Одиннадцатый медиатор

Прямо – дипломатический корпус. Его работа. Его место.

Томас стоял на перекрёстке – между двумя путями, двумя мирами, двумя женщинами, которых он любил. Он стоял там, где стоял каждое утро: в точке равновесия, в точке нулевого выбора.

Он мог пойти к Елене. Провести день в её мире, где яблони и снег, и тишина. Он бы видел её – а она бы видела его, по крайней мере, частично. Они могли бы поговорить – настоящий разговор, не обрывки фраз между двумя реальностями.

Он мог пойти к Мире. Провести день в её мире, где хром и эффективность. Он бы видел её работу, её жизнь, всё то, о чём она никогда не рассказывала. Может быть, они бы даже поговорили – если бы она нашла время между совещаниями.

Но он не мог сделать выбор. Выбор означал потерю. Если он пойдёт к Елене – мир Миры отодвинется, станет менее реальным, менее доступным. Если пойдёт к Мире – то же произойдёт с миром Елены.

Он был медиатором. Его функция – быть между. Его судьба – не выбирать.

Он пошёл прямо.

Дипломатический корпус располагался в здании, которое было одинаковым со всех сторон: серый куб, лишённый каких-либо особенностей. Это было намеренно – здание проектировали так, чтобы оно не напоминало ничего, чтобы не вызывало ассоциаций ни с одним из миров.

Внутри – коридоры, кабинеты, залы переговоров. Всё – в тех же серых тонах, с минимумом мебели и полным отсутствием декора. Функциональность, возведённая не в эстетику, а в отсутствие эстетики.

Томас кивнул охраннику – или тому, что служило охранником в Нексусе – и прошёл к лифту. Его кабинет был на третьем этаже: маленькая комната с одним столом, одним стулом и одним окном, выходящим на серую улицу.

Он сел за стол и включил терминал.

Расписание дня высветилось на экране: девять часов – встреча с представителем Хранителей по вопросу границы. Одиннадцать – согласование торгового соглашения с Архитекторами. Час дня – обед. Два – переговоры с… он нахмурился… с кем-то, кого ещё не определили. Графа была пустой, но помеченной красным.

Это было необычно. Расписание медиаторов планировалось за недели вперёд.

Он потянулся к терминалу, чтобы запросить информацию, но остановился.

За окном – он видел это краем зрения – что-то мерцало. Не свет, не тень. Что-то между.

Он повернул голову.

За окном был Нексус: серые здания, серые улицы, серое небо. Всё как обычно.

Но на одном из зданий – на крыше, если здесь можно было говорить о крышах – стояла фигура. Человек – или что-то похожее на человека. Неподвижный, смотрящий в его направлении.

Томас прищурился. Фигура была нечёткой – как будто не совсем существовала в этом слое реальности. Как будто принадлежала другому миру, который просвечивал сквозь Нексус.

Он знал это ощущение. Он сам иногда выглядел так для других – особенно когда уставал, когда контроль ослабевал.

Фигура подняла руку – жест, который мог быть приветствием, а мог быть предупреждением – и исчезла. Просто исчезла, как будто её выключили.

Томас смотрел на опустевшую крышу. Сердце билось чуть быстрее обычного.

Это было что-то новое. Что-то, чего он не видел раньше.

Он достал дневник и записал:

7 марта, утро. Фигура на крыше. Нечёткая, как проекция из другого слоя. Жест – приветствие или предупреждение? Исчезла до того, как смог рассмотреть. Проверить: есть ли сообщения от других медиаторов? Что-то меняется.

Он закрыл тетрадь и убрал её в карман.

За окном – Нексус. Серый, пустой, неизменный.

Но Томас знал: неизменного не существует. Всё меняется. Всё находится в движении. Даже то, что кажется вечным.

Даже реальность.

День прошёл в переговорах.

Утром – представитель Хранителей, старик с длинной бородой и глазами, которые отказывались встречаться с его взглядом. Речь шла о границе: Зона Разлома между территорией Хранителей и Нексусом расширялась, и Хранители обвиняли в этом «нечистые помыслы» жителей нейтральной зоны.

