Библиотека мёртвых

Лена сидела в своём кабинете, отгороженном от общего зала матовым стеклом. На столе – четыре экрана, развёрнутых веером. На каждом – данные. Паттерны. Спектры. Графики корреляций, которые ничего не объясняли.

Три месяца.

Три месяца с той ночи. Три месяца с момента, когда мир узнал, что смерть – это не конец разговора, а его начало.

Она потёрла глаза. Веки горели – четыре часа сна за последние двое суток. Кофе перестал помогать на второй неделе; теперь она держалась на стимуляторах, которые институтский врач выписывал с нарастающим неодобрением.

На левом экране – сводка мировых новостей. Заголовки мелькали один за другим:

«СИГНАЛ СМЕРТИ: НАУЧНОЕ СООБЩЕСТВО РАСКОЛОТО»

«ВАТИКАН СОЗЫВАЕТ ЭКСТРЕННЫЙ СИНОД ПО ВОПРОСУ ПОСМЕРТНОГО КОНТАКТА»

«МАРСИАНСКАЯ АВТОНОМИЯ ТРЕБУЕТ НЕЗАВИСИМОЙ ВЕРИФИКАЦИИ ДАННЫХ»

«ПРОТЕСТЫ В МЕХИКО: "НЕ ТРОГАЙТЕ НАШИХ МЁРТВЫХ"»

Лена свернула ленту новостей. Она читала их каждый день – профессиональная обязанность, необходимость понимать контекст. Но с каждым днём заголовки становились всё более истеричными, комментарии – всё более безумными, а расстояние между тем, что она знала, и тем, что думал мир, – всё шире.

Мир не понимал.

Мир не мог понять – потому что мир не видел того, что видела она.

Дверь кабинета скользнула в сторону. Вошла Цзян Мэйлин – невысокая, сухощавая, с короткой стрижкой и взглядом, который, казалось, просвечивал людей насквозь.

– Очередной провал, – сказала она без предисловий. – Команда из Беркли. Их алгоритм выдал мусор.

Лена кивнула. Двенадцатый провал за последний месяц.

После публикации данных – через две недели после смерти Миры – мировое научное сообщество набросилось на сигнал, как стая голодных волков. Лучшие лаборатории, лучшие умы, лучшие алгоритмы. MIT, Оксфорд, Пекинский университет, Институт Макса Планка. Все хотели быть первыми. Все хотели расшифровать послание из-за границы смерти.

Никто не смог.

– Что конкретно? – спросила Лена.

– Стандартная ошибка. – Мэйлин села напротив, вывела на свой планшет график. – Они нашли регулярности, приняли их за грамматику, построили модель. Модель предсказывает следующие элементы последовательности с точностью сорок три процента.

– Монетка даёт пятьдесят.

– Именно. – Мэйлин положила планшет на стол. – Либо там нет структуры, либо мы не понимаем, как её искать.

– Структура есть.

– Я знаю, что ты так считаешь.

– Я не считаю. Я вижу.

Пауза. Мэйлин смотрела на неё – внимательно, оценивающе. Они работали вместе восемь лет, знали друг друга достаточно хорошо, чтобы не тратить слова на дипломатию.

– Лена. – Голос Мэйлин смягчился, насколько это было для неё возможно. – Ты понимаешь, как это звучит? «Я вижу структуру, которую не видят лучшие аналитические системы планеты».

– Да.

– И тебя это не беспокоит?

Лена откинулась на спинку кресла. Закрыла глаза.

– Меня беспокоит многое, Мэйлин. Что моя дочь умерла. Что перед смертью она говорила чужим голосом. Что я видела серебряные нити в воздухе и до сих пор не знаю, была ли это галлюцинация.

– И?

– И то, что я вижу в данных, – меньшая из моих проблем.

Мэйлин молчала. Потом встала, подошла к окну.

– Покажи мне, – сказала она. – Ещё раз. Покажи, что ты видишь.

Главная аналитическая лаборатория располагалась этажом ниже – огромное пространство, заставленное оборудованием. Голографические дисплеи в три человеческих роста, кластер квантовых процессоров, напрямую связанный с вычислительным центром Академии наук.

Когда Лена и Мэйлин вошли, там работали человек тридцать – кто-то за терминалами, кто-то у голограмм, кто-то просто стоял с чашкой кофе и невидящим взглядом.

Все повернулись к Лене.

