Одиннадцатый медиатор

– Но ваше открытие…

– Моё открытие раскрыло правду. И правда – уничтожила консенсус.

Тишина.

Томас смотрел на неё – на изгнанницу, на создателя катастрофы, на человека, который нёс на плечах вес миллиардов судеб.

– Вы хотите сказать, – произнёс он медленно, – что мир был объективным – пока люди верили, что он объективный?

– Да.

– И стал консенсусным – когда люди узнали, что он консенсусный?

– Да.

– Но это… – Он замолчал, подбирая слова. – Это парадокс. Если реальность всегда была консенсусной – как она могла быть объективной?

Чен улыбнулась – усталой, горькой улыбкой.

– Добро пожаловать в мою жизнь, – сказала она. – Тридцать лет я живу с этим парадоксом. Тридцать лет пытаюсь понять.

– И?

– И – не понимаю. – Она развела руками. – Лучшая гипотеза, которую я смогла сформулировать: реальность многослойна. Есть базовый уровень – то, что существует независимо от наблюдателей. И есть верхние слои – то, что создаётся консенсусом. До моего открытия человечество жило на верхнем слое, не зная о его природе. Теперь – мы провалились глубже. Туда, где правила другие.

– Другие – как?

– Более… – Чен поискала слово. – Более пластичные. Более зависимые от того, кто смотрит.

Томас встал и подошёл к окну. Разлом за стеклом мерцал и корчился – четыре реальности, наложенные друг на друга, кричащие о своём существовании.

– Вы говорили о слоях, – сказал он. – Расскажите подробнее.

Чен кивнула и вернулась к креслу. Её движения стали увереннее – как будто разговор о науке возвращал ей силы.

– Три слоя, – сказала она. – Как минимум три – возможно, больше, но три я могу описать. Первый – физический консенсус.

– Физический?

– Фундаментальные константы. Скорость света, постоянная Планка, гравитационная постоянная. Всё, что определяет базовую структуру материи. – Она наклонилась вперёд, её глаза загорелись – как будто она снова была тем молодым физиком, который впервые увидел правду. – Этот слой стабилизирован не людьми, Томас. Он стабилизирован самой материей. Каждый атом во вселенной – «наблюдатель» базовых законов. Их триллионы триллионов триллионов. Этот консенсус – незыблем.

– Поэтому… – Томас начал понимать. – Поэтому гравитация работает одинаково везде? Во всех реальностях?

– Именно. Потому что атомы не умеют «не верить» в гравитацию. У них нет сознания, нет выбора, нет альтернативных убеждений. Они просто – подчиняются. Миллиарды лет подчинения создали абсолютно стабильный консенсус.

– А второй слой?

– Биосферный. – Чен встала и начала ходить по комнате – её силуэт мерцал на фоне книжных полок. – Жизнь добавила новый уровень наблюдения. Триллионы организмов – от бактерий до китов – коллективно стабилизируют биологические законы. Вода – мокрая. Огонь – жжёт. Еда – насыщает. Это не физические константы – это биологические. Они существуют, потому что жизнь согласна с ними.

– И до появления человека…

– До появления человека биосферный консенсус был единственным сознательным слоем. – Чен остановилась у окна, глядя на Разлом. – Животные не могут создавать альтернативные реальности. Они не способны «не верить» в то, что видят. Их сознание – слишком простое, слишком привязанное к непосредственному опыту. Поэтому биосферный консенсус невероятно стабилен. Миллиарды лет эволюции – миллиарды лет согласия.

– А третий слой – культурный?

– Да. – Чен повернулась к нему. – Только разумные существа могут создавать альтернативные реальности. Только мы способны верить в то, чего нет. Только мы можем не соглашаться с тем, что видим.

Томас кивнул. Это имело смысл – болезненный, пугающий смысл.

– Фрагментация, – сказал он. – Она затрагивает только культурный слой?

– Да. – Чен вернулась к креслу. – Поэтому люди из разных консенсусов могут дышать одним воздухом. Поэтому вода везде – мокрая. Поэтому гравитация работает. Физический и биосферный слои – едины для всех. Культурный – раскололся.

– Но…

– Но граница между слоями – размыта. – Чен опередила его вопрос. – Хранители, достаточно сильно верящие в мир без электричества, действительно создают мир, где электричество не работает. Не потому что они меняют физику – потому что они создают локальное исключение в культурном слое. Их вера перекрывает знание.

