Хроники Лунного камня. Книга 1. Союз льда и пепла

В глубине склепа, в отдельной, запертой на замок нише, покоилось то, что он искал. Не сокровища – дневник. Кожаный переплёт был обуглен по краям, металлическая застёжка покрыта ржавчиной. На нём вытеснено имя: «Кассил Игнис. Записи о Внутреннем Пламени». Его прапрадед. Первый, чьё «проклятие» было детально задокументировано.

Арден сломал печать превратив её в прах, и открыл тяжёлые страницы. Почерк был резким, нервным, временами буквы прожигали бумагу, оставляя коричневые дыры.

«…Отец называл это Благословением Солнца. Ложь. Солнце даёт жизнь. Это – пожирает её. Я вижу, как жизнь утекает из всего, к чему прикасаюсь. Сначала цветок вянет за час. Потом дерево за день превращается в труху…»

«…Совет советует «сдерживать». Каким образом? Сила живёт в крови. Она часть меня. Сдержать её – всё равно что сдержать сердцебиение. А потом оно вырвется с удвоенной силой…»

«…Эксперимент с кристаллом геодезиса. Попытка перенаправить поток. Кристалл… рассыпался в пыль за секунду. Но в момент распада я увидел… структуру. Будто сама материя на миг обнажила свой скелет перед тем, как развалиться. Возможно, ключ не в сдерживании, а в понимании узора…»

Сердце Ардена билось чаще. Он лихорадочно перелистывал страницы. Потомки Кассиала не искали «узора». Они искали запирающий механизм.

«…Сын, Лорик, утверждает, что нашел способ «запечатать» силу через ритуал боли и железа. Глупец. Он не запечатывает. Он закапывает живьём. И однажды она выроет себе путь наружу…»

Записи обрывались. На последней странице – схема, напоминающая примитивный чертёж того, что сейчас было вшито в грудь Ардерна – первый прототип Часового Кристалла. И дрожащая, почти нечитаемая пометка на полях: «Он будет держать. Но цена… цена будет память. Расплата за каждый миг отсрочки. И когда счёт будет предъявлен…». Фаза обрывалась кляксой, похожей на высохшую кровь.

Арден закрыл дневник, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Вся история его семьи была не борьбой, а отсрочкой. Они не пытались понять природу дара. Они хоронили его слой за слоем – в ритуалах, в железе, в кристаллах – как опасную болезнь. И каждый следующий слой делал силу лишь более плотной, более концентрированной, более… голодной.

А что, если копать не вглубь, к этому похороненному, изуродованному ядру, а.… в сторону? Что, если связь, о которой писал Кассил – «узоры распада» – это не проявление силы, а её истинный язык? И если её понять, можно не сдерживать разрушение, а.… направлять его? Создавать, а не уничтожать?

Мысль была одновременно освобождающей и леденяще опасной. Чтобы понять, нужно было экспортировать. А экспериментировать – значит ослабить те самые оковы, которые не давали ему стать тем теплом в нише, с табличкой «поглощён собственной мощью».

Он посмотрел на свою руку, на серебристые шрамы-узоры. Мог ли он рискнуть? Ради чего? Ради абстрактного «понимания»?

И тут его взгляд упал на пустую нишу в конце зала. Табличка на ней была чистой, без имени. Но она не была пустой для него. В его воображении там уже стояла урна, а на табличке было выгравировано: «Арден Игнис. Сгорел, пытаясь постичь непостижимое».

Или… или другая надпись. Та, которой никогда не было в этом склепе: «Арден Игнис. Первый, кто научился говорить на языке пепла».

Гул в груди усилился. Кристалл будто предупреждающе вибрировал. Арден резко захлопнул дневник. Страх был сильнее. Страх оказаться глупцом, который выпусти джина из бутылки. Страх стать причиной гибели всего что ему дорого.

Он вышел из склепа, тяжело захлопнув за собой дверь. Но знание, как червь, уже поселились в его мозгу. Его семья боялась. Они заперли силу. А что, если ключ к её контролю лежал не в более крепких замках, а в признании? В принятии её как части себя, не как врага, а как дикого, опасного зверя, которого можно приручить, только посмотрев в глаза?

Он поднялся в свою мастерскую. На столе лежали чертежи нового стабилизатора. Он взял их, смял в комок и швырнул в угол. Это был путь его предков. Путь страха. Тупик.