Она привыкла к этим взглядам. Смесь любопытства, скептицизма и чего-то похожего на благоговение. Мать «Первого Слова». Единственный свидетель контакта. Женщина, которая утверждала, что понимает сигнал.

Или сумасшедшая, которая проецирует свою травму на случайный шум.

– Доктор Вороновская, – молодой человек у ближайшего терминала – Алексей, аспирант из Новосибирска, Лена помнила его энтузиазм в первые дни, – у нас новые данные с «Кассини-7». Записи умирающих с орбитальной станции. Сигнатуры совпадают с вашим образцом.

– Покажи.

Алексей вывел данные на центральную голограмму. Три трёхмерные структуры – спектральные развёртки сигналов смерти. Слева – запись с «Кассини-7», справа – две других, из архивов земных клиник.

Лена подошла ближе. Прищурилась.

И – как это случалось всё чаще – мир вокруг изменился.

Цвета.

Она не могла объяснить это иначе. Графики, цифры, структуры – всё это оставалось на месте, но поверх них проступало что-то ещё. Оттенки, которых не было в спектре голограммы. Бирюзовые разводы там, где повторялись определённые паттерны. Золотистое свечение вокруг точек максимальной когерентности. Тёмно-багровые провалы – пробелы в последовательностях.

Лена протянула руку, коснулась голограммы. Пальцы прошли сквозь свет, но ей показалось – почти показалось – что она чувствует текстуру. Бирюзовое было гладким. Золотое – тёплым. Багровое – шершавым, неприятным.

– Здесь, – сказала она, указывая на участок левого графика. – И здесь. Связующие элементы. Они не повторяются буквально, но резонируют на одной частоте.

– Мы прогоняли частотный анализ, – сказал Алексей. – Ничего значимого.

– Не частотный. – Лена покачала головой. – Фазовый. Смотри на сдвиги между пиками. Не абсолютные значения – относительные.

Она начала объяснять, чертя пальцем в воздухе, и голограмма послушно подсвечивала элементы, которые она указывала. Мэйлин стояла рядом, скрестив руки, и молча смотрела.

– Если принять эти узлы за… назовём их «словоразделителями», – продолжала Лена, – то структура проявляется. Не линейная – рекурсивная. Каждый элемент ссылается на предыдущие и на будущие одновременно.

– Это невозможно, – подал голос кто-то из-за терминала. – Линейная запись не может содержать ссылки на будущие элементы.

– Линейная – нет. – Лена повернулась к говорившему – женщина средних лет, кажется, из команды лингвистов. – Но это не линейная запись. Это… – она замолчала, подбирая слова. – Представьте текст, который существует весь сразу. Не слово за словом – целиком. И мы читаем его по одному символу, потому что не умеем иначе.

– Это всё ещё не объясняет, как вы видите то, что не видит никто другой, – сказала лингвист.

Лена не ответила. Потому что у неё не было ответа.

Она видела. Вот и всё. С каждым днём – яснее, отчётливее. Цвета, которые не существовали. Структуры, которые проступали сквозь шум, как рисунок сквозь грязное стекло.

И чем дольше она смотрела – тем сильнее болела голова.

После сессии в лаборатории Лена вернулась к себе. Мэйлин пришла следом.

– Тебе нужно к врачу, – сказала она без обиняков.

– Я была.

– И?

– Ничего. – Лена потёрла виски. – МРТ чистое. ЭЭГ в норме. Никаких органических изменений.

– А синестезия?

Лена подняла голову.

– Откуда ты знаешь?

– Я не идиотка. – Мэйлин села на край стола. – Я вижу, как ты смотришь на данные. Как двигаются твои глаза. Ты отслеживаешь что-то, чего нет на экране.

Пауза. Лена могла соврать. Могла отмахнуться. Но Мэйлин была единственным человеком в этом здании, кому она доверяла.

– С той ночи, – сказала она медленно. – Когда Мира… когда это случилось. Я увидела нечто. Не глазами – чем-то другим. Серебряные линии. Структуру.

– Галлюцинация?

– Не знаю. Может быть. Но с тех пор… – она замолчала, собираясь с мыслями. – Когда я смотрю на данные сигнала, я вижу больше, чем есть. Цвета. Паттерны. Связи, которые не отображаются на графиках.

– И эти связи – реальные?

– Они позволяют мне находить закономерности, которые подтверждаются математически. – Лена открыла файл на экране. – Смотри. Три недели назад я указала на повторяющийся элемент вот здесь. Алексей прогнал статистику – вероятность случайного совпадения меньше одной миллиардной.