Томас думал о Елене – о её мире, где лошади вместо машин, печи вместо электроплит. Он всегда считал это идеологическим выбором, сознательным отказом от технологий. Теперь…

– В её мире электричество буквально не работает, – сказал он.

– В зоне их консенсуса – да. – Чен кивнула. – Их вера достаточно сильна. Их достаточно много. Порог достигнут.

– А если… – Томас замолчал. Мысль была пугающей.

– Если что?

– Если культурные консенсусы начнут противоречить биосферному? Если кто-то достаточно сильно поверит, что вода – не мокрая?

Чен долго молчала. Когда заговорила – её голос был тихим, почти шёпотом.

– Тогда – каскадный коллапс, – сказала она. – Культурный слой начнёт разрушать биосферный. Биосферный – расшатывать физический. И тогда… – Она не закончила.

– Что – тогда?

– Я не знаю. Никто не знает. Этого ещё не случалось – по крайней мере, в нашей истории. – Чен посмотрела в окно. – Но математика неумолима. При текущей скорости Фрагментации – через пятьдесят лет консенсусы станут слишком малы, слишком противоречивы, слишком… агрессивны. Они начнут вгрызаться в биосферный слой. И тогда – конец.

– Конец – чему?

– Всему, – сказала Чен просто. – Всему, что мы знаем.

Тишина была долгой.

Томас смотрел на свои руки – твёрдые, реальные, пока ещё реальные. Думал о словах Чен. О слоях реальности. О том, что человечество – как ребёнок, который нашёл спички и поджёг дом.

– Динозавры, – сказал он наконец.

– Что?

– Динозавры не верили в астероид. Но он упал.

Чен улыбнулась – впервые за весь разговор её улыбка была не горькой, а почти тёплой.

– Ты понимаешь, – сказала она. – Хорошо.

– Астероид – часть физического консенсуса?

– Именно. Масса, скорость, траектория – всё это определялось триллионами атомов, которые «согласны» с законами механики. Динозавры – нет. Но их было слишком мало, чтобы изменить базовый слой. Даже все динозавры на планете, вместе взятые, не могли перевесить согласие материи.

– А мы?

– Мы – первые, кто научился менять культурный слой осознанно. – Чен встала и снова подошла к окну. – И первые, кто может его разрушить.

– Но биосферный…

– Пока держит. – Она коснулась стекла; её пальцы прошли сквозь него – наполовину. – Но Фрагментация – это трещины. Трещины растут. Через пятьдесят лет они дойдут до биосферного слоя. И тогда…

Она не закончила. Не нужно было.

Томас смотрел на её спину – согнутую и прямую, старую и молодую, реальную и мерцающую.

– Выравниватель, – сказал он. – Это – попытка остановить трещины?

Чен обернулась. Её глаза – острые, проницательные, полные чего-то, что было больше, чем знание – встретились с его.

– Выравниватель, – сказала она, – это попытка заделать трещины. Склеить осколки. Превратить множество – в одно.

– Звучит… хорошо?

– Звучит – логично. – Её голос стал жёстче. – Если консенсусы сливаются – Фрагментация останавливается. Если остаётся один мир – нет противоречий. Нет противоречий – нет трещин.

– Но?

– Но консенсусы не сливаются, Томас. Они – поглощают друг друга. – Чен отошла от окна и села в кресло. – Когда два консенсуса встречаются – побеждает сильнейший. Слабейший не интегрируется – он исчезает. Вместе со всеми, кто в него верил.

– Исчезает – как?

– Буквально. – Её голос был ровным, но за ровностью – боль, которую она носила тридцать лет. – Их реальность перестаёт существовать. А значит – они никогда не существовали. Их дома, их история, их память – всё стирается. Ретроактивно.

Томас вспомнил фотографию в своей прихожей. Себя – одного – на фоне осеннего парка. Семью, которая была – и которой не стало.

– Я знаю, – сказал он тихо. – Я видел.

– Тогда ты понимаешь. – Чен наклонилась вперёд. – Выравниватель – не спасение. Это – геноцид. Онтологический геноцид. Уничтожение не людей – уничтожение самой возможности их существования.

Комната погрузилась в сумерки. Солнце – если здесь было солнце – село; за окном Разлом светился своим собственным светом – болезненным, фосфоресцирующим, ни в одной из версий не похожим на дневной.

Чен зажгла лампу – простую, масляную, как в доме Хранителей. Огонь горел ровно, стабильно, без мерцания.

– Расскажите мне, – сказал Томас, – как это произошло. Как вы открыли… всё это.