За окном начинало светать. Скоро придёт Кадмус с докладом: северный картёж пересек границу. Скоро здесь будет она. Девушка, которая слышит сны драконов.

Что если её неконтролируемость – не слабость, а чистота восприятия? Что, если её лед – не противоположность его огню, а иная форма той же фундаментальной энергии? Линза, которая может сделать видимым тот самый «узор», о котором писал Кассил?

Впервые за многие годы страх Ардена смешался с чем-то иным. Не с надеждой – она была слишком хрупкой для него. А с научной гипотезой. С необходимостью провести эксперимент, исход которого был непредсказуем, но отказ, от которого означал духовную смерть.

Он подошёл к окну, глядя на дорогу с севера. Не красавицу-невесту он ждал. Он ждал помощника. Возможно даже единственное живое существо во всём мире, которое могло бы понять цену его дара. И, возможно, помочь ему совершить то, чего боялись все его предки: не похоронить свою силу ещё глубже, а раскопать её.

Глава 5

«Суд Пламени» был главным праздником молодой магии Солнечных Равнин и самым отточенным издевательством в жизни Ардена. Зал «Золотого Горна» сверкал и гудел. На трибунах – знать в ярких шелках, сам король Кассиан в ложе, дядя Валерус – как тёмный клинок среди этого блеска. В центре – песчаная арена, где последовательно выходили наследники знатных домов.

Арден сидел в отведённой ему ложе принца, отгороженный от всех невидимой, но ощутимой стеной. Его чёрный камзол и мрачное выражение лица были пятном на празднике. Он не смотрел на арену. Он смотрел сквозь неё, анализируя структуру магии, как инженер анализирует чертёж.

Один за другим юные маги демонстрировали силу. Лиэнна из Дома Фордж раскаляла огромный слиток железа до белого каления, голыми руками и вытягивала из него изящную, витую розу. Толпа ахала. Арден видел, как от перегрева дрожали её пальцы, и подсчитал потери тепловой энергии – почти семьдесят процентов. Рамиро из Дома Молота вызывал из песчаного пока каменные шипы, складывая их в подобии арки. Сила мощная, но грубая, без тонкости. Арден отметил слабые точки напряжения в конструкции – она рухнет при первом серьёзном ударе.

Их магия была громкой, эффектной, признанной. Она грела, плавила, строила. Магия его дама, Игнисов, в её чистом виде, была противоположностью. Она не созидала форму – она ускоряла её конец. И на этом празднике жизни она была неприличной.

– А нашему наследнику не терпится попробовать? – раздался рядом ядовито-сладкий голос

Арден не поворачивал головы. Он и так знал, что это Валерус

– Моя сила не для цирковых представлений, дядя – отрезал парень, глядя прямо перед собой.

– Как жаль, – вздохнул Валерус. – А ведь народ так жаждет увидеть мощь своего будущего короля. Непокорённую, дикую… – он сделала паузу. – …и, увы, такую разрешительную. Лучше уж пусть видят красивые розы, верно?

Арден стиснул челюсти. Он чувствовал, как Кристалл на груди отзывается на его ярость тупой, горячей пульсацией.

Валерус удалился, оставив после себя горький привкус. На арене в этот момент юный маг пытался удержать в воздухе десяток раскалённых докрасна шаров. Один из них дрогнул и полетел в сторону турбин. Паника. Крики. Арден инстинктивно вскинул руку – не чтобы поймать, а по старой, запретной привычке: рассчитать траекторию распада. Мысленно он уже видел, как шар, не долетев до людей, рассыплется в безвредный горячий песок. Ное го остановила другая рука – старческая, покрытая шрамами и пятнами копоти – которая легко поймала шар в толстую асбестовую рукавицу и сжала его в кулаке. Шар погас с шипением.

Это был мастер Гаррет, главный кузнец и хранитель арсенала. Старик, которого все считали чудаком. Он бросил остывающий металл обратно на песок и поднял глаза прямо на ложу Ардена. Не на Валеруса или короля. На него. И в этом взгляде не бы ни страха, ни брезгливости. Была оценка. И что-то ещё… признание?

Суд закончился триумфом Лиэнны и её розы. Толпа разошлась, осуждая яркие зрелища. Арден задержался, желая, чтобы зал опустел. Когда эхо последних шагов затихло, он спустился на арену. Песок был исчерчен узорами, прожжён, местами – остекленел. Здесь пахло озоном, серой и тщеславием.