Томас переводил – не только слова, но и смыслы. Для Хранителей «граница» была священной чертой, отделяющей истинный мир от хаоса. Для администрации Нексуса – логистической проблемой, требующей решения. Его задача – найти точки соприкосновения там, где их, казалось, не было.

– Разлом растёт, потому что вы позволяете нечистым силам селиться рядом, – говорил старик. – Изгоните их – и граница стабилизируется.

– Мы не контролируем, кто живёт в Нексусе, – отвечал администратор – молодой человек без возраста, без особенностей, без всего, что могло бы указать на его происхождение. – Это нейтральная территория.

– Нет такого понятия, как «нейтральная». Либо свет, либо тьма. Выбирайте.

Томас переводил: «Представитель выражает озабоченность отсутствием чётких критериев проживания в Нексусе и предлагает разработать совместный протокол оценки потенциальных рисков».

Администратор кивал, делал пометки, отвечал бюрократическим языком, который ни о чём не говорил и всё обещал.

Переговоры закончились ничем – как обычно. Обе стороны разошлись, уверенные в своей правоте и в неправоте оппонента.

В полдень – Архитекторы.

Представительница была молодой – или выглядела молодой, с ними никогда нельзя было сказать наверняка. Идеальная кожа, идеальная осанка, идеальный голос. Она говорила о торговом соглашении: поставки энергии в обмен на «информационные ресурсы».

– Какие именно ресурсы? – спрашивал администратор.

– Данные о миграционных паттернах, – отвечала она. – Демографические тренды. Прогностические модели.

Томас переводил – и понимал то, что не говорилось вслух. Архитекторы хотели знать, кто уходит из Нексуса и куда. Хотели отслеживать потоки людей между мирами. Хотели данные, которые позволили бы им предсказывать – и, возможно, контролировать – движение консенсусов.

Он не сказал этого администратору. Не его дело – интерпретировать. Его дело – переводить.

Переговоры закончились подписанием меморандума о намерениях. Обе стороны улыбались – одинаковыми, неискренними улыбками.

Обед он пропустил. Не было аппетита.

Вместо этого – вышел на крышу здания. Здесь, наверху, Нексус выглядел иначе: море серых крыш, уходящее к горизонту, где небо сливалось с землёй в одну неразличимую массу.

Он искал фигуру, которую видел утром. Не нашёл.

Но ощущение осталось: что-то менялось. Что-то сдвигалось. Что-то готовилось произойти.

Он достал дневник и перечитал утреннюю запись. Потом добавил:

Полдень. Фигуры больше нет. Но чувство остаётся. Как перед грозой – давление в воздухе, статическое электричество на коже. Что-то приближается.

Мира была странной сегодня утром. Обычно она не советует мне отдыхать. Обычно она вообще не обращает внимания на то, как я выгляжу. Что она знает, чего не говорит?

Елена тоже. Вопрос о реальности – она задаёт его всё чаще. Раньше – раз в месяц. Теперь – каждую неделю. Её консенсус слабеет? Или мой?

Я не знаю. Я ничего не знаю. Я только вижу – и записываю – и надеюсь, что когда-нибудь это будет иметь смысл.

Два часа дня. Переговоры с неизвестным.

Томас вернулся в кабинет и обнаружил, что графа в расписании больше не пустая. Там значилось:

14:00 – Посетитель. Личная встреча. Зал 7.

Зал 7 – один из малых переговорных, используемый для конфиденциальных бесед. Томас бывал там редко: обычно его работа требовала публичности, прозрачности, присутствия свидетелей.

Он спустился на второй этаж и нашёл зал. Дверь была закрыта – что необычно. Он постучал.

– Входите.

Голос – женский, усталый, с лёгким акцентом, который он не смог определить.

Он вошёл.

Зал был таким, каким он его помнил: маленький, с одним столом, двумя стульями, одним окном. Всё – серое, безликое, нейтральное.

За столом сидела женщина.

Она была старой – очень старой, с седыми волосами и лицом, изрезанным морщинами. Но её глаза – яркие, живые, острые – смотрели на него с интенсивностью, которая заставляла забыть о возрасте.

И ещё – она мерцала.

Это был единственный способ описать то, что он видел. Её контуры не были чёткими; они колебались, как пламя свечи на сквозняке. Иногда она выглядела моложе – на сорок, может быть, пятьдесят. Иногда – старше, древнее, почти прозрачная. Иногда – вообще не выглядела: просто голос, просто присутствие, просто тень.