– Это не доказывает, что ты видишь что-то реальное.

– Нет. Но это доказывает, что мои «галлюцинации» коррелируют с реальностью.

Мэйлин молчала. Потом встала, подошла к окну.

– Есть гипотеза, – сказала она, не оборачиваясь. – Я не озвучивала её, потому что она… неудобная.

– Говори.

– В момент смерти твоей дочери ты была подключена к аппаратуре через нейроинтерфейс. Стандартный медицинский протокол для родителей в терминальных случаях – эмпатическая связь, мониторинг стресса.

– Да. И?

– Сигнал, который мы зафиксировали, – он прошёл не только через мозг Миры. Он прошёл через связь. Через тебя.

Лена замерла.

– Ты хочешь сказать…

– Что часть сигнала записалась в твой мозг. – Мэйлин повернулась к ней. – Не как информация – как… структура восприятия. Ты стала частью передачи. И теперь ты декодируешь её изнутри.

Холодок прошёл по спине. Лена вспомнила серебряные нити – как они пронизывали пространство, как одна из них, кажется, коснулась её виска.

– Это объясняет, почему никто другой не может, – сказала она тихо.

– Это объясняет многое. И это очень, очень плохо.

– Почему?

Мэйлин посмотрела на неё в упор.

– Потому что это означает, что ты – единственный дешифровщик. Единственный мост между нами и… тем, что говорит из-за смерти. И если с тобой что-то случится – или если твой мозг не выдержит нагрузки – мы потеряем всё.

Ночью Лена осталась в лаборатории.

Институт опустел к десяти – остались только охрана и несколько аспирантов, которым некуда было идти. Она сидела в темноте, освещённая только мерцанием экранов, и смотрела на данные.

Сигнал Миры – оригинал, тридцать две секунды активности – был развёрнут на всю стену. Лена знала каждый пик, каждый провал, каждый микроимпульс. За три месяца она просмотрела запись сотни раз.

Но сегодня – сегодня было что-то другое.

Цвета проступали ярче, чем обычно. Бирюзовый, золотой, багровый – и новые оттенки, которых она раньше не замечала. Серебристо-белый на границах паттернов. Глубокий индиго в местах максимальной когерентности.

Лена встала, подошла к голограмме. Протянула руку – и остановилась.

Головная боль нарастала. Не острая – тупая, давящая, словно кто-то медленно сжимал череп. Она привыкла к ней за последние недели, но сегодня было хуже.

«Ты должна научиться слышать».

Слова Миры – из сна или из чего-то большего – всплыли в памяти.

Слышать.

Лена закрыла глаза. Попыталась отпустить контроль – не думать, не анализировать, просто воспринимать.

Шум.

Сначала – только шум. Гул серверов за стеной. Шорох вентиляции. Далёкий звук шагов в коридоре.

Но потом – под шумом – что-то ещё.

Ритм. Не звук – вибрация. Пульсация, которую она чувствовала не ушами, а чем-то более глубоким. Сердцем? Костями? Самой структурой сознания?

Лена открыла глаза.

Голограмма изменилась.

Нет – голограмма была прежней. Изменилось её восприятие. Она видела сигнал иначе – не как последовательность точек на временно́й шкале, а как целое. Единовременное. Структуру, которая существовала вся сразу, как скульптура, а не как мелодия.

И в этой структуре – слова.

Не человеческие. Не переводимые напрямую. Но – слова. Единицы смысла, связанные друг с другом, образующие высказывание.

Лена потянулась к клавиатуре. Пальцы дрожали. Начала печатать – сначала медленно, потом всё быстрее.

«Первый символ – обращение. Указание на получателя. Не персональное – категориальное. "Те, кто способны слышать". Или "существа с интегрированным сознанием". Или…»

Она остановилась. Слова на экране выглядели безумно. Но она знала – знала с уверенностью, которой не могла объяснить – что это правда.

«Второй символ – утверждение состояния. "Мы существуем". Или "мы присутствуем". Или "мы здесь, в этом модусе бытия".»

«Третий – временна́я референция. Не прошлое, не будущее – состояние постоянного настоящего. "Всегда". "Вечно". "Без начала и конца".»

«Четвёртый – действие. "Слушать". "Воспринимать". "Регистрировать". Они фиксируют что-то. Нас? Наши смерти? Наши сигналы?»

