Библиотека мёртвых

Лена открыла глаза. Посмотрела на браслеты – два красно-белых кольца, вечное напоминание. Потом – на экран. На данные. На структуру, которая не должна была существовать.

– Ладно, – сказала она вслух. Голос был хриплым, чужим. – Ладно.

Она села за терминал. Открыла чистый документ. Начала печатать.

«Отчёт о регистрации аномального квантового сигнала при терминальном состоянии пациента. Предварительные данные.»

Первый абзац. Второй. Третий.

Слова ложились на экран – точные, сухие, научные. Описание эксперимента. Условия регистрации. Методы анализа. Результаты.

Никаких эмоций. Никакой боли. Только факты.

Так она работала всегда. Так она будет работать сейчас.

Мира умерла.

Но что-то – кто-то – говорило через неё в момент смерти. Что-то – кто-то – передало сообщение. И Лена собиралась понять, что это значит.

Даже если придётся потратить остаток жизни.

К полудню отчёт был готов.

Сорок три страницы. Двести семнадцать графиков. Предварительные выводы, которые Лена перечитала трижды, прежде чем оставить в тексте.

«Зарегистрированный сигнал демонстрирует характеристики, несовместимые с известными физиологическими процессами умирающего мозга. Структурная организация паттернов указывает на возможное присутствие информационного содержания. Рекомендуется расширенный анализ с привлечением специалистов по теории информации, квантовой физике и лингвистике.»

Сухо. Точно. Научно.

И абсолютно безумно.

Лена откинулась на спинку кресла. Глаза закрылись сами – тело наконец взяло своё. Она не спала – просто лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как мир вокруг становится размытым, нереальным.

Мира.

Лицо дочери – живое, улыбающееся – всплывало перед внутренним взором. Потом – другое. Бледное, неподвижное. Глаза – чёрные, бездонные, чужие.

«Мы слышим.»

Лена вздрогнула. Открыла глаза.

Палата была пуста. Койка – застелена свежим бельём, словно никто никогда на ней не лежал. Аппаратура – выключена, отсоединена от сети. Только монитор на столе – её рабочий терминал – светился в полумраке.

И на экране – данные. Паттерны. Структура.

Язык.

Лена встала. Подошла к окну. За ним – день: серый, зимний, обычный. Люди шли по улицам, аэротакси мелькали в небе, город жил своей жизнью.

Никто не знал.

Никто, кроме неё, не видел того, что произошло этой ночью. Не слышал голоса. Не понимал значения данных на экране.

Пока.

Лена вернулась к терминалу. Открыла почтовый клиент. Начала писать:

«Уважаемые коллеги. Прошу срочного совещания по поводу данных, полученных сегодня ночью. Детали при встрече. Предупреждаю: то, что я вам покажу, потребует пересмотра базовых предположений о природе сознания и смерти.»

Палец замер над кнопкой отправки.

Она знала, что произойдёт дальше. Скептицизм. Недоверие. Требования повторить эксперимент – как будто можно повторить смерть ребёнка. Обвинения в предвзятости – конечно, мать хочет верить, что дочь «куда-то ушла».

Но данные были реальны.

Сигнал был реален.

И Лена – единственный человек, который мог их расшифровать.

Не потому, что она была самой умной. Не потому, что у неё было лучшее оборудование. А потому, что она была там, в момент контакта. Потому, что её мозг – через нейроинтерфейс, через связь с дочерью, через что-то, чего она ещё не понимала – стал частью передачи.

Серебряные нити.

Она видела их – не глазами, чем-то другим. Видела структуру. Чувствовала… что? Присутствие? Намерение? Что-то огромное, древнее, абсолютно чужое?

Лена нажала кнопку отправки.

Письмо ушло.

Она не знала, что будет дальше. Не знала, поверят ли ей. Не знала, что означают слова «мы слышим, мы ждали», кто эти «мы» и чего они хотят.

Но она знала одно.

Мира обещала ждать.

И Лена собиралась её найти.

Вечером того же дня в палату пришёл её отец.

Юрий Вороновский – семьдесят девять лет, бывший космонавт, астрофизик, человек, который летал к звёздам, когда космос ещё был границей, а не расписанием рейсов. Высокий, сутулый от возраста, с серебряными волосами и глазами цвета зимнего неба.

Он не сказал ни слова. Просто подошёл, обнял её – долго, крепко, молча. Лена уткнулась лицом ему в плечо и наконец позволила себе заплакать.

