Библиотека мёртвых

Мы не требуем слепого согласия. Мы требуем информированного.

Теперь вы информированы.

Решение – за вами.»

Лена сидела в пустой лаборатории, глядя на расшифровку.

«Колонны». «Функция». «Навсегда».

Они не лгали – насколько она могла судить. Они просто… не понимали. Не понимали, почему людям так важна возможность остановиться. Перестать быть. Уйти.

Для них – существ, живших вечно в субстрате реальности – это не имело смысла. Зачем останавливаться, если можно продолжать? Зачем уходить, если можно остаться?

Но для людей…

Лена вспомнила отца. Его слова о космосе, о тишине, о бесконечности. Он летал к Сатурну и вернулся – потому что мог вернуться. Потому что знал, что полёт конечен.

Что, если бы он знал, что не вернётся никогда?

Полетел бы?

Дверь открылась. Мэйлин – с планшетом в руках, с новостями в глазах.

– Совет принял решение, – сказала она.

– Какое?

– Создать Программу Диалога. Официальную структуру для контакта с «Теми, Кто Слушает». И назначить тебя Переводчиком.

Лена молчала.

– Это не согласие на сделку, – уточнила Мэйлин. – Пока. Это… подготовка. Исследование. Они хотят больше данных, прежде чем решить.

– А квоты?

– Обсуждаются. Рабочая группа по этике предложила принцип добровольности: никакого принуждения, только те, кто сам захочет.

– Сто сорок четыре миллиона добровольцев за семь лет, – сказала Лена. – Двадцать миллионов в год. Пятьдесят пять тысяч в день. Каждый день. Семь лет подряд.

– Я знаю арифметику.

– И ты думаешь, найдётся столько желающих?

Мэйлин не ответила. Она тоже знала ответ.

Через неделю Лена официально стала Переводчиком.

Церемония была скромной – если можно назвать скромной мероприятие, транслируемое на всю планету. Председатель Ли вручил ей документы, произнёс речь о важности контакта, о надежде, о будущем. Лена стояла перед камерами и думала о Мире.

Мира ждала.

В Библиотеке, в субстрате реальности, в месте, где время не имело значения – её дочь ждала. И теперь – теперь Лена была официально тем человеком, который мог её вернуть.

Если человечество согласится.

Если сто сорок четыре миллиона человек согласятся умереть.

Если «Те, Кто Слушает» не лгали.

Слишком много «если».

После церемонии Лена вернулась в институт. В своём кабинете – том же, что и год назад – она открыла файл с последней расшифровкой. Перечитала слова, которые переводила десятки раз.

«Мы ждём.»

Они ждали. Терпеливо, вечно – как умели только они.

А Лена – Лена должна была ждать вместе с ними. И переводить. И надеяться, что когда-нибудь – через год, через два, через пять – решение будет принято.

И что оно будет правильным.

В апреле – через пятнадцать месяцев после контакта – произошло первое воскрешение.

Но это уже другая история.

Лена стояла у окна своего кабинета, глядя на ночную Москву. Город сверкал огнями – миллионы окон, миллионы жизней, миллионы людей, которые ещё не знали, что их мир изменился навсегда.

Сто сорок четыре миллиона.

Число не давало покоя. Она пыталась понять его – математически, философски, эмоционально. Пыталась найти способ осмыслить то, что предлагали «Те, Кто Слушает».

И снова и снова возвращалась к одному вопросу.

Готова ли она сама стать якорем?

Готова ли умереть – зная, что вернётся, но изменённой? Готова ли провести вечность, держа ткань реальности – не чувствуя этого, но зная, что не может остановиться?

Ради Миры – да. Она знала это с абсолютной уверенностью. Ради дочери – что угодно.

Но имела ли она право требовать того же от других?

Дверь кабинета открылась. Вошёл отец – сутулый, седой, с усталыми глазами.

– Я видел трансляцию, – сказал он. – Поздравляю.

– С чем?