Лена откинулась на спинку кресла. Голова раскалывалась, перед глазами плыли цветные пятна.

Но на экране были слова. Первые расшифрованные слова из-за границы смерти.

«Мы слышим. Мы ждали.»

Теперь она понимала больше.

Не «мы ждали вас» – как будто они ожидали именно людей. «Мы ждали» – как состояние. Вечное, неизменное ожидание. Они всегда ждут. Всегда слушают. Каждую смерть, каждый «крик» угасающего сознания.

И теперь – теперь они отвечают.

Утром Мэйлин нашла её спящей за столом.

– Ты серьёзно? – Голос был сердитым, но под ним – беспокойство. – Лена, тебе сорок семь лет, а не двадцать. Твоё тело не выдержит такого режима.

Лена подняла голову. Шея затекла, спина болела. Голова… головная боль ушла. Это было странно – обычно она сохранялась часами.

– Смотри, – сказала она вместо ответа и развернула экран к Мэйлин.

Та прочитала. Лицо не изменилось – Мэйлин умела контролировать выражение – но Лена заметила, как расширились зрачки.

– Это… – начала Мэйлин.

– Расшифровка. Первые четыре символа.

– На основании чего?

– На основании того, что я вижу.

Пауза. Мэйлин прокрутила текст вниз, потом вверх. Перечитала.

– Это нельзя проверить, – сказала она наконец.

– Пока нельзя. Но если я права – если это действительно грамматика, действительно язык – я смогу предсказать структуру следующих сигналов. Новых записей. Тех, которые ещё не анализировала.

– И если предсказания сбудутся…

– Значит, я не сумасшедшая.

Мэйлин долго смотрела на неё. Потом села на край стола – жест, который Лена за восемь лет видела, может быть, дважды.

– Ладно, – сказала она. – Допустим, ты права. Допустим, это язык, и ты его понимаешь. Что дальше?

– Дальше – больше данных. Нам нужны записи со всех станций, из всех клиник. Каждая смерть с квантовым мониторингом за последние двадцать лет.

– Это терабайты информации.

– Я знаю. – Лена встала, потянулась. Тело протестовало, но разум был ясен – яснее, чем за последние недели. – Мне не нужно анализировать всё. Мне нужно найти сигналы с высокой когерентностью. Те, которые похожи на Миру.

– Зачем?

– Потому что они – ответы. – Лена повернулась к окну. За ним – Москва, серое апрельское утро, город, который ничего не знал о том, что происходило в этих стенах. – То, что мы записали, – не монолог. Это диалог. Они отвечают на наши «слова» – на сигналы умирающих. Чем сильнее сигнал – тем подробнее ответ.

– Мира…

– Мира была очень «громкой». – Голос Лены дрогнул, но она не остановилась. – Она… готовилась. Годами. Слышала их с детства. И в момент смерти – передала самый чёткий сигнал, который они когда-либо получали от нашего вида.

– Откуда ты знаешь?

– Они сказали.

Мэйлин молчала.

– Не словами, – добавила Лена. – Структурой ответа. Их сигнал – он содержит… благодарность? Нет, не то. Признание. Они признали её. Отметили. «Первое слово» – это не моя метафора. Это их.

К полудню лаборатория гудела.

Слухи распространялись быстро – даже в закрытых учреждениях с протоколами секретности. Кто-то видел текст на экране Лены. Кто-то слышал обрывок разговора с Мэйлин. К обеду вся команда знала: у них есть прорыв.

Лена провела брифинг в три часа. Конференц-зал на шестом этаже, сорок человек – все, кого удалось собрать. На экране за её спиной – данные. Расшифровка. Схема грамматики, которую она набросала за утро.

– Это предварительная модель, – сказала она, стоя перед аудиторией. – Гипотеза, которая требует проверки. Но если она верна, мы имеем дело не со случайным шумом и не с артефактом умирающего мозга. Мы имеем дело с языком.

– С языком кого? – спросил кто-то из задних рядов.

– Мы не знаем. – Лена покачала головой. – Я использую рабочий термин «Те, Кто Слушает» – на основе того, что они, по-видимому, делают. Они воспринимают сигналы умирающих сознаний. И отвечают.

– Воспринимают откуда? – Алексей, новосибирский аспирант, поднял руку. – Сигнал квантовый, когерентный. Он не может передаваться на классические расстояния. Источник должен быть… рядом?

– Или везде одновременно.

