Одиннадцатый медиатор

Хранители обвиняли Нексус.

– Вы пускаете к себе нечистых, – говорил их представитель, тот же седобородый старик из утренних переговоров. – Тех, кто отверг истину. Тех, кто живёт в разладе с миром. Их помыслы – яд. Их присутствие – скверна. Разлом растёт, потому что вы позволяете ему расти.

Администратор Нексуса – молодой человек без особенностей, назначенный на эту должность, вероятно, потому что был достаточно невыразительным, – отвечал бюрократическим тоном:

– Нексус является нейтральной территорией и не может ограничивать доступ по признаку консенсусной принадлежности. Это противоречило бы основополагающим принципам нашего существования.

Томас переводил. Смягчал. Сглаживал углы.

– Представитель выражает озабоченность влиянием определённых групп населения на стабильность границы. Администрация подтверждает приверженность принципам нейтралитета. Возможно, компромиссом могло бы стать создание буферной зоны с особым режимом…

Он говорил – и одновременно думал о другом.

Зона Разлома росла. Это был факт. Но не из-за «нечистых помыслов» – какой бы смысл Хранители ни вкладывали в эти слова. Разлом рос, потому что консенсусы расходились всё дальше. Потому что люди всё меньше соглашались друг с другом. Потому что мир фрагментировался – медленно, неуклонно, необратимо.

Они строят что-то.

Что, если Архитекторы нашли способ остановить это? Или – ускорить?

– …и мы надеемся на конструктивный диалог в рамках рабочей группы, – заканчивал администратор.

Седобородый фыркнул – звук, который был одновременно презрением и усталостью.

– Диалог. С теми, кого нет. С теми, кто живёт в лжи. – Он посмотрел на Томаса – не на администратора, а именно на него. – Ты, медиатор. Ты видишь их? Тех, других?

Томас помедлил с ответом.

– Я вижу многое, – сказал он осторожно.

– Тогда скажи мне: они – реальны? Или они – морок, наваждение, искушение тьмы?

Тишина.

Томас знал правильный ответ – тот, который от него ожидали. Тот, который не нарушил бы нейтралитет, не оскорбил бы ни одну из сторон.

Но он устал. Устал от правильных ответов.

– Они реальны, – сказал он. – Так же, как вы. Так же, как я. Реальность – не монополия. Её хватает на всех.

Седобородый смотрел на него долго – глаза, привыкшие судить, взвешивать, выносить приговоры.

– Ересь, – сказал он наконец. – Но я слышал худшее.

Переговоры закончились ничем. Как обычно.

В семь вечера Томас был в своём кабинете.

Он сидел за столом, перебирая бумаги – отчёты, запросы, жалобы. Рутина, которая держала его на плаву. Без неё – он не знал, что бы делал.

На столе лежал значок Архитекторов – тот, что оставила Чен. Он не убрал его; не смог. Каждый раз, глядя на эмблему – стилизованную букву «А» в круге, – он думал о Мире. О дочери, которая носила такой же значок на плече. О девочке, которая когда-то верила в добро, а теперь верила только в порядок.

Они строят что-то. Это касается твоей семьи.

Он должен был поехать к Чен. Должен был узнать.

Но сначала – Рико.

Зал четырнадцать был одним из самых маленьких в корпусе – скорее комната, чем зал. Один стол, два стула, одно окно. Всё – серое, нейтральное, безликое.

Рико Армитаж уже ждал.

Он сидел у окна, глядя на вечерний Нексус. Мужчина лет тридцати пяти, хотя с Плюралистами возраст определить было сложно – их реальность текла иначе, время в ней было не линией, а спиралью. Тёмные волосы, тёмные глаза, лицо, которое могло бы быть красивым, если бы не усталость, въевшаяся в каждую черту.

И – мерцание.

Не такое сильное, как у Чен, но заметное. Контуры Рико были нечёткими, как рисунок акварелью, размытый водой.

– Томас, – сказал он, не оборачиваясь. – Спасибо, что пришёл.

– Рико.

Томас сел напротив. Некоторое время они молчали – двое людей, которые понимали друг друга лучше, чем кто-либо другой, и которым нечего было сказать.

– Я читал твоё письмо, – сказал Томас наконец.

– И?

– Администрация рассмотрит в установленном порядке.

Рико усмехнулся – звук, лишённый веселья.

– Конечно.

– Мне жаль.

– Не извиняйся. Ты сделал, что мог.

