросает на меня короткий взгляд — вопросительный, но без слов.

— Мы рядом, — говорит он просто.

Они уходят к дальнему столу, где уже стучат кружки и кто-то ругается из-за проигрыша. Шум смещается, разговоры накладываются друг на друга. Бар живёт.

Аксейд сидит неподвижно, пальцы сцеплены, взгляд направлен не на нас и не в зал — куда-то глубже. Он слушает. Всегда.

— Как долго, — говорит он наконец, — у нас ещё будет такая спокойная жизнь?

— Уже давно тихо, — отвечаю. — Люди начинают учиться жить по-новому. Без истерик. Без постоянной резни.

— Ты же знаешь, что в других местах до сих пор ад, Хардан, Фьор, кланы, рабство, жестокость там норма, там не учатся, там выживают, — говорит Аксейд, медленно качая головой.

— Мы все вышли из одного ада, — говорю я. — Просто выбрали разные двери.