Тишина. Лена видела непонимание на лицах – и страх, тщательно маскируемый профессионализмом.

– Объясните, – попросила женщина-лингвист из передних рядов.

– Квантовая когерентность не ограничена пространством в классическом смысле. – Лена вывела на экран схему. – Теоретически – только теоретически – разум, существующий на субпланковском уровне, мог бы воспринимать сигналы из любой точки вселенной. Для него пространство было бы… несущественно.

– Это спекуляция.

– Да. Но она согласуется с данными.

– Какими данными?

Лена переключила экран. Карта мира, усеянная точками – местами, откуда поступали записи смертей с аномальной активностью.

– Сигналы регистрируются везде. Земля, Луна, Марс, орбитальные станции, корабли в поясе астероидов. Нет корреляции с местоположением. Нет задержки передачи. Ответ приходит одновременно с сигналом – или быстрее.

– Быстрее невозможно.

– В классической физике – да. – Лена посмотрела на говорившего – пожилой мужчина, физик-теоретик из приглашённых консультантов. – Но мы имеем дело с чем-то, что существует на уровне, где классическая физика не работает.

– Вы предполагаете, что это… инопланетный разум?

Слово прозвучало. Лена ждала его – и всё равно почувствовала, как напряглись мышцы.

– Я предполагаю, что это разум. – Она выбирала слова осторожно. – Нечеловеческий. Непохожий на всё, что мы знаем. Но – разум. Способный воспринимать, обрабатывать информацию и отвечать.

– И этот разум… – физик-теоретик не договорил.

– Этот разум хочет говорить с нами. – Лена вернула на экран расшифровку. – «Мы слышим. Мы ждали.» Это не угроза. Не предупреждение. Это… приветствие.

После брифинга Лена вышла на террасу.

Апрельский ветер – холодный, с запахом талого снега – ударил в лицо. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь. Адреналин последних часов уходил, оставляя опустошение.

Три месяца.

Три месяца без Миры. Три месяца, заполненных работой, данными, бесконечным анализом. Она почти не выходила из института. Почти не спала. Почти не ела.

И вот – прорыв. То, ради чего она не позволяла себе остановиться.

Почему же ей так плохо?

– Лена.

Она обернулась. Отец стоял в дверях – седой, сутулый, с глазами цвета зимнего неба.

– Папа. Что ты здесь делаешь?

– Приехал посмотреть на дочь. – Юрий подошёл, встал рядом, опершись на перила. – Ты не отвечаешь на звонки вторую неделю.

– Я… – Лена замолчала. Она действительно не отвечала. Не было сил. – Прости.

– Не извиняйся. – Он положил руку ей на плечо. – Я понимаю.

Они молчали, глядя на город. Где-то внизу – гул транспорта, голоса, жизнь. Здесь – тишина.

– Я слышал про брифинг, – сказал Юрий. – Коллеги говорят, ты нашла что-то важное.

– Может быть.

– И ты не рада.

Лена закрыла глаза.

– Я не знаю, что я чувствую. – Слова выходили с трудом. – Три месяца я работала для этого. Чтобы понять. Чтобы расшифровать. Чтобы… найти её.

– Нашла?

– Нет. – Голос сломался. – Я нашла их. «Тех, Кто Слушает». Я понимаю их язык. Я могу переводить. Но Мира… Мира там, а я здесь. И я не знаю, как до неё добраться.

Юрий молчал. Потом обнял её – крепко, молча, как тогда, в первую ночь.

– Ты найдёшь, – сказал он тихо. – Ты обещала.

– А если не смогу?

– Сможешь. – Он отстранился, посмотрел ей в глаза. – Ты – Вороновская. Мы не отступаем.

Лена попыталась улыбнуться. Не получилось.

– Папа. Я… – она замолчала, не зная, как сформулировать. – Я меняюсь. Что-то происходит со мной. С моим мозгом. Я вижу вещи, которые не существуют. Слышу то, что никто не слышит. И это усиливается.

– Врачи?

– Говорят, что я здорова. Никаких патологий.

– Но ты не чувствуешь себя здоровой.

Лена покачала головой.

– Я чувствую… – она подбирала слова, – …как будто я становлюсь мостом. Между нами и ними. И чем дальше, тем меньше я понимаю, на какой стороне нахожусь.

Юрий долго смотрел на неё. Потом – неожиданно – улыбнулся.