Он повернулся наконец – и Томас увидел его глаза. Тёмные, глубокие, полные чего-то, что было трудно назвать. Не страх. Не отчаяние. Что-то другое.

Принятие?

– Конвергенция умирает, – сказал Рико. – Мы это знали. Всегда знали. Наш консенсус – слишком мягкий. Мы верим в то, что все истины равны. Но это значит, что наша собственная истина – не сильнее других. А в мире, где сила определяет реальность… – Он не закончил.

– Сколько вас осталось?

– Пятьдесят три тысячи. Было семьдесят в январе.

Семнадцать тысяч за два месяца. Некоторые ушли в другие консенсусы – те, кто не выдержал неопределённости. Некоторые – просто исчезли. Растворились. Стали частью Разлома.

– Вы не думали… – Томас замялся. – Переехать? Всем вместе? В Нексус, например.

– Нексус не примет пятьдесят тысяч человек.

– Частями. Постепенно.

Рико покачал головой.

– Мы не можем жить в нейтральной зоне, Томас. Наша реальность – не нейтральная. Она – множественная. Это разные вещи.

Он был прав. Нексус существовал за счёт компромисса: всё серое, всё среднее, всё ничейное. Плюралисты верили в другое: не в отсутствие различий, а в их сосуществование. Не в нейтральность – в множественность.

– Я пришёл не просить о помощи, – сказал Рико. – Я знаю, что помощи не будет.

– Тогда зачем?

Рико встал и подошёл к окну. Его силуэт на фоне серого неба казался почти прозрачным.

– Я хотел рассказать тебе кое-что. Кое-что, что мы узнали.

Томас напрягся.

– Что именно?

– Архитекторы, – сказал Рико, не оборачиваясь. – Они строят что-то. Что-то большое.

Те же слова, что говорила Чен. Второй раз за два дня.

– Что?

– Мы не знаем точно. Наши источники… – Он усмехнулся. – У нас почти не осталось источников. Но то, что мы слышали… – Пауза. – Они называют это Выравниватель.

Выравниватель.

Слово прозвучало странно – безобидно, почти скучно. Как название бытового прибора или строительного инструмента.

– Что это значит?

– Буквально то, что сказано. Устройство, которое выравнивает. – Рико повернулся; его глаза были серьёзными, почти испуганными. – Выравнивает консенсусы, Томас. Все консенсусы. Делает их одним.

Тишина.

Томас пытался осмыслить услышанное. Устройство, которое объединяет консенсусы. Которое превращает множество реальностей – в одну. Которое заканчивает Фрагментацию.

– Это… – Он не нашёл слов.

– Это конец, – сказал Рико. – Для всех, кроме победителей.

– Победителей?

– Когда консенсусы сливаются – побеждает сильнейший. Архитекторы. У них – восемьсот миллионов человек. У Хранителей – четыреста. У нас – пятьдесят три тысячи. – Горькая улыбка. – Угадай, чья реальность останется.

Томас молчал. Он думал о Елене – в мире Хранителей, с её яблоней и снегом. Думал о Мире – в мире Архитекторов, с её проектами и совещаниями.

Если Выравниватель сработает – одна из них исчезнет. Буквально. Её реальность будет стёрта, как будто её никогда не было.

Это касается твоей семьи.

– Откуда ты знаешь? – спросил он. – Про Выравниватель?

– У нас был человек в Новом Порядке. Был – потому что месяц назад он перестал выходить на связь. – Рико вернулся к столу и сел. – Последнее, что он передал: «Проект в финальной стадии. Активация – в течение нескольких месяцев».

Несколько месяцев.

Томас чувствовал, как холодеет внутри. Несколько месяцев – и мир изменится навсегда. Несколько месяцев – и Елена или Мира перестанут существовать.

– Почему ты рассказываешь это мне?

Рико посмотрел на него – долго, внимательно, как будто оценивая.

– Потому что ты – медиатор. Потому что ты видишь все реальности. Потому что, если кто-то и может что-то сделать – это ты.

– Что я могу сделать?

– Не знаю. – Рико развёл руками – жест усталости, принятия. – Я не знаю, Томас. Может быть, ничего. Может быть, всё уже решено. Но ты должен был знать. Ты заслужил – знать.

Они снова замолчали.

За окном темнело – Нексус переходил в свою ночную фазу, когда серый цвет становился темнее, глуше, гуще. Фонари не зажигались – здесь их не было. Свет приходил из окон, из редких витрин, из ниоткуда.