– Я знаю, – сказал он негромко. – Я знаю.

Они стояли так несколько минут. Или часов – Лена потеряла счёт времени.

Потом она отстранилась, вытерла глаза. Посмотрела на отца.

– Папа. Мне нужно тебе кое-что показать.

Юрий молчал, пока она объясняла. Молчал, пока она разворачивала данные на экране, показывала паттерны, рассказывала о голосе и словах. Молчал, пока не закончила.

Потом сел рядом с ней. Посмотрел на экран долгим, тяжёлым взглядом.

– Ты уверена? – спросил он наконец.

– В чём?

– Что это не… – он замолчал, подбирая слова. – Что это не твой разум пытается справиться с потерей.

Лена покачала головой.

– Данные реальны. Зарегистрированы объективно. Независимо от моего состояния.

– Данные – да. Но интерпретация…

– Это не интерпретация, папа. – Она показала на экран. – Смотри. Структура. Регулярность. Это не шум. Это не артефакт. Это…

– Язык, – закончил он за неё.

Пауза.

Юрий встал. Подошёл к окну – к тому же окну, у которого Лена стояла утром. Заложил руки за спину, глядя на город.

– Я летал к Сатурну, – сказал он негромко. – Сорок три года назад. Три года в космосе. Три года тишины – такой тишины, какой не бывает на Земле.

Лена молчала. Она знала эту историю. Знала, что её отец – один из немногих людей, кто видел Солнечную систему не на экране, а своими глазами.

– Там, в этой тишине, начинаешь слышать вещи. – Юрий повернулся к ней. – Не галлюцинации – что-то другое. Как будто пространство… отвечает. Как будто за чернотой – что-то есть.

– Ты никогда об этом не рассказывал.

– Никто не спрашивал. – Он улыбнулся – грустно, устало. – И я не был уверен, что это реально. Может, просто одиночество. Может, мозг, создающий паттерны из ничего.

Он подошёл к экрану. Долго смотрел на данные.

– А теперь – твоя дочь. Моя внучка. – Голос дрогнул. – Она тоже что-то слышала. Что-то, что говорило через неё.

– Да.

– И ты собираешься это расшифровать.

– Да.

Юрий посмотрел на неё. Глаза – зимнее небо – блестели.

– Тогда я помогу, – сказал он. – Чем смогу.

Ночь. Вторая после смерти Миры.

Лена сидела в лаборатории – своей, в институте, куда её привезли вечером. На экране – данные. Рядом – отец, погрузившийся в расчёты.

Они работали молча. Два учёных, пытающихся понять невозможное.

К трём часам ночи Лена нашла ещё одну закономерность. К четырём – подтвердила её. К пяти – сформулировала гипотезу.

Сигнал не был единичным. В архивах института – тысячи записей смертей, сделанных за годы исследований. Мозги умирающих – раковые больные, жертвы аварий, старики, уходящие во сне. Рутинные данные, которые никто толком не анализировал.

До сих пор.

Лена написала скрипт. Запустила поиск.

К рассвету результаты были готовы.

Одиннадцать случаев. Одиннадцать смертей за последние восемь лет, при которых аппаратура зафиксировала аномальную активность. Слабее, чем у Миры. Менее структурированную. Но – похожую.

– Боже, – прошептала она.

Юрий поднял голову.

– Что?

– Мира была не первой. – Лена показала на экран. – Смотри. Одиннадцать случаев. Все – похожие паттерны. Все – игнорировались как шум.

Отец подошёл, всмотрелся в данные.

– Почему её сигнал сильнее?

– Не знаю. – Лена покачала головой. – Может, болезнь. Может, возраст. Может… – она замолчала.

– Что?

– Может, она была готова. – Слова вырвались раньше, чем Лена успела их обдумать. – Она говорила, что слышит их давно. Что сначала – тихо, потом – громче. Как будто… настраивалась.

Юрий молчал. Потом положил руку ей на плечо.

– Ты устала. Тебе нужно поспать.

– Не могу. Нужно понять…

– Лена. – Его голос был мягким, но твёрдым. – Данные никуда не денутся. Ты – деться можешь. Организм не выдержит такой нагрузки.

Она хотела возразить. Но глаза закрывались сами, руки дрожали, мысли путались. Тело было на пределе.

– Два часа, – сказала она наконец. – Два часа сна. Потом – обратно.

Юрий кивнул.