Чен долго молчала. Смотрела на огонь – лицо её, освещённое пламенем, было почти неподвижным.

– 2067 год, – сказала она наконец. – Женева. Мне было сорок восемь.

– Я знаю. Я читал историю.

– Ты читал версию. – Она подняла глаза. – Версии – разные. В одних – я герой. В других – злодей. В третьих – меня вообще не было, и открытие сделал кто-то другой.

– А правда?

– Правда… – Чен вздохнула. – Правда в том, что я не знала. Не понимала, что делаю. Я думала – это чистая наука. Эксперимент. Гипотеза, которую нужно проверить.

– Гипотеза о консенсусе?

– О роли наблюдателя. – Она встала и подошла к книжной полке. – Знаешь, кто такой Вигнер?

– Физик? Двадцатый век?

– Да. Он придумал мысленный эксперимент – «друг Вигнера». Если кот Шрёдингера – в суперпозиции до наблюдения, а друг Вигнера наблюдает кота, а Вигнер наблюдает друга – кто коллапсирует волновую функцию?

– И?

– И никто не знал ответа. Физики списывали это на философию – не наша проблема, пусть разбираются гуманитарии. – Чен вытащила книгу – старую, потрёпанную. – А я… я не отпускала. Двадцать лет не отпускала. Собирала данные, искала аномалии, строила модели.

– И нашли?

– Нашла закономерность. – Она открыла книгу на заложенной странице. – Результаты экспериментов зависели не от факта наблюдения – от ожиданий наблюдателей. Не от одного – от группы. Чем больше людей соглашались с определённым исходом – тем вероятнее он становился.

– Порог Согласия.

– Да. – Чен закрыла книгу. – Я вывела формулу. Провела эксперимент – десять тысяч наблюдателей, синхронизированное измерение. Результаты были… – она замолчала.

– Какими?

– Ужасающими. – Её голос дрогнул. – Корреляция между ожиданиями и результатами – выше восьмидесяти процентов. Это означало… это означало, что мы создаём реальность. Коллективно. Бессознательно. Всегда создавали.

– И вы опубликовали.

– Я… – Чен села обратно. Её плечи опустились; на мгновение она выглядела всеми своими семьюдесятью восемью годами. – Я была учёным, Томас. Учёные публикуют результаты. Это – правило. Это – долг. Я думала… – Горький смех. – Я думала, что люди справятся. Что знание – сила. Что правда освободит.

– Но…

– Но люди не справились. – Чен смотрела в огонь. – Знание не освободило – оно развязало руки. Если реальность – консенсус, значит, можно создать свою реальность. Значит, не нужно соглашаться с другими. Значит, можно быть правым – буквально, онтологически – не убеждая никого.

– Фрагментация.

– Фрагментация. – Она кивнула. – Сначала – идеологическая. Люди разделились по убеждениям: политическим, религиозным, культурным. Потом – консенсусы начали расходиться. Физически. Буквально. Те, кто верил в разное – перестали видеть друг друга.

– Как Елена и Мира.

Чен посмотрела на него – долгим, понимающим взглядом.

– Твоя семья, – сказала она. – Да, я знаю. Мне жаль.

– Не нужно.

– Нужно. – Её голос был мягким. – Потому что это – моя вина. Не напрямую, не буквально – но моя. Я раскрыла правду – и правда разорвала мир на части.

Они молчали. За окном – Разлом. В комнате – тени, танцующие на стенах. Между ними – тридцать лет истории, боли, потерь.

– Вы сказали, – произнёс Томас наконец, – что знали с самого начала. Что открытие не изменило правила – просто раскрыло их.

– Да.

– Это значит… – Он подбирал слова. – Это значит, что Фрагментация была неизбежна? Рано или поздно?

– Возможно. – Чен пожала плечами. – Или возможно – нет. Незнание было консенсусом. Сильным, стабильным, всеобъемлющим. Может быть, он бы держался ещё тысячу лет. Может быть – вечно.

– Но вы разрушили его.

– Я разрушила его. – Она не отвела взгляда. – И теперь – живу с этим. Каждый день. Каждую минуту.

Лампа догорала. Масло заканчивалось – огонь стал ниже, тусклее.

– Я устала, – сказала Чен. – Тридцать лет в Разломе – это много. Даже для меня.

– Почему вы остаётесь здесь?

– Потому что больше негде. – Она улыбнулась – печальной, принимающей улыбкой. – Хранители считают меня демоном. Архитекторы – опасной переменной. Нексус – терпит, но не принимает. Плюралисты… – пауза. – Плюралисты скоро исчезнут.