– Что вы будете делать? – спросил Томас. – Вы, Плюралисты?

Рико долго молчал.

– Жить, – сказал он наконец. – Пока можем. А потом… – Он пожал плечами. – Потом – не знаю. Может быть, станем частью Разлома. Может быть, исчезнем совсем. Может быть – найдём что-то новое.

– Ты не боишься?

– Боюсь, – сказал Рико честно. – Каждый день. Каждую минуту. Но страх – это тоже часть реальности. Тоже – истина. Я не отвергаю его. Я – принимаю.

Это была философия Плюралистов: принимать всё. Радость и боль. Жизнь и смерть. Существование и исчезновение. Не выбирать – вмещать.

Томас завидовал им. И жалел их. Одновременно.

– Я поеду к Чен, – сказал он. – Завтра. Она знает что-то – больше, чем говорит.

Рико кивнул.

– Чен – единственная, кто понимает, как это работает. Если кто-то и может найти выход… – Он не закончил.

– Ты думаешь, выход есть?

– Я – Плюралист, Томас. Я верю, что есть всегда несколько путей. Всегда – несколько истин. Даже когда кажется, что выбора нет.

Он встал – медленно, как человек, который долго сидел и забыл, как двигаться.

– Мне пора. Дорога долгая.

– До Конвергенции?

– До того, что от неё осталось.

Томас тоже встал. Они стояли друг напротив друга – двое людей на краю пропасти, которые не знали, как не упасть.

– Спасибо, – сказал Томас. – За то, что рассказал.

– Спасибо, что выслушал.

Рико протянул руку – жест прощания, жест связи. Томас пожал её.

И замер.

Рука Рико была тёплой. Живой. Настоящей.

Но – полупрозрачной.

Томас видел сквозь неё – сквозь кожу, сквозь плоть, сквозь кости. Видел серую стену за спиной Рико. Видел окно. Видел вечерний Нексус.

Рико заметил его взгляд. Посмотрел на свою руку – и улыбнулся. Улыбка была печальной, но не горькой.

– Началось недавно, – сказал он. – Месяц назад. Сначала – только по утрам. Теперь – почти всегда.

– Рико…

– Не надо, Томас. Не надо жалости. – Он убрал руку; она мерцала, как изображение на неисправном экране. – Это – цена. Цена за то, что я верю во всё сразу. Цена за то, что не выбираю.

– Ты размываешься.

– Мы все размываемся. Медиаторы – быстрее. Плюралисты – ещё быстрее. – Он посмотрел на свои руки – обе теперь, разглядывая их, как нечто незнакомое. – Знаешь, что самое странное? Это не больно. Совсем. Просто… – Он поискал слово. – Просто становится легче. Как будто вес уходит. Как будто я – воздушный шар, который медленно поднимается.

– И что – в конце?

Рико посмотрел на него.

– Не знаю, – сказал он. – Никто не знает. Те, кто размылся полностью – они не возвращаются рассказать. – Пауза. – Может быть, это – смерть. Может быть – что-то другое. Может быть – просто переход.

– Куда?

– Везде. Никуда. – Рико улыбнулся – и в этой улыбке было что-то светлое, почти радостное. – Может быть, это и есть – конечная множественность. Быть везде одновременно. Видеть всё. Знать всё.

– Но перестать быть собой.

– Может быть. – Он пожал плечами – полупрозрачными, мерцающими. – Или – стать чем-то большим. Как знать?

Он пошёл к двери. Его шаги были бесшумными – как будто он уже не совсем касался пола.

– Рико.

Тот остановился, не оборачиваясь.

– Спасибо, – сказал Томас. – За всё.

– Не за что благодарить. – Голос Рико был мягким, почти неслышным. – Просто – помни нас. Когда нас не станет. Помни, что мы были. Что мы верили. Что мы – пытались.

Он открыл дверь и вышел.

Томас остался один.

За окном – Нексус. Ночь. Тишина.

Он смотрел на свои руки – твёрдые, непрозрачные, реальные. Пока – реальные. Медиаторы тоже размывались, только медленнее. Ему оставалось, может быть, лет пятнадцать. Может быть – десять.

Он достал дневник и записал:

8 марта, вечер.

Рико Армитаж. Конвергенция умирает. Месяц – может, полтора.

Выравниватель. Устройство, которое объединяет консенсусы. Превращает множество – в одно. Побеждает сильнейший.