Лена откинулась в кресле. Закрыла глаза. Попыталась отключиться.

И увидела Миру.

Не мёртвую. Живую. Стоящую в темноте – не обычной темноте, а какой-то другой, глубокой, бесконечной. Девочка смотрела на неё и улыбалась.

«Мама».

Голос – не вслух. В голове. Или глубже.

«Ты слышишь?»

– Мира? – Лена не знала, говорит она вслух или нет. Граница между сном и явью размылась.

«Они хотят говорить с тобой. Со всеми. Но сначала – с тобой. Потому что ты можешь слышать».

– Кто они? Кто – «те, кто слушает»?

Мира улыбнулась шире. Улыбка была странной – слишком взрослой, слишком понимающей для семилетней девочки.

«Они живут там, где кончается время. Там, где всё – одновременно. Они очень, очень старые, мама. Старше звёзд».

Серебряные нити. Лена снова видела их – вились вокруг Миры, уходили в бесконечность. Структура. Паттерны. Язык.

«Я буду ждать. Я обещала. Но ты должна научиться слышать. По-настоящему».

– Как? Как мне научиться?

Мира не ответила. Улыбка стала печальной. Нити потускнели.

«Ты всё равно будешь меня любить? Даже если я изменюсь?»

– Мира!

Лена открыла глаза.

Лаборатория. Экраны. Данные. Отец – дремлет в соседнем кресле.

Сон.

Или нет?

Лена посмотрела на экран. На паттерны. На структуру, которую всё ещё не понимала.

«Ты должна научиться слышать».

Она потёрла левое запястье – браслеты, красные и белые нити.

И поняла, что улыбается.

Впервые за двое суток.

К концу третьего дня у Лены была рабочая гипотеза.

Сигнал – не случайность. Не артефакт. Не галлюцинация.

Это был контакт.

Что-то – кто-то – существовало за пределами привычной реальности. Что-то – кто-то – «слушало» умирающие сознания и отвечало им. Мира была первой, чей ответ оказался достаточно сильным, чтобы его зафиксировать.

Первое слово.

Лена не знала, кто они. Не знала, чего они хотят. Не знала, что означают слова «мы ждали».

Но она знала одно.

Данные на экране – это не шум.

Это структура.

Это язык.

И она собиралась его расшифровать.

Лена смотрела на паттерны – сложные, многослойные, красивые в своей чуждости. Потом – на браслеты на запястье.

«Я буду ждать».

– Я найду тебя, – прошептала она. – Я обещала.

За окном занимался рассвет четвёртого дня.

Мир изменился.

Интерлюдия 1: Космонавт

Три года до смерти. Мире четыре.

Детский сад «Звёздочка» располагался в старом здании на Ленинском проспекте – одном из немногих, переживших реконструкцию тридцатых годов. Кирпичные стены, высокие потолки, окна в пол. Лена любила это место за его несовременность: никаких голографических нянь, никаких образовательных ИИ-модулей, только живые воспитатели и настоящие игрушки.

Мира обожала его за песочницу.

– Мамочка!

Голос дочери – звонкий, счастливый – пробился сквозь гул детских голосов ещё до того, как Лена успела войти в раздевалку. Через секунду что-то маленькое и тёплое врезалось ей в ноги, обхватило за колени, запрокинуло голову.

– Ты пришла! Ты пришла рано!

Лена улыбнулась, наклонилась, подхватила дочь на руки. Мира была лёгкой – слишком лёгкой, вечно плохо ела – и тёплой, и пахла акварельными красками и яблочным соком.

– Конференция закончилась раньше. – Лена поцеловала её в макушку, в растрёпанные каштановые волосы. – Решила сделать тебе сюрприз.

– Сюрприз получился! – Мира обхватила её за шею, прижалась щекой к щеке. – Я думала, папа заберёт. Папа всегда забирает по вторникам.

– Сегодня я. Папа на работе.

– Папа всегда на работе, – сказала Мира с четырёхлетней непосредственностью. – И ты тоже. Вы всегда на работе. А я жду-жду-жду.

Укол вины – привычный, почти фоновый. Лена работала много. Дмитрий – ещё больше. Проект орбитального лифта выходил на финальную стадию, и муж пропадал на космодроме неделями. Она сама только что вернулась из Женевы, где три дня представляла результаты исследований по нейрокоррелятам сознания.

Мира оставалась с бабушкой. Или с няней. Или в продлёнке.