Он знал только одного человека, который мерцал так.

– Доктор Чен, – сказал он.

Она улыбнулась – и улыбка была молодой, и старой, и никакой одновременно.

– Здравствуй, Томас. Давно не виделись.

Он сел напротив неё – на единственный свободный стул – и некоторое время молчал, глядя на женщину, которая изменила мир.

Мария Чен. Семьдесят восемь лет. Физик, философ, изгнанница. Человек, открывший Порог Согласия.

Он видел её последний раз пять лет назад – в Зоне Разлома, где она жила. Тогда она выглядела хуже: почти прозрачная, почти несуществующая. Сейчас – странным образом – она казалась более стабильной. Мерцание было, но не такое сильное.

– Вы выглядите… – он замялся, подбирая слово.

– Лучше? – она хмыкнула. – Временно. Я научилась концентрироваться. Ненадолго, но достаточно, чтобы выбраться из Разлома.

– Зачем вы здесь?

Она не ответила сразу. Вместо этого – достала из кармана что-то маленькое, металлическое. Положила на стол между ними.

Это был значок. Эмблема – стилизованная буква «А» в круге.

Эмблема Архитекторов.

– Они строят что-то, – сказала Чен. – Что-то большое. Что-то, что изменит всё.

Томас посмотрел на значок, потом – на неё.

– Откуда вы знаете?

– Я всё ещё разговариваю с людьми. Иногда – с теми, кто не должен со мной разговаривать. – Она наклонилась вперёд; её лицо на мгновение стало чётким, почти нормальным. – Томас, я пришла предупредить тебя. То, что они строят… это касается твоей семьи.

– Моей семьи?

– Твоей дочери. И твоей жены.

Он почувствовал, как холодеет внутри. Руки сжались в кулаки – непроизвольно, рефлекторно.

– Что именно они строят?

Чен откинулась на спинку стула. Её контуры снова стали нечёткими, мерцающими.

– Приезжай ко мне, – сказала она. – В Разлом. Там я смогу объяснить. Здесь… – она оглянулась на стены, на потолок, – здесь слишком много ушей.

– Когда?

– Скоро. Чем скорее, тем лучше.

Она встала – движение было неуверенным, как будто она забыла, как пользоваться телом – и пошла к двери.

– Доктор Чен.

Она остановилась, не оборачиваясь.

– Почему вы пришли ко мне? Есть другие медиаторы…

– Потому что, – сказала она, – ты – единственный, кто всё ещё верит, что семью можно спасти.

И вышла.

Томас остался сидеть в пустом зале, глядя на значок Архитекторов на столе.

За окном – Нексус. Серый, неизменный, безразличный.

Но что-то – он чувствовал это всем телом – что-то менялось.

Вечером он вернулся домой.

Квартира встретила его тишиной – той особой тишиной, которая бывает только в пустых помещениях. Елена ушла; в её версии, наверное, наступила ночь, и она легла спать. Мира – тем более; она редко приходила дважды в один день.

Он прошёл на кухню, налил себе воды. Выпил, не чувствуя вкуса.

На столе всё ещё стояли три тарелки – он не убрал их утром. Синяя – с остатками крошек. Серебристая – пустая, чистая. Белая – его собственная – нетронутая.

Он сел за стол. Положил руки на столешницу – деревянную, и металлическую, и каменную, и стеклянную.

Семья.

Это слово когда-то значило что-то простое: люди, которых ты любишь, которые живут рядом, которые делят с тобой завтраки и ужины, радости и горести. Теперь – оно значило что-то совсем другое. Люди, которых ты любишь, которые существуют в разных мирах, которые не могут видеть друг друга, которые забыли – или решили забыть – что когда-то были вместе.

Елена выбрала мир без Игоря. Легче забыть сына, чем каждый день помнить о его исчезновении.

Мира выбрала мир без матери. Легче ненавидеть Хранителей, чем простить их за то, что приняли её мать.

А он – он не выбрал ничего. Остался между. Мост, который никто не пересекает.

Томас достал дневник и открыл чистую страницу.

7 марта, вечер.