Если это правда – Елена исчезнет. Или Мира. Одна из них – точно. Может быть – обе, если что-то пойдёт не так.

Рико размывается. Его руки – полупрозрачные. Он – принимает. Он – не боится.

Я – боюсь.

Завтра – к Чен. В Разлом. Узнать всё, что можно.

А потом – решать. Что делать. Как спасти семью. Как спасти мир.

Если это вообще возможно.

Он закрыл тетрадь.

За окном – ночь. Серая, пустая, бесконечная.

Где-то там – Конвергенция, умирающий город. Где-то там – Новый Порядок, с его секретами и проектами. Где-то там – Исток, где яблони и снег, и женщина, которую он любит.

И везде – Разлом. Трещины между мирами. Болезнь реальности.

Томас сидел у окна и смотрел в темноту.

Он не знал, что делать. Не знал, с чего начать. Не знал, есть ли вообще – выход.

Но он знал одно: он должен попытаться.

Ради Елены. Ради Миры. Ради Игоря, который исчез десять лет назад и которого он всё ещё надеялся найти.

Ради семьи, которая была разорвана между мирами.

Ради мира, который разрывался на части.

Он встал, выключил свет и пошёл домой.

Завтра – Разлом.

Завтра – Чен.

Завтра – начало.

Глава 3: Зона Разлома

Разлом-7, Центральная Европа 2097 год, 9 марта 14:30 дня

Граница Разлома не была линией.

Томас стоял на краю Нексуса – там, где серые здания начинали терять форму, – и смотрел вперёд. Переход был постепенным: сначала – лёгкое дрожание воздуха, как над раскалённым асфальтом в летний день. Потом – искажение контуров, размытость краёв. Потом – полная потеря определённости.

Разлом-7 был крупнейшим в Европе. Здесь сходились четыре консенсуса: Нексус, территория Архитекторов, анклав Хранителей и осколок того, что когда-то было французским плюралистским поселением. Четыре реальности, наложенные друг на друга, больные от собственной несовместимости.

Он сделал первый шаг.

Воздух изменился сразу – стал плотнее, тяжелее, как будто наполнился чем-то невидимым. Томас почувствовал знакомое давление в висках: Разлом не любил посетителей. Даже медиаторов.

Улица под ногами была – и не была одновременно. Он видел четыре версии: брусчатку, серый асфальт Нексуса, хромированное покрытие Архитекторов и просёлочную дорогу Хранителей. Все четыре существовали в одном месте, просвечивая друг сквозь друга, как слои папиросной бумаги. Его ботинки касались всех четырёх поверхностей – и ни одной.

Он шёл медленно. В Разломе нельзя было спешить: реальность здесь реагировала на намерения, и резкое движение могло выбросить тебя в одну из версий – или ни в одну.

Здания по сторонам улицы были ещё хуже. Справа – деревянный дом с резными наличниками, покосившийся, с заколоченными окнами. Он же – хромированная башня, уходящая в облака. Он же – серый куб Нексуса, безликий и функциональный. Он же – развалины, обугленные, заросшие мхом, как будто война прошла здесь десятилетия назад.

Все четыре – одновременно. Все четыре – настоящие.

Томас чувствовал, как его мозг протестует. Тридцать лет он учился видеть множественность, но Разлом был другим. В обычном мире версии накладывались мягко, как акварельные мазки. Здесь они сталкивались, царапали друг друга, кричали о своей реальности.

Голова болела. Глаза слезились. Каждый шаг давался труднее предыдущего.

Через двадцать минут он вышел на площадь.

Площадь была – чем-то. Открытым пространством, где версии смешивались ещё сильнее. В центре стоял фонтан – или памятник, или дерево, или ничто. Вода текла вверх и вниз одновременно; бронзовая фигура была человеком и зверем и абстракцией; крона дерева цвела и была голой и горела и никогда не существовала.

Томас остановился, чтобы перевести дыхание. Его руки дрожали – мелкой, почти незаметной дрожью, которая становилась сильнее с каждой минутой в Разломе.

Вокруг были люди.

Он не сразу их заметил – они сливались с фоном, такие же нечёткие, как всё остальное. Фигуры, сидящие у края фонтана-памятника-дерева. Фигуры, бредущие по площади без цели. Фигуры, застывшие посередине движения, как будто забыли, что делали.

Жители Разлома.