– Рико рассказал.

– Да. Конвергенция умирает. – Чен встала, медленно, тяжело. – А с ней – последние, кто верил в сосуществование.

– Кроме вас.

– Кроме меня. – Она подошла к окну. – И кроме тебя.

Томас не ответил. Он не был уверен, что верит в сосуществование – он просто не мог выбрать. Это разные вещи.

– Они строят что-то, – сказала Чен, глядя в Разлом. – Архитекторы. Я чувствую.

– Выравниватель.

– Да. – Она обернулась. – Устройство форсированного консенсуса. Я слышала слухи – много лет слышу. Теперь слухи становятся реальностью.

– Рико сказал – несколько месяцев.

– Возможно. – Чен кивнула. – Возможно – раньше. Возможно – позже. Время в таких проектах – непредсказуемо.

– Что мне делать?

Вопрос вырвался сам – честный, беспомощный, детский. Томас услышал его – и устыдился. Но Чен не осудила.

– Узнать, – сказала она. – Для начала – узнать. Что именно они строят. Как это работает. Когда активируют.

– Как?

– У тебя есть дочь, – сказала Чен. – У Архитекторов. Она работает на проект?

Томас замер. Мира. Её слова за завтраком: совещание, инспекция, всё важное.

– Я не знаю, – сказал он. – Она не говорит.

– Узнай.

– Она не доверяет мне.

– Тогда заслужи доверие. – Чен подошла к нему, положила руку на плечо. Её пальцы были тёплыми и холодными, твёрдыми и мерцающими. – Ты – медиатор, Томас. Ты видишь все реальности. Ты – единственный, кто может говорить со всеми сторонами.

– Говорить – и что? Остановить их?

– Может быть. – Она сжала его плечо. – Или – найти другой путь. Третий путь.

– Какой?

– Не знаю. – Чен отступила. Её лицо – в свете догорающей лампы – было старым и молодым, мудрым и потерянным. – Но я знаю, что он есть. Всегда есть – третий путь. Между крайностями. Между «одно для всех» и «каждый за себя».

– Плюралисты верили в это.

– И они умирают. – Чен кивнула. – Потому что их путь – слишком мягкий. Слишком… пассивный. Принятие – не действие. Чтобы третий путь победил – нужно не просто верить. Нужно делать.

– Делать – что?

– Не знаю, – повторила она. – Но ты – узнаешь. Ты должен узнать.

Томас смотрел на неё – на женщину, которая сломала мир и которая теперь просила его мир починить. На изгнанницу, живущую в трещине между реальностями. На физика, который признал, что его формула – ложь.

– Почему я? – спросил он.

– Потому что ты – ещё веришь. – Чен улыбнулась. – В семью. В возможность. В то, что можно всё исправить. Другие медиаторы – давно перестали. Они видят слишком много, чтобы надеяться. Но ты… – Она посмотрела ему в глаза. – Ты – ещё надеешься. И это делает тебя – сильнее.

Он ушёл в темноте.

Разлом ночью был другим – менее ярким, более тихим, но не менее больным. Версии накладывались мягче, как будто ночь сглаживала противоречия. Томас шёл по улице – четырём улицам одновременно – и думал о словах Чен.

Третий путь. Между крайностями. Между «одно для всех» и «каждый за себя».

Он не знал, что это значит. Не знал, как это найти. Не знал, существует ли вообще – этот третий путь.

Но он знал одно: он должен попытаться.

Ради Елены.

Ради Миры.

Ради мира, который рассыпался на осколки.

Он вышел из Разлома – туда, где реальность была ещё твёрдой, ещё определённой, ещё одной. Нексус встретил его серыми улицами, серым небом, серой тишиной.

Он достал дневник и записал – при свете фонаря, который был фонарём во всех версиях:

9 марта, ночь.

Чен. Разлом. Многое узнал – и многое не понял.

Формула – не закон. Карта – не территория. Мы думали, что понимаем реальность. Мы ошибались.

Три слоя: физический, биосферный, культурный. Культурный – раскололся. Если трещины дойдут до биосферного – конец.

Выравниватель – попытка остановить. Но ценой – все, кто не победит. Елена. Плюралисты. Может быть – Мира, если что-то пойдёт не так.

Третий путь. Чен говорит – он есть. Но какой?

Завтра – к Мире. Узнать, что она знает. Узнать, на что она работает.

Страшно.

Но нужно.

Он закрыл тетрадь и пошёл домой.