– Красиво, да? – раздался хриплый голос из тени колоннады.

Арден обернулся. Мастер Гаррет вытирал руки о кожаный фартук

– Неэффективно, – буркнул Арден, не в силах сдержать раздражение. – Две трети энергии уходит в свет и тепло, а не в работу.

– Зато народ любит, – беззлобно усмехнулся Гаррет. – Людям нужен праздник, а не отчёт инженера. Но вы… вы считали. Я видел.

Арден насторожился.

– Что вы видели?

– Как вы смотрели. Не как зритель. Как судьба. Вы видели слабые места. Напряжение. Энтропию, – Гаррет подошёл ближе, его мутные глаза изучали грудь Ардена, будто видя сквозь ткань пульсирующий Кристалл. – они все играют с огнём, принц. Вы же… вы живёте с тем, что остаётся после. С пеплом.

Слова попали в самую точку. Арден почувствовал, как сжимается горло.

– И что в этом хорошего? – его голос прозвучал резче, чем он хотел.

– Всё, – просто сказал Гаррет. Он наклонился, подобрал с песка кусок остекленевшего шлака – побочный продукт чьего-то заклинания. – они видят только пламя. Я, как кузнец, вижу металл. А вы… —он протянул шлак Ардену. – Вы могли бы увидеть, что было до. Структуру. Самую суть материала, очищенную от всего лишнего.

Арден не взял шлак. Он боялся, что от его прикосновения он рассыплется.

– Моё прикосновение только уничтожает.

– Потому что вас учили сжимать свою силу, как кулак, – тихо, но страстно произнёс старик. – А что, если разжать пальцы? Не толкать, а.… направлять? Не ускорять смерть, а ускорять… превращать? – Он ткнул пальцем в чертёж, случайно начерченный чьим-то посохом на песке. – огонь не только разрушает. Он меняет. Железо в сталь. Глину в керамику. Вы видите конец. А я предлагаю увидеть момент перехода. Самый важный миг.

Мысль ударила, как молот по наковальне. Она перекликалась с догадками после чтения дневника. Ускорять превращение. Не просто распад, а направленное изменение состояния. Это был не контроль в привычном смысле. Это было соавторство со своей собственной силой.

– Почему вы говорите мне это? Спросил Арден. – Все боятся меня. Даже мой отец

—Потому что я видел, как плавится сталь, – сказал Гаррет, и в его глазах вспыхнули отблески белых горнов. – она сопротивляется. Кричит. Но в руках того, кто понимает жар, она становится не слабее, а сильнее. Вы – не катастрофа, принц. Вы – самый горячий горн в этом королевстве. И вопрос не в том, как его потушить. А в том, что вы сможете выковать в его жаре, если научитесь им управлять.

Он повернулся и заковылял прочь, оставив Ардена одного на опустевшей арене с тлеющим в голове революционной идеей и куском шлака в руке. Тот самый шлак, что он боялся взять.

Осторожно, как сапёр, Арден поднёс его к ладоням. Не касаясь. Он сосредоточился не на страхе разрушения, а на любопытстве мастера Гаррета. На вопросе: «Что ты есть?».

И тогда он не сжёг его. Он… увидел. Не глазами. Внутренним взором, которым он видел слабые точки магии на арене. Он увидел в шлаке не хаос, а застывшую, искажённую кристаллическую решётку, следы неверного охлаждения, примеси, ослабляющие структуру. Он увидел историю его неудачи.

Он не изменил его. Но он впервые посмотрел на объект не как на нечто, что можно уничтожить, а как на нечто, что можно понять.

Арден отпустил руку. Сердце колотилось, но не от страха. От возбуждения. Мастер Гаррет был первым, кто увидел в нём не монстра, а потенциал. Сырую, опасную, необузданную мощь, которую можно направить.

Он вышел из «Золотого Горна». Вечерний воздух был тёплым, пахнущий пылью и цветущими кактусами. Он шёл по двору, и привычное чувство изгойства отступило, сменившись странной, новой решимостью. Он не принадлежал миру этих ярких, поверхностных пламень. Его стихия была глубже, темнее, фундаментальнее.

И завтра сюда приедет та. Что говорила со льдом и драконами. Та, чья магия тоже была «неправильной». Возможно, глядя в е ледяные глаза, он увидит отражение не чудовище, а.… соавтора. Первого человека, с которым можно будет обсудить не этикет, а саму суть того, что значит – быть живым сосудом силы, которая больше тебя самого.