Чен была здесь. В Нексусе. Это само по себе странно – она не покидала Разлом годами. Что заставило её выйти?

Она говорит, что Архитекторы что-то строят. Что-то, связанное с моей семьёй. Что это может быть?

Мира работает на них. Она говорила о проекте, но не называла деталей. Совпадение? Или…

Я должен поехать к Чен. Должен узнать.

Но часть меня не хочет. Часть меня боится того, что узнаю. Часть меня хочет остаться здесь, в этом сером городе, в этой нейтральной пустоте, и делать вид, что ничего не меняется.

Но я знаю: неизменного не существует. Всё находится в движении. Даже то, что кажется вечным.

Даже семья.

Даже я.

Он закрыл тетрадь.

За окном – Нексус. Ночь здесь была такой же серой, как день, – просто темнее, глуше, тише.

Томас встал и пошёл в прихожую.

Фотография всё ещё висела на стене.

Он смотрел на неё – на себя, одинокого, улыбающегося в пустоту.

Когда-то их было четверо. Теперь – он один.

Но он всё ещё помнил. Помнил Елену, и Миру, и Игоря. Помнил семью, которая была. Помнил любовь, которая никуда не делась – просто разбилась на осколки, раскиданные по разным мирам.

– Я найду способ, – сказал он фотографии. – Я верну вас. Всех.

Фотография не ответила.

Человек на ней – он сам, много лет назад – продолжал улыбаться.

Один.

Глава 2: Нексус

Нексус, дипломатический корпус 2097 год, 8 марта 08:12 утра

Ночь Томас провёл без сна.

Он лежал в темноте, глядя в потолок – четыре потолка, наложенных друг на друга, – и думал о словах Марии Чен. Они строят что-то. Что-то, что изменит всё. Это касается твоей семьи.

К утру он не стал мудрее. Только устал сильнее.

Завтрак он пропустил – не было сил накрывать стол на троих, вести два параллельных разговора, притворяться, что всё в порядке. Вместо этого – быстрый душ, серое пальто, дорога в дипломатический корпус.

Сегодня – насыщенный день. Три перевода. Двое переговоров. И где-то между – попытка понять, что происходит.

Первый перевод был рутинным.

Зерно из Истока – главного анклава Хранителей – в Новый Порядок, столицу Архитекторов. Сорок тонн пшеницы, выращенной на полях, где не знали удобрений и генной модификации. Пшеница была настоящей – такой настоящей, какой её помнили до Фрагментации.

Архитекторы называли это «органическим сырьём для синтеза углеводных комплексов». Хранители называли это «хлебом насущным». Томас называл это – работой.

Он стоял на складе – сером, нейтральном, как всё в Нексусе – между двумя грузовиками. Справа – телега, запряжённая лошадьми, с мешками, от которых пахло землёй и летом. Слева – левитирующий контейнер, стерильный, с мерцающей маркировкой на боку.

Между ними – он.

Процедура была отработана до автоматизма. Томас подходил к телеге, брал мешок – двадцать килограммов, его спина давно привыкла – и нёс к контейнеру. В его руках мешок существовал в обеих реальностях; без него – зерно просто исчезло бы на границе консенсусов. Медиатор был точкой соприкосновения. Мостом. Переводчиком не только слов, но и вещей.

Возчик – крепкий мужчина лет пятидесяти, с обветренным лицом и руками, привыкшими к тяжёлой работе – смотрел на него с недоверием. Для Хранителей медиаторы были чем-то сродни духам: голоса из ниоткуда, руки, появляющиеся из пустоты. Они терпели их, потому что торговля была необходима, но не любили.

– Последний, – сказал Томас, опуская мешок в контейнер.

Возчик кивнул, не глядя на него. Перекрестился – жест, который Хранители переняли из какой-то до-Фрагментационной религии – и щёлкнул вожжами. Лошади тронулись; телега исчезла за углом склада, за границей, где Нексус переходил в Исток.

Томас повернулся к контейнеру. Там стоял оператор Архитекторов – молодой человек в серебристом комбинезоне, с планшетом в руках.

– Сорок единиц органического сырья, – сказал оператор, не поднимая глаз от экрана. – Качество – в пределах допустимых параметров. Оплата переведена на нейтральный счёт.

– Хорошо.