– Зато сегодня я здесь, – сказала Лена, стараясь, чтобы голос звучал весело. – Целый вечер. Только мы с тобой. Что хочешь делать?

Мира задумалась. Это выглядело серьёзно: нахмуренные брови, поджатые губы, взгляд куда-то внутрь.

– Хочу показать тебе рисунок, – сказала она наконец. – Очень важный рисунок. Я его весь день рисовала. Для тебя.

– Тогда показывай.

Мира извернулась, спрыгнула на пол, схватила Лену за руку и потащила в группу.

Рисунок лежал на столе у окна, придавленный коробкой с карандашами. Мира подбежала к нему, схватила двумя руками и торжественно подняла над головой.

– Вот!

Лена присела на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с дочерью. Взяла рисунок, рассмотрела.

Чёрный фон – ночное небо, покрытое белыми точками звёзд. В центре – фигурка в скафандре, неуклюже-очаровательная, с непропорционально большим шлемом и тонкими руками-палочками. Из-под шлема торчали две косички – коричневые, кривые.

– Это я! – объявила Мира. – Я космонавт! Как дедушка!

Лена улыбнулась. Отец – Юрий – был героем для внучки. Она обожала его истории о полётах, о станциях, о чёрном небе за иллюминатором.

– Красивый скафандр, – сказала Лена. – И косички отличные. Очень похоже.

– Ага! – Мира подпрыгнула. – Я специально! Чтобы все знали, что это я!

Лена кивнула. Потом её взгляд скользнул правее, к другой фигуре на рисунке.

Не человек. Что-то… геометрическое. Многоугольник – или несколько многоугольников, вложенных друг в друга? Линии пересекались под странными углами, образуя структуру, которую сложно было описать. Фигура была нарисована серебряным карандашом – Мира явно старалась, контуры были чёткими, аккуратными.

– А это кто? – спросила Лена, показывая на геометрию.

Мира перестала подпрыгивать. Посмотрела на рисунок, потом на маму. В её глазах – серо-зелёных, отцовских – мелькнуло что-то странное. Почти взрослое.

– Это мой друг, – сказала она. – Он живёт в звёздах.

– Друг?

– Ага. – Мира кивнула серьёзно. – Он приходит ко мне, когда я сплю. Мы разговариваем.

Лена почувствовала лёгкое беспокойство – материнское, иррациональное. Воображаемые друзья были нормой для четырёхлеток, она знала это. Сама в детстве разговаривала с плюшевым медведем так, будто он был живым.

– И о чём вы разговариваете?

Мира наклонила голову, подбирая слова.

– Он говорит, что слушает. Что всегда слушает. Что я… – она запнулась, нахмурилась, – …громкая. Он сказал, что я громкая. Это хорошо, да?

– Думаю, да, – сказала Лена осторожно. – Громкая – значит, тебя хорошо слышно.

– Вот! – Мира просияла. – Я тоже так думаю! Он сказал, что потом будет больше… будет больше разговоров. Когда я вырасту. Когда буду готова.

Лена смотрела на дочь, пытаясь понять, откуда четырёхлетний ребёнок берёт такие формулировки. «Готова». «Слушает». Это звучало не как детская игра, а как… что?

Она встряхнула головой. Мира всегда была не такой, как другие дети. Говорить начала рано, в год и два месяца. Читать – в три. Задавала вопросы, на которые взрослые не знали ответов. «Мама, а что было до того, как всё началось?» – спросила она однажды, в три с половиной. Лена не нашлась что сказать.

Необычный ребёнок. Необычное воображение. Вот и всё.

– Он красивый, твой друг, – сказала Лена, возвращая рисунок дочери. – Такой… блестящий.

– Он не он и не она, – уточнила Мира. – Он… они. Их много, но они вместе. Как… как… – она задумалась, – как хор! Дедушка показывал. Много людей, а поют вместе. Вот так.

– Хор?

– Ага. Только не люди. И не поют. Но похоже.

Лена не знала, что на это ответить. Она сама изучала сознание – двадцать лет к тому моменту – и не понимала, как объяснить ребёнку, что такое «много, но вместе». Коллективное сознание? Распределённый интеллект? Четырёхлетка не должна думать о таких вещах.

– Пойдём домой, зайка, – сказала она наконец. – Покажешь рисунок папе, когда он вернётся.

– Папа сегодня вернётся? – Глаза Миры загорелись.

– Обещал.