– С новой должностью. – Юрий подошёл, встал рядом. – «Переводчик». Звучит красиво.

– Звучит как приговор.

Он помолчал. Потом положил руку ей на плечо.

– Ты делаешь то, что должна, – сказал он тихо. – Не больше, не меньше.

– А если я делаю неправильно?

– Тогда исправишь. – Он повернул её к себе, посмотрел в глаза. – Лена. Ты – моя дочь. Я знаю тебя с рождения. Ты не способна предать то, во что веришь.

– Я не знаю, во что я верю. Не больше.

– Тогда узнай. – Он улыбнулся – грустно, мудро. – У тебя есть время. Семь лет – это много.

– Или очень мало.

– Смотря для чего.

Они стояли вместе, глядя на город. Отец и дочь. Старый космонавт и новый Переводчик.

Где-то там – в квантовой пене, в Библиотеке мёртвых – ждала Мира.

И сто сорок четыре миллиона решений, которые ещё предстояло принять.

«Мы предлагаем обмен. Вы даёте нам якоря – сознания, готовые умереть и вернуться. Мы даём вам технологию воскрешения. Ваши мёртвые перестанут быть мёртвыми. Наша реальность перестанет умирать. Выбор за вами. Мы ждём.»

Лена закрыла файл.

Выбор. Как будто это было так просто – выбрать между смертью и вечностью, между свободой и функцией, между миром, который знаешь, и миром, который обещают.

Она потёрла левое запястье – браслеты, два красно-белых кольца, до сих пор там.

И начала писать отчёт.

Первый из тысяч, которые ей предстояло написать.

Глава 4: Первые

Орбитальная станция «Лазарь-1», апрель 2149 года Два года после контакта

Станция висела над Землёй, как гигантская серебряная капля – вытянутая, обтекаемая, сверкающая в лучах незаходящего солнца. «Лазарь-1», первая из запланированных двенадцати. Место, где человечество собиралось победить смерть.

Или совершить самую большую ошибку в истории.

Лена смотрела в иллюминатор шаттла, наблюдая, как станция медленно приближается. Рядом – Мэйлин, погружённая в планшет с техническими спецификациями. Напротив – доктор Герхард Вебер, руководитель медицинской программы, седой немец с лицом человека, который слишком много видел и слишком мало спал.

– Первый кандидат готов, – сказал Вебер, не отрывая глаз от своего экрана. – Анна Хольцман. Двадцать шесть лет, генетический маркер подтверждён, психологический профиль в норме.

– Она понимает, на что соглашается? – спросила Лена.

– Насколько это вообще возможно – да. – Вебер поднял голову. – Мы провели сорок часов брифингов, симуляций, консультаций с психологами. Она знает теорию.

– Теория – это не то же самое, что прожить чужую жизнь изнутри.

Вебер промолчал. Он знал, что Лена права.

Два года.

Два года ушло на то, чтобы построить инфраструктуру: станции, оборудование, протоколы. Два года политических торгов – квоты, распределение, международные соглашения. Два года подготовки – поиск добровольцев, отбор Проводников, бесконечные тесты.

И теперь – первое воскрешение.

Не демонстрационное, как год назад. Настоящее. Полноценное. Человек умрёт – и вернётся. Если всё пойдёт по плану.

Если.

Шлюзовой отсек встретил их запахом стерильности и гулом систем жизнеобеспечения. Станция была огромной – рассчитана на сотню персонала и двадцать процедурных блоков. Пока работали только три: остальные ждали, когда программа наберёт обороты.

Лену провели через коридоры – белые стены, мягкий свет, ни единого острого угла. Дизайн намеренно успокаивающий: психологи настояли, что люди, готовящиеся умереть, не должны чувствовать себя в больнице. Больше похоже на спа-курорт. Или храм.

– Проводник в подготовительном блоке, – сообщила женщина-техник, сопровождавшая их. Молодая, с короткими тёмными волосами и значком «Программа Лазарь» на груди. – Донор – в предоперационной.