Изгои всех консенсусов. Те, кого выгнали – или кто ушёл сам. Те, кто не смог выбрать – или не захотел. Те, для кого множественность стала единственным домом.

Одна из фигур подняла голову и посмотрела на него. Женщина – или то, что было женщиной. Её лицо мерцало: молодое и старое, красивое и изуродованное, живое и мёртвое. Она улыбнулась – четырьмя улыбками одновременно – и отвернулась.

Томас пошёл дальше.

Дом Марии Чен стоял на окраине Разлома – там, где множественность была чуть слабее, где реальность болела, но не кричала.

Дом был – домом. Не башней, не избой, не кубом – просто домом. Двухэтажным, с покатой крышей, с окнами, которые были окнами во всех версиях. Это было редкостью в Разломе: место, сохранившее форму. Место, где кто-то достаточно сильный удерживал реальность от распада.

Томас подошёл к двери и постучал.

Тишина. Потом – шаги. Потом – скрип петель.

Дверь открылась.

Мария Чен стояла на пороге – и не стояла. Она мерцала сильнее, чем в Нексусе: молодая женщина лет тридцати с острыми чертами лица и горящими глазами; старуха за восемьдесят, сгорбленная, с руками, покрытыми пигментными пятнами; что-то между – размытое, неопределённое, как набросок, который художник не закончил.

– Ты пришёл, – сказала она. Её голос тоже мерцал: молодой и старый, сильный и хриплый. – Я ждала.

– Вы знали?

– Я предполагала. – Она отступила, пропуская его внутрь. – Входи. Здесь – стабильнее.

Томас вошёл.

Внутри дом был – домом.

Не четырьмя версиями дома, не наложением противоречий – просто домом. Деревянные полы, беленые стены, старая мебель, которая могла бы стоять в любом веке. Книги на полках – настоящие, бумажные, с потрёпанными корешками. Окна с занавесками. Запах – чего-то травяного, может быть, чая, может быть, лекарств.

– Как вы это делаете? – спросил Томас, оглядываясь.

– Удерживаю, – сказала Чен. Она прошла к креслу у окна и села – медленно, как человек, для которого каждое движение требует усилий. – Тридцать лет практики. Я научилась… концентрировать. Выбирать одну версию и держаться за неё.

– Я думал, вы не можете выбирать.

– Не могу – для себя. – Она улыбнулась; улыбка была молодой на старом лице – или старой на молодом. – Но для пространства вокруг – могу. Этот дом – моя проекция. Моя… – она поискала слово, – …моя вера в то, каким он должен быть.

– Консенсус одного человека?

– В каком-то смысле. – Чен указала на стул напротив. – Садись. Разговор будет долгим.

Томас сел. Его тело всё ещё болело – отголоски Разлома, – но здесь, в этой стабильной точке, становилось легче.

– Чай? – спросила Чен.

– Спасибо.

Она поднялась – снова медленно, снова с усилием – и пошла к маленькой кухне в углу комнаты. Томас смотрел на её спину: сгорбленную и прямую одновременно, твёрдую и мерцающую.

– Вы сказали – они строят что-то, – сказал он. – В Нексусе, когда приходили.

– Сказала.

– Я узнал больше. От Рико Армитажа. Он назвал это – Выравниватель.

Чен не обернулась. Но её движения замедлились – едва заметно, на долю секунды.

– Выравниватель, – повторила она. – Так они это называют.

– Вы знаете, что это?

– Я… – пауза, – …предполагаю.

Она вернулась с двумя чашками. Простой фарфор, без узоров. Чай пах мятой и чем-то ещё – чем-то горьким, лекарственным.

– Пей, – сказала она, садясь. – Это поможет. После Разлома – всегда болит.

Томас сделал глоток. Горько, но терпимо. И действительно – боль в висках начала отступать.

– Что такое Выравниватель? – спросил он.

Чен долго молчала. Смотрела в окно – на Разлом за стеклом, на мерцающий мир, который был её единственным домом.

– Чтобы ответить на этот вопрос, – сказала она наконец, – я должна сначала объяснить кое-что другое. Кое-что, чего ты, возможно, не знаешь. Или знаешь – но не понимаешь.

– Я слушаю.

Чен сделала глоток чая. Её руки мерцали вокруг чашки – молодые и старые, крепкие и дрожащие.

– Формула, – сказала она. – Ты знаешь формулу?

– Порог Согласия. C равно сумме n на w на i, делённое на d в квадрате.