– Ура! – Мира подпрыгнула, прижала рисунок к груди. – Тогда пойдём скорее! Я хочу ему показать! И дедушке! Дедушка точно поймёт про звёзды!

Она схватила Лену за руку и потащила к выходу.

Вечером Дмитрий действительно вернулся – усталый, с тенями под глазами, но улыбающийся. Мира бросилась к нему с порога, повисла на шее, затараторила про рисунок, про друга, про звёзды.

Дмитрий слушал терпеливо, кивал, задавал вопросы. Он всегда умел разговаривать с дочерью – лучше, чем Лена. Находил правильные слова, правильный тон. Никогда не отмахивался, никогда не говорил «потом».

– Значит, твой друг живёт в звёздах? – переспросил он, рассматривая рисунок.

– Не в звёздах, – поправила Мира. – Между. Там, где тихо.

– Между звёздами тихо?

– Очень-очень. – Мира понизила голос до шёпота. – Он говорит, что там так тихо, что слышно всё. Даже мысли. Даже сны.

Дмитрий бросил взгляд на Лену – быстрый, озабоченный. Она пожала плечами: мол, я тоже не понимаю.

– Ну, – сказал он, возвращая внимание к дочери, – если твой друг такой хороший слушатель, передай ему привет от меня. Скажи, что папа Миры тоже работает со звёздами.

– Ты строишь лифт! – Мира захлопала в ладоши. – Лифт в небо!

– Именно. Может, когда-нибудь ты сама на нём покатаешься.

– И увижу друга?

Пауза. Дмитрий снова посмотрел на Лену.

– Может быть, – сказал он осторожно. – Когда вырастешь.

Мира задумалась. Потом кивнула, словно приняла какое-то решение.

– Хорошо. Я подожду. Он тоже подождёт. Он очень терпеливый.

Она забрала рисунок и убежала в свою комнату. Лена слышала, как хлопнула дверь, как зашуршали карандаши – Мира явно собиралась рисовать ещё.

– Это нормально? – спросил Дмитрий негромко.

– Воображаемый друг? Абсолютно.

– Не воображаемый друг. То, что она говорит. «Между звёздами». «Там, где тихо». «Слышно мысли».

Лена села на диван, потёрла переносицу. Усталость последних дней – конференция, перелёты, недосып – навалилась разом.

– Она необычный ребёнок, – сказала она. – Всегда была. Помнишь, как она в два года спросила, почему небо синее?

– И ты объяснила ей про рэлеевское рассеяние.

– И она поняла. По-своему, но поняла.

Дмитрий сел рядом, обнял её за плечи.

– Мне иногда кажется, – сказал он, – что она знает что-то, чего не знаем мы. Что-то важное. И пытается объяснить, но у неё нет слов.

– Ей четыре, – напомнила Лена. – Откуда у неё слова?

– Вот именно.

Они помолчали. За окном темнело; огни города зажигались один за другим.

– Я закажу ужин, – сказала Лена наконец. – Ты голодный.

– Умираю с голоду.

Она встала, пошла к кухонной панели. И остановилась.

На холодильнике – старом, настоящем, с магнитными дверцами – висел рисунок. Мира успела прикрепить его, пока они разговаривали. Космонавт с косичками. Геометрическая фигура. Звёзды.

Лена долго смотрела на серебряные линии.

Потом отвернулась и начала выбирать блюда из меню.

Ночью Лена проснулась от странного ощущения.

Дмитрий спал рядом, дышал ровно, глубоко. В окно светила луна – полная, яркая. Всё было тихо.

Слишком тихо.

Она встала, накинула халат. Вышла в коридор. Дверь в комнату Миры была приоткрыта – обычно дочь настаивала, чтобы закрывали полностью, боялась темноты.

Лена заглянула внутрь.

Мира сидела на кровати, повернувшись к окну. Луна освещала её профиль – маленький, нежный. Глаза были открыты.

– Зайка? – Лена шагнула в комнату. – Ты почему не спишь?

Мира не повернулась.

– Я разговариваю, – сказала она тихо.

– С кем?

– С другом.

Лена подошла ближе, села на край кровати. Положила руку дочери на плечо – тёплое под тонкой пижамой.

– Он сейчас здесь?

Мира покачала головой.

– Он везде. И нигде. Он говорит, это трудно объяснить. Но я стараюсь понять.

– Что ты стараешься понять?

Дочь наконец повернулась к ней. В лунном свете её глаза казались серебряными.