– Знаешь, – сказал он, – когда я летел к Сатурну, у меня было похожее чувство. На второй год миссии. Космос вокруг, Земля – точка света на экране, и ты – между. Не здесь, не там. Нигде.

– И как ты справился?

– Не справился. – Он пожал плечами. – Просто продолжал работать. День за днём. Задача за задачей. И в какой-то момент понял: неважно, где ты находишься. Важно, что ты делаешь.

– Ты предлагаешь мне просто… продолжать?

– Я предлагаю тебе не забывать, зачем ты начала.

Лена смотрела на него – на морщины, на седые волосы, на глаза, которые видели звёзды с такого расстояния, какое она не могла вообразить. Её отец. Единственный человек, который ещё оставался.

– Я начала ради Миры, – сказала она.

– Вот и не забывай.

Вечером пришли новые данные.

Орбитальный госпиталь «Гагарин» – терминальное отделение. Пациент 67 лет, рак лёгких, смерть в 14:32 по московскому времени. Квантовый мониторинг зафиксировал аномальную активность.

Лена открыла запись в своём кабинете. Одна – Мэйлин ушла домой, аспиранты разбежались. Только она, экраны и тишина.

Сигнал развернулся голограммой. Слабее, чем у Миры – намного слабее. Но структура… структура была знакомой.

Лена прищурилась. Цвета проступали медленно – как будто нужно было время, чтобы настроиться. Бирюзовый. Золотой. И новый – серебристо-белый, которого раньше не было.

Она начала разбирать паттерны. Первый символ – обращение. Второй – утверждение. Третий…

Третий был другим.

Не «мы слышим» – что-то более сложное. Лена склонилась к экрану, пытаясь разобрать структуру. Несколько слоёв значения, вложенных друг в друга. Временна́я референция – но не «вечное настоящее», а что-то иное.

Ожидание.

Слово всплыло в сознании раньше, чем она закончила анализ.

«Мы ждём».

Не «ждали» – «ждём». Продолжаем ждать. Активное состояние, направленное в будущее.

А потом – четвёртый символ. И пятый. И шестой.

Лена печатала, не отрывая глаз от голограммы:

«Мы ждём ответа. Мы готовы говорить. Вы готовы слушать?»

Она откинулась на спинку кресла. Сердце колотилось.

Это был не просто сигнал. Это был вопрос.

Они спрашивали.

Следующие три дня слились в одно сплошное усилие.

Данные поступали со всего мира – каждая смерть с квантовым мониторингом за последний месяц. Лена анализировала их одну за другой. Большинство – слабые, почти неразличимые. Но некоторые – некоторые содержали ответы.

Она составляла словарь. Символ за символом, структура за структурой. Язык «Тех, Кто Слушает» оказался не похож ни на что человеческое – и всё же подчинялся своей логике.

Не линейный – многомерный. Каждое «слово» существовало одновременно на нескольких уровнях: буквальном, метафорическом, контекстуальном. Одна и та же последовательность паттернов могла означать разные вещи в зависимости от того, как на неё смотреть.

Но Лена училась смотреть правильно.

Синестезия усиливалась. Теперь цвета появлялись не только при работе с данными – иногда вспыхивали в обычной жизни. Голос Мэйлин был тёплым оранжевым. Гул серверов – низким синим. Собственные мысли – бледным золотом, едва различимым.

Врачи по-прежнему ничего не находили. МРТ, ЭЭГ, полный нейрологический осмотр – всё в норме. Лена не настаивала на дополнительных исследованиях. Она боялась, что если найдут причину – попытаются вылечить. А без синестезии она не могла переводить.

На четвёртый день – на семнадцатой записи – произошёл прорыв.

Пациентка – женщина 89 лет, Санкт-Петербург, естественная смерть от старости. Сигнал был сильным – вторым по силе после Миры. И структура…

Лена смотрела на голограмму, и цвета складывались в картину, которую она видела впервые.

Не отдельные слова – связное высказывание. Длинное, многоуровневое. Ответ на вопрос, которого она ещё не задавала.

Она печатала несколько часов подряд, останавливаясь только чтобы потереть глаза. Когда закончила – за окном светало.

«Мы существуем в том, что вы называете "квантовой пеной" – на границе между бытием и небытием, в структуре, которую вы едва начинаете понимать. Для нас ваша вселенная – застывший кристалл, неизменный и неподвижный. Мы не можем воспринимать её напрямую – слишком медленно, слишком плотно, слишком далеко от нашего модуса существования.