– Донор, – повторила Лена. Слово резануло слух.

– Официальный термин. – Женщина пожала плечами. – Те, кто умирает добровольно, чтобы войти в Библиотеку. Потом их воскрешают.

– Я знаю, что такое донор.

Они прошли мимо ряда дверей с номерами. За каждой – комната, готовая принять человека на последнем этапе жизни. Или первом этапе новой.

– Колыбельная секция – на нижнем уровне, – продолжала техник. – Четыре активных капсулы, ещё шесть в режиме ожидания.

– Хочу видеть, – сказала Лена.

Техник кивнула и повела их к лифту.

Колыбельная секция выглядела как лаборатория из научно-фантастического фильма – только без романтики.

Десять капсул стояли в ряд: прозрачные цилиндры два метра в длину и метр в диаметре, заполненные мутноватой жидкостью. Внутри каждой – система биопечати: сотни микроинжекторов, датчиков, манипуляторов. Технология, которую «Те, Кто Слушает» передали в обмен на согласие.

– Процесс занимает от трёх до семи дней, – объяснял Вебер, пока они шли вдоль ряда. – Начинается со скаффолда – биоразлагаемого каркаса из коллагена. Потом – заселение стволовыми клетками, выращенными из ДНК воскрешаемого. Дифференциация, созревание тканей, формирование нервных связей.

– И в конце – взрослое тело, – сказала Мэйлин. – Биологический возраст двадцать пять лет, независимо от возраста смерти.

– Оптимум физического развития. – Вебер остановился у одной из капсул. – Системы работают на пределе; создать тело младенца или старика – технически возможно, но требует в разы больше ресурсов. Пока мы ограничены.

Лена смотрела на пустую капсулу. Через несколько часов здесь начнёт формироваться новое тело – для человека, который сейчас ещё жив, но скоро умрёт.

«Оптимум физического развития».

Двадцать пять лет.

Мира умерла в семь. Если её воскресят – она вернётся во взрослом теле. Не ребёнком. Не девочкой с косичками, которая рисовала «друга из звёзд». Взрослой женщиной, с телом двадцатипятилетней, но с сознанием…

С сознанием семилетней?

Нет. Лена знала, что это не так. В Библиотеке сознания менялись: резонировали друг с другом, впитывали чужой опыт, расширялись. Мира провела там два года субъективного времени – или не два, или совсем другое, потому что время в Библиотеке не работало как здесь. Она уже не была той девочкой.

И никогда больше не будет.

– Доктор Вороновская? – Голос Вебера вырвал её из мыслей. – Вы в порядке?

– Да, – солгала Лена. – Продолжайте.

Подготовительный блок Проводников располагался на верхнем уровне станции, с панорамным видом на Землю. Психологи решили, что это поможет – напоминание о том, ради чего всё делается.

Анна Хольцман сидела в кресле у окна, одетая в белый комбинезон без знаков различия. Молодая – двадцать шесть лет, светлые волосы собраны в узел, глаза чуть раскосые, скандинавской голубизны. Она повернулась, когда они вошли, и Лена увидела её лицо: спокойное, сосредоточенное, с тенью страха в глубине взгляда.

– Доктор Вороновская. – Анна встала, протянула руку. – Я читала ваши работы. Ещё до… всего этого.

– Приятно познакомиться. – Лена пожала её руку – прохладную, с лёгким тремором. – Как вы себя чувствуете?

Анна рассмеялась – коротко, нервно.

– Честно? Как будто стою на краю обрыва и вот-вот прыгну. – Она села обратно, кивнув на соседнее кресло. – Только я не знаю, что внизу.

Лена села рядом. Мэйлин и Вебер остались у двери, давая им пространство.

– Вы понимаете, что произойдёт? – спросила Лена.

– Теоретически. – Анна смотрела в окно, на голубую кривизну планеты. – Генрих Мюллер – наш первый донор – умрёт через два часа. Его сознание уйдёт в Библиотеку. А потом… я его «приму».