– Он говорит, что скоро… что потом… – она замолчала, нахмурилась. – Трудные слова.

– Какие слова, зайка?

– Он говорит: «Мы будем слушать. Всегда. А когда придёт время – мы ответим». – Мира произнесла это медленно, старательно выговаривая каждый слог. – Я не очень понимаю. Но он говорит, что это важно. Что я запомню.

Лена почувствовала, как по спине пробежал холодок. Глупо – это был просто ребёнок, просто воображаемый друг, просто странная фантазия. И всё же…

– Ложись спать, – сказала она мягко. – Завтра поговорим.

– Мама.

– Да?

– Ты меня любишь?

Вопрос был неожиданным. Мира редко спрашивала о таких вещах – просто знала, принимала как данность.

– Конечно, зайка. Больше всего на свете.

– Даже если я буду другая?

– Какая – другая?

Мира задумалась.

– Не знаю ещё. Но друг говорит… говорит, что все меняются. Всегда. И что это хорошо. Но некоторые боятся.

– Ты боишься?

– Нет. – Мира улыбнулась. – Я не боюсь. Потому что ты меня любишь. И папа. И дедушка. Если вы любите – значит, всё хорошо.

Она обняла Лену, прижалась, как котёнок.

– Спокойной ночи, мамочка.

– Спокойной ночи, зайка.

Мира легла, закрыла глаза. Через несколько секунд её дыхание выровнялось – уснула. Так легко, так быстро.

Лена сидела рядом ещё долго. Смотрела на дочь, на лунный свет, на тени, скользящие по стенам.

На прикроватной тумбочке лежал ещё один рисунок – новый, вечерний. Лена взяла его, поднесла к окну.

Те же звёзды. Тот же космонавт с косичками. Но геометрическая фигура была другой – сложнее, больше, с десятками линий, уходящих во все стороны. И рядом с ней – ещё одна фигурка. Маленькая, круглая. С косичками.

Мира нарисовала себя рядом с «другом».

Они держались за руки.

Или за то, что могло бы быть руками.

Утром Лена проснулась от запаха кофе и детского смеха.

Дмитрий и Мира были на кухне. Он пёк блины – неумело, но старательно. Она сидела на высоком стуле, болтала ногами и командовала: «Ещё один! Нет, два! Три!»

Лена остановилась в дверях, глядя на них. Обычное утро. Обычная семья. Муж, дочь, блины, смех.

Она не знала, что через три года Дмитрий погибнет. Не знала, что ещё через три – Мира заболеет. Не знала, что слова о «друге из звёзд» окажутся чем-то большим, чем детская фантазия.

Сейчас – в это обычное утро, в этой обычной квартире – она была просто женой и матерью. Уставшей, замотанной работой, но счастливой.

– Мамочка проснулась! – закричала Мира. – Папа, ещё блин! Для мамочки!

– Будет сделано, командир.

Лена улыбнулась, вошла на кухню.

Рисунок по-прежнему висел на холодильнике. Космонавт с косичками, геометрическая фигура, звёзды. Лена скользнула по нему взглядом и отвернулась.

Просто детский рисунок.

Она возьмёт его с собой – потом, через много лет, когда Миры уже не будет. Найдёт в старых вещах, развернёт, вспомнит. И поймёт: дочь знала. Дочь всегда знала.

«Он говорит, что я громкая».

«Там, где тихо».

«Мы будем слушать. Всегда. А когда придёт время – мы ответим».

Но это – потом.

Сейчас – кофе. Блины. Смех.

Сейчас – жизнь.

После завтрака Лена уехала в институт. Конференция закончилась, но работа – нет. Статья о нейронных коррелятах требовала доработки, грант ждал отчёта, студенты нуждались в консультациях.

Обычный день.

Вечером она вернулась поздно – Мира уже спала. Лена заглянула к ней, поправила одеяло, поцеловала в лоб. Дочь улыбнулась во сне и что-то пробормотала.

Лена не разобрала слов.

Она вышла, закрыла дверь.

На холодильнике висел рисунок.

Глава 2: Шум

Московский институт сознания, апрель 2147 года Три месяца после контакта

Лаборатория нейрофизики сознания занимала весь седьмой этаж западного крыла. Стеклянные стены, белый свет, ряды терминалов, гудение серверов за перегородкой. Раньше здесь работали двадцать три человека – аспиранты, постдоки, техники. Теперь – сто сорок семь, и места всё равно не хватало.