Глава 6

В кабинете у короля Кассиана была тягучая напряженность. Отец смотрел на сына с ноткой призрение. Никогда эти глаза не смотрели на него с отцовской любовью, всю жизнь лишь страх и презрение.

– Завтра, – тишину прервал холодный голос Кассиана. – В полдень её карета посечёт Гранитный мост. Твоя игра в независимость окончена, Арден.

Арден стоял неподвижно. Осанка, как всегда прямая. Как принято для крон принца. Взгляд сквозь отца.

– Я не играю, отец. Я готовлюсь.

– Готовишь покои? Изучаешь генеалогию? – Кассиан усмехнулся. Звук сухой. Скрипучий – Ты копаешься в своих механизмах, как крот. Бесполезно. Ты должен готовить не комнаты, а себя. Скорость реакции. Бдительность. Она из тех, кто ударит первым, даже не осознавая этого.

Арден сжал челюсть.

– Вы говорите о ней, как о шпионке или убийце.

– Я говорю о ней, как о силе природы, – резко оборвал его отец. – Ледяная буря не злобна. Она просто уничтожает всё на своём пути. Твоя задача – стать укрытием. Или стать тем, кто эту бурю остановит. Любой ценой. Но помни: её сила – угроза нашему дому. Твоя сила – единственное, что может ей противостоять. Не смей забывать об этом даже на секунду.

Слова отца преследовали его всю дорогу до башни. Они отдались эхом, в такт его шагах. Угроза. Противостоять. Любой ценной.

Ночь перед её приездом не была ночью. Это был растянутый во времени аудит катастрофы. Арден не спал. Сон означал потерю контроля, а контроль был единственной валютой, на которую он мог купить безопасность для окружающих. И, как настойчиво твердил голос отца, для королевства.

Его мастерская, «Пламенеющая Наковальня», была единственным местом, где он дышал почти свободно. Сейчас же она напоминала командный пункт перед осадой. На широк дубовом столе, оттеснив чертежи и механизмы, лежали ряды аварийных амулетов. Не украшений, а утилитарных инструментов сдерживания и подавления.

Он проверял их с методичностью хирурга, готовящего инструмент. Охлаждающие кристаллы – проверка на целостность, ни одной трещины. Поглотители кинетической энергии – перезарядка малых ядер. Кулоны экранирования – тест на уровень подавления фоновых излучений магии. Каждый амулет был гвоздём в крышке его личного гроба, и он пересчитывал их, чтобы убедиться, что крышка выдержит приближающийся шторм.

Кадмус появился беззвучно, как всегда. Его массивная фигура заслонила свет от лампы

– Весь квартал у её покоев готов. Стены усилены, полы – камень, никаких тканей. Окна – матовое стекло, не пропускающее прямой свет, – он сделал паузу. – Стража размещена в соседнем коридоре. По вашему приказу.

Аарден кивнул, не отрывая взгляд от амулета в руках – сферы из чёрного обсидиана, пожирающий свет.

– По моему приказу, – безжизненно повторил он. Потом подняв глаза. В них не было ничего, кроме усталой настороженности.

– Что ещё в досье? Последние данные.

Кадмус помялся, что для него было равноценно панике.

– Мелочи. Но говорят… говорят, её эмоции влияют на температуру. Гнев, страх. Одна из служанок в их замке утверждает, что видела, как принцесса, будучи ребёнком, в горе заморозила собственное дыхание в лёгких. На мгновение. Едва не погибла.

Слова повисли в воздухе, густые и тяжёлые. Заморозила дыхание в груди. Не иней на окне. Не узоры на стекле. Внутренний холод, способный остановить саму жизнь. Арден почувствовал. Как по спине пробежал ледяной, незнакомый озноб. Он привык быть самой опасной вещью в комнате. Теперь же ему предстояло делить пространство с кем-то, чья сила была столь же интимной, столь же неконтролируемой и направленной вовнутрь. Она могла причинить вред не только другим, но и себе. Как и он. Это делало её не просто угрозой, а непредсказуемой переменной. А непредсказуемость была хуже открытой вражды.