Оператор нажал что-то на планшете; контейнер бесшумно поднялся и двинулся прочь, в сторону границы с Новым Порядком.

Томас остался один.

Он достал из кармана тетрадь и сделал пометку: 8 марта, утро. Перевод зерна – завершён. Оплата – стандартная. Никаких аномалий.

Рутина. Обычная рутина.

Но где-то на краю сознания – слова Чен. Они строят что-то.

Второй перевод был сложнее.

Не товар – информация. Дипломатическое послание от Совета Плюралистов к администрации Нексуса.

Плюралисты не имели посольства в нейтральной зоне – их было слишком мало, их консенсус слишком слаб. Они общались через медиаторов: записывали сообщения на носители, которые существовали во всех реальностях, и передавали тем, кто мог их прочесть везде.

Томас сидел в своём кабинете, глядя на конверт перед собой. Обычная бумага – не пластик Архитекторов, не пергамент Хранителей, просто бумага. На ней – рукописный текст, почерк неровный, торопливый.

Уважаемая администрация Нексуса,

Мы вынуждены сообщить, что ситуация в Конвергенции достигла критической точки. За последний месяц население города сократилось на двенадцать процентов – часть ушла в другие консенсусы, часть… исчезла. Наши расчёты показывают, что при сохранении текущей динамики город перестанет существовать через четыре-шесть недель.

Мы просим о помощи. Любая поддержка – людьми, ресурсами, просто признанием нашего существования – может изменить ситуацию. Мы не просим вас принять нашу реальность. Мы просим только – позволить ей существовать.

С надеждой, Рико Армитаж, представитель Совета Плюралистов

Томас перечитал письмо трижды.

Конвергенция умирала. Он знал это – все знали, – но видеть слова на бумаге было больно. Плюралисты были единственными, кто верил в сосуществование. Единственными, кто не требовал выбора. Единственными, кто понимал, каково это – видеть несколько миров одновременно.

Если они исчезнут – что останется?

Он взял чистый лист и начал писать ответ – от имени администрации, которая ещё не видела письма. Формальный, осторожный, ничего не обещающий. Ваше обращение получено и будет рассмотрено в установленном порядке. Администрация Нексуса выражает озабоченность сложившейся ситуацией и готова обсудить возможные меры поддержки в рамках существующих протоколов.

Бюрократический язык. Слова, которые ничего не значили.

Он запечатал ответ в конверт и положил в ящик исходящей корреспонденции. Кто-то доставит его в Конвергенцию. Кто-то – возможно, сам Рико – прочтёт и поймёт: помощи не будет.

Томас закрыл глаза.

Они строят что-то. Что-то, что изменит всё.

Может быть, это связано с Плюралистами? Может быть, Архитекторы нашли способ ускорить их исчезновение?

Или – наоборот – остановить Фрагментацию навсегда?

Он не знал. Он ничего не знал.

Третий перевод – самый сложный.

Контракт. Три стороны: Архитекторы, Хранители, Нексус. Предмет – вода. Хранители контролировали горные источники на севере; Архитекторы нуждались в чистой воде для своих технологических процессов; Нексус выступал посредником и получал процент с каждой сделки.

Проблема: Архитекторы и Хранители не признавали существование друг друга. Они не могли сидеть за одним столом, не могли подписать один документ, не могли даже говорить о партнёре, которого – в их реальности – не существовало.

Для этого нужен был медиатор.

Зал переговоров – большой, с овальным столом посередине. Томас сидел во главе; справа – делегация Хранителей, трое мужчин в льняных рубахах, с бородами и серьёзными лицами; слева – делегация Архитекторов, двое в серебристых комбинезонах, с планшетами и непроницаемыми взглядами.

Каждая сторона видела только Томаса и пустые стулья напротив.

– Мы готовы поставлять сто тысяч кубов чистой воды ежемесячно, – говорил глава делегации Хранителей, седобородый старик с голосом, привыкшим к проповедям. – При условии, что Нексус гарантирует использование воды исключительно в мирных целях.

Томас переводил – не слова, а смыслы.

– Поставщик предлагает объём в сто килолитров в месяц, – говорил он Архитекторам. – С оговоркой о целевом использовании. Ваши условия?