– Хорошо. – Она кивнула. – Ты знаешь формулу. Но знаешь ли ты, что она – ложь?

Томас замер с чашкой на полпути к губам.

– Ложь?

– Полезная ложь, – уточнила Чен. – Но всё же – ложь. – Она поставила свою чашку на столик рядом с креслом. – Формула описывает тенденции, Томас. Не законы. Она говорит: при таких-то условиях консенсус с большой вероятностью стабилизируется. Но вероятность – не гарантия.

– Я не понимаю.

Чен встала и подошла к книжной полке. Её пальцы – мерцающие, полупрозрачные – пробежали по корешкам.

– Деревня Мирный Лог, – сказала она, не оборачиваясь. – 2081 год. Восемьсот сорок семь жителей. Стабильный консенсус – все верили в одно и то же, жили одной жизнью, дышали одним воздухом. По формуле – им хватало до двухсот лет существования. Может быть, дольше.

– И?

– Исчезли за три часа. – Чен вытащила тетрадь – толстую, с пожелтевшими страницами. – Я была там через день. Нашла – ничего. Пустое место. Даже фундаментов не осталось.

Томас молчал. Он не слышал об этом – но это ничего не значило. История менялась вместе с консенсусом; то, что было в одной версии, могло никогда не случиться в другой.

– Отшельник Ковальский, – продолжала Чен. – 2069-2089. Двадцать лет – один, в тайге, без контакта с людьми. По формуле – должен был размыться за месяц, максимум два. Человек не может поддерживать консенсус в одиночку.

– Но он…

– Умер от старости. В девяносто четыре года. С полностью стабильным телом. – Чен открыла тетрадь, показала страницу с записями. – Я обследовала его за год до смерти. Никаких признаков размывания. Никаких. Как будто формула для него не работала.

– Может быть, он был… особенным? Высокий параметр w?

– Нет. Я измеряла. Обычный. Ниже среднего, если честно. – Чен закрыла тетрадь. – Эксперимент «Тысяча», 2078 год. Тысяча добровольцев с идентичными убеждениями – мы специально подбирали. Формула предсказывала сильный локальный консенсус. Результат: хаотические флуктуации. Три смерти.

– Три смерти?

– Они… – Чен замолчала. Её лицо на мгновение стало чётким – старым, усталым, полным боли. – Их тела не выдержали противоречий. Распались. Буквально. – Пауза. – Это была моя вина. Я думала, что понимаю правила. Я была неправа.

Тишина.

Томас смотрел на неё – на женщину, которая изменила мир, и которую мир изгнал за это. На физика, который доказал, что реальность – консенсус, и который теперь говорил, что его собственная формула – ложь.

– Если формула не работает, – сказал он медленно, – то что работает?

Чен вернулась к креслу и села. Её движения были тяжёлыми – как будто каждый шаг стоил ей усилий.

– Я не знаю, – сказала она. – Честно – не знаю. – Она посмотрела на свои руки, мерцающие на фоне ткани кресла. – Формула описывает то, что мы наблюдаем. Но наблюдение – не понимание. Карта – не территория. Мы видим, что консенсусы формируются, стабилизируются, распадаются. Мы даже можем предсказывать – в среднем, приблизительно. Но почему это происходит… – Она покачала головой. – Реальность сложнее любой модели. Возможно – сложнее любого возможного понимания.

Томас допил чай. Горечь осталась на языке – и в мыслях.

– Тогда зачем вы опубликовали формулу? – спросил он. – Если знали, что она неполна?

– Потому что она была достаточно полна. – Чен встала и подошла к окну. За стеклом – Разлом, мерцающий и больной. – До моей публикации люди не знали, что реальность – консенсусная. Они верили в объективный мир, в законы природы, в то, что камень падает вниз независимо от того, кто на него смотрит.

– И это было… ложью?

– Это было незнанием. – Она повернулась к нему; её глаза – молодые и старые одновременно – были острыми, проницательными. – И незнание было – сильнейшим консенсусом из всех.

Томас нахмурился.

– Не понимаю.

– Подумай. – Чен села на подоконник – её силуэт на фоне мерцающего окна казался почти нереальным. – До 2067 года миллиарды людей верили в одно и то же: реальность объективна. Физика едина. Законы природы – абсолютны. Это был консенсус – огромный, всеобъемлющий, охватывающий всё человечество. И пока он существовал – реальность была объективной. Потому что все так думали.