– Принять – значит…

– Развернуть в своём разуме. – Голос Анны стал ровнее; она явно повторяла заученные формулировки. – Пока в Колыбели формируется его новое тело, я буду «держать» его сознание в себе. Это займёт от трёх до семи дней. За это время я… – она запнулась.

– Проживёте его жизнь, – закончила Лена. – Всю. С начала до конца. Изнутри.

Анна кивнула.

– Семьдесят три года. За несколько дней реального времени.

– Субъективно – семьдесят три года.

– Да.

Тишина. За окном Земля медленно поворачивалась: Европа уплывала за край, появлялась Африка.

– Почему вы согласились? – спросила Лена.

Анна не ответила сразу. Долго смотрела в окно, словно искала слова там, среди облаков.

– Мой брат погиб год назад, – сказала она наконец. – Авария на марсианском транспорте. Он был одним из первых, кого записали после того, как программа заработала.

– Вы хотите его вернуть.

– Да. – Анна повернулась к Лене. – Но сначала я должна доказать, что могу. Что механизм работает. Что я – подхожу.

– И вы готовы прожить чужую жизнь, чтобы получить эту возможность?

– Я готова прожить тысячу чужих жизней, если нужно.

Лена видела правду в её глазах – и что-то ещё. Отчаяние? Решимость? Смесь того и другого, сплавленная горем в нечто твёрдое, несгибаемое.

Она понимала Анну.

Она сама была такой же.

В два часа дня по станционному времени Генрих Мюллер вошёл в процедурную капсулу.

Лена наблюдала из контрольной комнаты – через стекло, отделявшее операторов от зоны процедуры. Рядом – Мэйлин, Вебер, ещё десяток специалистов у своих терминалов.

Мюллер был невысоким, грузным человеком семидесяти трёх лет. Бывший инженер, вдовец, двое взрослых детей. Рак лёгких, терминальная стадия – он всё равно бы умер через несколько месяцев. Программа предложила ему альтернативу: умереть сейчас, контролируемо, с гарантией записи, и вернуться в молодом, здоровом теле.

Он согласился без колебаний.

Капсула выглядела как кокон – мягкие стены, приглушённый свет, мониторы, считывающие каждый параметр. Мюллер лёг на ложе, позволил техникам закрепить датчики на висках.

– Готов? – спросил голос из динамиков.

– Готов, – ответил Мюллер. Голос был спокойным, почти весёлым. – Давно ждал.

Техники отступили. Капсула закрылась.

Лена смотрела на мониторы: пульс, давление, активность мозга. Всё в норме. Мюллер дышал ровно, глядя в потолок.

– Инъекция через тридцать секунд, – объявил оператор.

Тридцать секунд. Потом – препарат, который остановит сердце мягко, безболезненно. И в момент остановки – запись. Квантовые датчики зафиксируют сигнал, направят его в Библиотеку.

Лена видела это десятки раз за последний год – добровольцев, умиравших для контакта, для экспериментов, для записи. Но это было первое раз, когда смерть должна была стать не концом, а началом.

– Десять секунд.

Мюллер закрыл глаза. Губы шевельнулись – беззвучно, молитва или прощание.

– Пять секунд.

Лена непроизвольно задержала дыхание.

– Инъекция.

На мониторе – плавная линия препарата, входящего в кровь. Пульс замедлился: семьдесят, шестьдесят, пятьдесят. Давление падало. Активность мозга менялась – знакомые паттерны угасающего сознания.

А потом – вспышка.

Лена увидела её не глазами – тем другим чувством, которое развилось за два года. Серебряный всплеск, пронзающий пространство. Сигнал Мюллера – его «слово», его «крик» – уходящий туда, где ждали «Те, Кто Слушает».

– Сигнал зафиксирован, – доложил оператор. – Передача в Библиотеку подтверждена.

На мониторе – прямая линия.

Генрих Мюллер был мёртв.

– Проводник готов?

Голос Вебера. Лена моргнула, возвращаясь в реальность.