За спиной – Разлом, мерцающий и больной.

Впереди – неизвестность.

И где-то – может быть – третий путь.

Глава 4: Воспоминание

Нексус 2097 год, 10 марта 02:17 ночи

Сон не приходил.

Томас лежал в темноте, глядя в потолок – один потолок, здесь, в спальне, где он научился концентрироваться на одной версии. Глаза болели. Тело болело. Душа – если у него ещё была душа – болела сильнее всего.

Разговор с Чен не отпускал. Слова кружились в голове, как осенние листья в водовороте: формула – ложь, три слоя, каскадный коллапс, третий путь. Он пытался сложить их в осмысленную картину, но картина рассыпалась, как только он к ней приближался.

Часы на стене – простые, механические, работающие во всех версиях – показывали половину третьего.

Томас закрыл глаза.

И вспомнил.

Санкт-Петербург 2087 год, 15 июня Десять лет назад

Утро было солнечным.

Томас проснулся от запаха кофе – настоящего, сваренного в турке, не синтезированного. Елена вставала раньше всех; к тому времени, как он открывал глаза, она уже успевала приготовить завтрак, разбудить детей и – каким-то образом – выглядеть так, будто выспалась.

Он лежал ещё минуту, слушая звуки дома. Голоса на кухне – Мира что-то рассказывала, быстро, взахлёб, как умела только она. Звон посуды. Шаги – маленькие, лёгкие, – Игорь бежал по коридору.

Обычное утро обычного дня.

Он не знал, что это – последнее такое утро.

Кухня была залита светом. Окна выходили на восток, и июньское солнце било прямо в стёкла, превращая комнату в золотой аквариум.

Елена стояла у плиты, помешивая что-то в сковороде. Ей было тридцать два, и она была – красива. Не той холодной красотой, которую он видел у женщин Архитекторов, – живой, тёплой, настоящей. Тёмные волосы собраны в небрежный узел, на щеке – мазок муки, в глазах – смешинки.

– Папа! – Мира вскочила из-за стола и бросилась к нему. Девять лет, костлявые коленки, косички, которые вечно расплетались. – Папа, ты знаешь, что динозавры были с перьями? Мне Саша сказал, но я не верю, потому что в книжке они без перьев, а книжка старая, но Саша говорит, что учёные выяснили, а я говорю…

– Дай папе проснуться, – сказала Елена, не оборачиваясь. – И доешь кашу.

– Каша невкусная.

– Каша полезная.

– Это одно и то же.

Томас усмехнулся и сел за стол. Его место – во главе, между Еленой и детьми. Семейная география, которую они выстраивали годами.

– Где Игорь? – спросил он.

– В своей комнате. – Елена нахмурилась – едва заметно, но он знал её достаточно хорошо, чтобы заметить. – Не хочет завтракать.

– Опять?

– Опять.

Это было – проблемой. Игорь всё чаще отказывался от еды, от игр, от разговоров. Сидел в своей комнате часами, глядя в окно или в стену, разговаривая с кем-то, кого не было.

– Я схожу к нему, – сказал Томас.

– После завтрака. – Елена поставила перед ним тарелку. – Сначала – ешь.

Он не стал спорить. С Еленой спорить было бесполезно – и не нужно.

Комната Игоря была маленькой – бывшая кладовка, которую они переделали, когда он родился. Стены – голубые, с нарисованными облаками. Кровать – узкая, детская. Игрушки – разбросанные по полу, как после битвы.

Игорь сидел у окна.

Ему было пять. Маленький для своего возраста, худенький, с огромными глазами – глазами Елены, тёмными, глубокими. Волосы – светлые, как у Томаса в детстве, – падали на лоб, закрывая половину лица.

Он не повернулся, когда Томас вошёл.

– Привет, – сказал Томас, садясь на край кровати. – Мама говорит, ты не хочешь завтракать.

Молчание.

– Игорь?

– Папа, – голос мальчика был тихим, отстранённым, – почему небо разное?

Томас нахмурился.

– Разное?

– Там, – Игорь указал в окно, – небо голубое. А там, – он показал чуть левее, – серое. А там, – ещё левее, – такое… как будто горит.

Томас посмотрел в окно. Небо было – голубым. Обычным, летним, с редкими облаками.

– Я вижу только голубое, – сказал он осторожно.

– Потому что ты смотришь одним. – Игорь повернулся к нему; его глаза были – странными. Не больными, не сумасшедшими – просто странными. Как будто он видел что-то, чего не было. – А я вижу всеми.