Представитель Архитекторов – женщина средних лет с идеальной осанкой и взглядом, как у хирурга перед операцией – сверилась с планшетом.

– Приемлемо. Мы запрашиваем право на аудит источника раз в квартал.

Томас повернулся к Хранителям.

– Получатель согласен на условия. Однако требует права инспекции – для проверки, что вода используется… – он подбирал слова, – во благо, а не во зло.

Седобородый нахмурился.

– Пускать чужаков к святым источникам? Немыслимо.

– Не чужаков, – сказал Томас мягко. – Представителей Нексуса. Нейтральных наблюдателей.

Пауза. Хранители переглянулись.

– Допустимо, – сказал седобородый наконец. – Если наблюдатели будут соблюдать наши обычаи.

Томас кивнул и повернулся к Архитекторам.

– Аудит будет проводиться представителями Нексуса, а не вашими инспекторами. Это приемлемо?

Женщина поджала губы – едва заметно, на долю секунды.

– Приемлемо. При условии, что отчёты будут предоставляться нам в полном объёме.

– Разумеется.

И так – час за часом. Пункт за пунктом. Каждое слово – переведённое, адаптированное, очищенное от того, что могло бы оскорбить другую сторону.

В конце – три экземпляра контракта. Один – для Хранителей, написанный от руки на пергаменте, с формулировками, которые они могли принять. Один – для Архитекторов, распечатанный на синтетическом носителе, с юридическим языком, который они понимали. Один – для Нексуса, в нейтральной форме, хранящийся в архиве.

Три контракта об одном и том же. Три версии одной сделки. Три реальности, соприкоснувшиеся на мгновение – и разошедшиеся снова.

Когда делегации ушли – каждая через свою дверь, в свой мир, – Томас остался один в пустом зале.

Он смотрел на стол перед собой. Деревянный – с правой стороны. Металлический – с левой. Каменный – посередине, где сидел он.

Три стола. Один стол.

Это была его жизнь. Это была его работа. Это было то, что он умел лучше всего.

И это – его медленно убивало.

Обед он провёл в столовой дипломатического корпуса.

Еда здесь была такой же нейтральной, как всё остальное: не вкусной и не безвкусной, не горячей и не холодной. Что-то среднее, компромиссное, существующее во всех версиях.

Томас сидел у окна, глядя на серые улицы Нексуса. Люди проходили мимо – редкие, неприметные, похожие друг на друга. Жители нейтральной зоны научились не выделяться; это было вопросом выживания.

Рядом с ним сел мужчина.

Томас не сразу его заметил – тот двигался тихо, почти бесшумно. Среднего роста, средних лет, с лицом, которое забываешь через секунду после того, как отвернулся. Серая одежда, серые глаза, серые волосы.

Другой медиатор.

– Карлос, – сказал Томас, кивая.

– Томас.

Карлос Веласкес был третьим медиатором – одним из одиннадцати. Они не дружили – медиаторы вообще редко дружили, слишком сложно поддерживать отношения, когда ты везде и нигде одновременно, – но уважали друг друга. Профессиональная солидарность.

– Слышал о Конвергенции? – спросил Карлос, не глядя на него.

– Читал письмо сегодня.

– Месяц. Может, полтора.

Томас кивнул. Он знал.

– Рико приедет сюда, – сказал Карлос. – Сегодня вечером. Хочет поговорить.

– Со мной?

– С кем-нибудь из нас. Ты ближе всех к Плюралистам. Логично, что с тобой.

Это было правдой. Томас всегда симпатизировал Плюралистам – их философия была близка к тому, как он сам воспринимал мир. Множественность как норма. Противоречия как часть реальности. Принятие вместо выбора.

– Где? – спросил он.

– Зал четырнадцать. В восемь.

Карлос встал, не дожидаясь ответа, и пошёл прочь. Его силуэт мерцал на краях – едва заметно, но Томас видел. Карлос размывался быстрее большинства; ему оставалось, может быть, лет десять.

Всем им оставалось не так много.

После обеда – переговоры.

Спор о границе между территорией Хранителей и Нексусом. Зона Разлома – полоса пространства, где реальности соприкасались и болели, – росла на три процента в год. Пять лет назад она занимала двадцать пять процентов границы. Сейчас – уже тридцать два.