– Анна Хольцман в камере приёма, – ответил кто-то. – Все параметры в норме.

Камера приёма располагалась рядом с процедурной – отдельное помещение, экранированное, с собственной системой квантового мониторинга. Анна лежала на кушетке, подключённая к десяткам датчиков, с закрытыми глазами.

– Начинаем развёртывание, – сказал оператор.

Лена смотрела на голограмму над терминалом – визуализация процесса. Точка в Библиотеке – сознание Мюллера. Линия – канал связи. Другая точка – разум Анны.

Линия начала пульсировать.

– Контакт установлен, – доложил оператор. – Проводник принимает.

На мониторах Анны – резкий скачок активности мозга. ЭЭГ взорвалась паттернами: альфа, бета, гамма – всё одновременно, хаотично, мощно. Тело Анны вздрогнуло, выгнулось.

– Показатели критические! – крикнул кто-то.

– Это нормально, – спокойно сказал Вебер. – Продолжаем.

Лена не могла оторвать глаз от голограммы. Точка Мюллера двигалась – перетекала по каналу, вливалась в точку Анны. Два сознания – одно живое, одно мёртвое – сближались, соприкасались.

Сливались.

Анна открыла глаза.

Но это были не её глаза.

– Wo bin ich?

Голос был женским – но интонация чужой. Немецкие слова, произнесённые голосом Анны.

Техники замерли. Вебер шагнул вперёд.

– Герр Мюллер? – спросил он. – Вы меня слышите?

Анна – или Мюллер, или что-то третье – повернула голову. Взгляд был мутным, растерянным.

– Я… – Голос дрогнул. – Что происходит? Почему у меня… – Рука поднялась, тонкая, женская. Анна/Мюллер смотрела на неё с ужасом. – Это не моя рука.

– Вы находитесь в теле Проводника, – сказал Вебер. – Анны Хольцман. Ваше сознание было временно развёрнуто в её разуме. Это часть процедуры воскрешения.

Молчание. Глаза – голубые, скандинавские – смотрели на Вебера без понимания.

– Я умер, – сказала Анна/Мюллер. – Я помню. Инъекция. Темнота. А потом…

– Вас записали в Библиотеку. Теперь – развернули обратно.

– Но это не моё тело!

– Нет. Ваше тело формируется в Колыбели. Процесс займёт от трёх до семи дней. На это время вы будете находиться здесь – в разуме Проводника.

Анна/Мюллер попыталась сесть. Руки не слушались – движения были неуклюжими, несогласованными.

– Я чувствую… чувствую её, – прошептала она. – Анну. Она здесь. Внутри. Я слышу её мысли.

– Это нормально, – сказал Вебер. – Вы делите один разум. Временно.

– Временно. – Слово прозвучало с горечью. – А что потом? Когда я… выйду? Что останется от неё?

Вебер не ответил.

Лена, стоявшая у стекла, знала ответ.

Всё.

Всё останется.

Анна проживёт всю жизнь Мюллера – семьдесят три года за несколько дней. Каждый день, каждый час, каждую секунду. Его детство в послевоенном Мюнхене. Его юность, любовь, брак. Смерть жены. Болезнь. Страх. Надежду.

И после – когда Мюллер уйдёт в своё новое тело – эти воспоминания останутся в ней. Навсегда.

Часть чужой жизни, записанная в её мозг.

Семь дней.

Лена провела их на станции, наблюдая за процессом. Спала урывками – несколько часов в каюте, потом снова к мониторам. Еда – безвкусные пайки из автоматов. Кофе – литрами.

Анна не просыпалась.

Она лежала в камере приёма, подключённая к системам жизнеобеспечения, и её мозг работал с невероятной интенсивностью. ЭЭГ показывала активность, в тысячи раз превышающую норму – нейроны перестраивались, формировали новые связи, записывали чужую жизнь.

Вебер объяснял это нейропластичностью. Особый генетический маркер – редкий вариант гена BDNF, усиливающий способность мозга к перестройке. Только 0.01% населения имели его. Только они могли стать Проводниками.