– Температурный эксперимент, – пробормотал он, откладывая амулет. – мгновенная кристаллизация влаги в лёгких… энергия для такого.... Её магия должна работать на квантовом уровне, влияя на скорость молекул напрямую. Как антипод моей. Я ускоряю энтропию, распад связей. А она… она замедляет. Останавливает. Создаёт совершенный порядок. Лёд, – его голос был лишён прежнего жара, лишь холодный аналитический тон. – Два маятника. Один качается всё быстрее, пока не разобьётся. Другой замирает в мёртвой точке. Оба – смерть. Столкновение таких систем не сулит стабильности, Камдус. Сулит взаимное уничтожение.

Камдус смотрел на него, не понимая половины слов, но читая на лице принца знакомую, напряжённую сосредоточенность.

– Вы ожидаете конфликта магии? – осторожно спросил он.

– Я ожидаю непредсказуемой реакции, – поправил Арден. – Мы – два химические элемента, которые никогда не должны были оказаться в одной пробирке. На церемонии мы их смешаем. Результат… неизвестен. Моя задача – минимизировать ущерб, если реакция пойдёт по наихудшему пути.

– Это крайне опасно – просто констатировал Кадмус.

– Единственная альтернатива – нарушить договор и развязать войну сейчас, – отрезал Арден. – А мы к ней не готовы. Ступай. Мне нужно… завершить приготовление.

Когда Камдус ушёл, Арден подошёл к большому западному окну, выходившее на дорогу севера. Он распахнул створки и вышел на маленький каменный балкон. Ночь была тёплой и звёздной. Где-то там, за тёмными зубцами гор, её карета, вероятно, уже остановилась на ночлег.

Он пытался представить её лицо. На портрете – бледное, холодное, красивое, как ледяная скульптура. Но его занимало не это. Его занимал вопрос: что скрывается за этой холодной маской? Страх, равный его собственному? Непримиримая вражда? Или слепая неконтролируемая мощь, которая сотрёт их обоих в порошок?

И тогда он увидел это.

На самом севере, на стыке неба и гор, повисло свечение. Но это было не северное сияние – те были подвижные, живыми завесами. Это было статичное, призрачное сияние, неподвижной линзе изо льда. Оно было молочно-белым, с лёгкой примесью синевы. Оно не пульсировало. Оно просто висело. Немой, ледяной маяк, отмечающий приближение чего-то чужеродного.

И в ответ на это видение, глубоко в груди, Часовой Кристалл отозвался.

Не больно. Не жаром. Вибрацией. Тонкой, едва уловимой, но неуловимой, будто далёкий гул набата, который слышишь не в ушах, а в костях. Вибрация проходила по каналам под кожей, не причиняя боли, а создавая странное, настораживающее ощущение приближающейся бури. Будто где-то захлопнулась гигантская дверь, и сквозняк от неё докатился до его порога.

Лёд на горизонте. Гул в груди. Вибрация в крови.

Арден вцепился пальцами в каменный парапет. Все расчёты, все страхи, все амулеты – всё это вдруг показалось хрупким щитом из фольги против надвигающегося ледника. То, что приближалось к нему, было не просто девушкой с опасным даром. Это была физическая манифестация иного мира, враждебного и непознанного. Её магия и его магия были двумя разно-заряженными полюсами, и пространство между ними трещало по швам от нарастающего напряжения.

Страх не исчез. Он кристаллизировался, стал холодным и острым, как алмаз. Он был единственной ясной вещью в этом хаосе неизвестности. Завтра в его мир войдёт не союзница, а живое воплощение всего, против чего он выстраивал свои обороны. И эти обороны нужно было проверить в последний раз.

Он не сводил глаз с ледяного свечения, пока оно медленно не растворилась в поднимающейся заре. Вибрация в груди утихла, но память о ней, как предупреждение, осталась.

Арден повернулся и вошёл обратно в мастерскую. Его взгляд скользнул по рядам амулетов. Он больше не пересчитывал их. Вместо этого он подошел к сейфу, встроенному в стену, и достал оттуда небольшой. Простой деревянный ящик. В нём лежали не инструменты контроля, а инструменты диагностики: калиброванные кристаллы-детекторы, чувствительные песочные часы для замера магических всплесков, регистраторы флуктуаций.

Завтра она переступит порог. И он будет готов. Не как жених. Не как принц. Как последний рубеж обороны. Как человек, стоящий на краю, за которым простирается лишь ледяная бездна неизвестности.

Глава 7

Последний мост через реку Ледяная Глотка остался позади, унеся с собой в туманной дымке последний клочок земли, где снег лежал не намерзшей коркой, а мягким, знакомым одеялом. Алира поняла, что покинула дом, когда конский круп её лошади перестал быть белым от инея, а стал грязно-серым от пыли.

Пейзаж менялся с предательской постепенностью. Сосны, корявые и стойкие, сдали свои позиции стройным, высоким кипарисам, которые тянулись к солнцу, будто раскалённым кинжалам. Воздух, некогда режущий лёгкие свежестью, стал густым, съедобным. Он пах не хвоей и озоном, а пыльцой незнакомых цветов, нагретой смолой и чем-то сладковато-гнилостным – будто земля здесь поспевала и тлела одновременно.

Жара пришла не как погода, а как болезнь. Сначала лёгкий зной, потом – всепоглощающее пекло, которое выжимало из пор пот, а из головы – мысли. Алира ехала, закутавшись в самый лёгкий северный плащ, и чувствовала, как ткань превращается в раскалённую, липкую кожу. Дыхание становилось коротким, в висках стучало. Один из стражников, сжался и протянул ей свой бурдюк. Вода внутри была тёплой, пахла кожей, но она была спасением.

– Дышите чаще, ваша светлость, но мельче, – посоветовал он. – И не смотрите прямо на солнце. Оно здесь… злее.

С неё в карете ехала Элоди. Девушка с огненными кудрями и лицом в веснушках, назначенная ей в компаньонки. Первые два дня она была олицетворением южной учтивости – болтливой, яркой, но абсолютно поверхностной. Она сыпала названиями цветов, рассказывала о столичных модах, жевала цукаты. Алира отвечала односложно, чувствуя, как каждая клетка её тела кричит от дискомфорта.

Перелом случился на третью ночь, в пограничном форте. Алира, не в силах есть жареную, пряную пищу, вышла во внутренний дворик. Её трясло от слабости и тошноты. Элоди нашла её там, сидящую на краю колодца, с лицом, похожим на восковую маску.

– Вы не ели, – констатировала Элоди, без обычной болтовни.

– Не могу, – прошептала Алира, и её голос сорвался. – Пахнет… всё пахнет смертью. Сладкой смертью.

Элоди долго смотрела на неё. Потом, не говоря ни слова, ушла и вернулась с краюхой чёрствого хлеба и куском белого, пресного сыра.

– Это всё, что я нашла, что не пахнет ничем, – сказала она, протягивая. – Ешьте. Иначе не доедете. Я.… я понимаю. Мой брат, когда попал на север с торговым караваном, первые две недели не вылезал из бани, потому что мёрз до костей и говорил, что воздух там «не имеет вкуса». Вы сейчас то же самое чувствуете, только наоборот.

Это было первое человеческое слово за долгие дни. Не служба, а понимание. Алира медленно взяла хлеб, он был безвкусным и сухи. Он был прекрасен.

– Спасибо, – выдохнула она.

– Да ладно, – махнула рукой Элоди, нов её зелёных глазах мелькнула неожиданная серьёзность. – здесь все будут смотреть на вас как на диковинку. И говорить за вашей спиной. Лучше уж иметь рядом хоть одного человека, который просто… передаст хлеб.

Ночные остановки были пыткой иного рода. В замках местных лордов её встречали с показным почётом, но за улыбками встречалось холодное, изучающие любопытство. Они смотрели на неё как на редкого, опасного зверя, приведённого на цепях. Шёпот: «Говорят, она спит, не дыша…», «Видела, как от её взгляда вода в кубке покрылась плёнкой?…». алира держалась прямо, отвечала ровным, бесцветным голосом, а по ночам, в отведённых ей опочивальнях, изучала врага.

Доставая из ларца книги отца. Не сказки, а сухие трактаты: «Обычаи и этикет южных кланов», «Геральдика Солнечных Равнин», «Основа геотермальной магии. Теория». Она читала при тусклом свете, и каждая строчка превращала её в шпионку, втиснутого во враждебную среду. Она узнала, что прямой взгляд здесь – вызов, а не честность. Яркие цвета в одежде – норма, а не вульгарность. Их магия – не тихий разговор с миром, а его покорение. Она заучивала имена ключевых лордов, чтобы знать, кто друг, а кто злейший враг её нового… мужа. Слово всё ещё обжигало, как пощёчина.

Чем дальше на юг, тем беспощаднее становилось солнце. Давно уже не было видно ни снежинки, ни даже росы по утрам. Земля была бурой, растрескавшейся, и лишь в долинах зеленели неестественно яркие, почти ядовитые виноградники.