Анна была одной из них.

И Лена – тоже.

Она узнала это год назад, когда прошла полное генетическое тестирование. Результат был неожиданным: её мозг подходил для роли Проводника. Она могла принять чужое сознание, провести его через себя, отдать новому телу.

Могла вернуть Миру.

Но сначала – первое воскрешение. Первый успех. Доказательство, что система работает.

На четвёртый день Колыбель завершила скаффолд – базовую структуру нового тела. Лена смотрела через смотровое окно: в мутной жидкости плавал силуэт – ещё не человек, скорее манекен, но уже с очертаниями лица, рук, ног.

Тело Мюллера.

Молодое, двадцатипятилетнее. Мужское – ДНК не менялась, только возраст сбрасывался. Через три дня этот силуэт станет полноценным человеком с работающими органами, нервной системой, мозгом, готовым принять вернувшееся сознание.

– Красивый процесс, – сказал кто-то рядом.

Лена обернулась. Мэйлин – с чашкой чая, с тенями под глазами.

– Красивый – не то слово, которое я бы использовала.

– Какое бы ты использовала?

Лена помолчала.

– Пугающий, – сказала она наконец. – Мы создаём людей. Буквально. Печатаем тела, как документы.

– Тела – только оболочки.

– Для нас – да. Но что, если сознание зависит от тела больше, чем мы думаем? Что, если Мюллер в этом теле будет другим человеком?

– Мы это выясним.

– Да, – согласилась Лена. – Выясним.

На седьмой день Анна открыла глаза.

Лена была в контрольной комнате, когда это произошло. Монитор показал изменение – активность мозга начала снижаться, приближаясь к норме. Анна – настоящая Анна – возвращалась.

Вебер вошёл в камеру приёма. Лена следила через стекло.

– Фрау Хольцман? – Голос Вебера был мягким. – Вы меня слышите?

Анна моргнула. Раз, другой. Взгляд сфокусировался.

– Я… – Голос хриплый, слабый. – Я вернулась?

– Да. Процедура завершена. Как вы себя чувствуете?

Долгое молчание. Анна смотрела в потолок, не двигаясь.

– Я помню, – сказала она наконец. – Всё помню. Его жизнь. От начала до конца.

– Это ожидаемо.

– Нет. – Она повернула голову, посмотрела на Вебера. – Вы не понимаете. Я не просто помню – я это прожила. Семьдесят три года. Каждый день. Каждую ночь. Я была им. Генрихом Мюллером. Я знаю, как он пах утром. Как скрипел его старый стул. Как его жена смеялась – и как плакала, когда узнала о болезни. Я был там. Я чувствовал. Я был.

Голос дрожал. В глазах – слёзы.

– Мне нужно время, – сказала она. – Время понять, кто я теперь. Потому что я… я не уверена.

Вебер кивнул. Сделал знак техникам.

– Отдыхайте. Психологи придут через несколько часов.

Он вышел. Лена осталась у стекла, глядя на Анну.

Молодая женщина лежала неподвижно, глядя в потолок. По щекам текли слёзы – но лицо было спокойным.

Она только что прожила чужую жизнь.

Семьдесят три года за семь дней.

И теперь – теперь ей предстояло вернуться в свою.

Если это ещё возможно.

Воскрешение Мюллера произошло тем же вечером.

Колыбель завершила формирование тела: молодой мужчина двадцати пяти лет, здоровый, сильный, с лицом, которое отдалённо напоминало прежнее. Гены те же – но без семидесяти трёх лет износа.

Процедура переноса была обратной: сознание Мюллера – теперь полностью отделённое от Анны – направлялось в новый мозг. Квантовый канал пульсировал, данные текли, нейроны нового тела активировались.

И потом – глаза открылись.

– Ich lebe.

Два слова. Я живу.

Генрих Мюллер – или то, что от него осталось – лежал в Колыбели, дыша тяжело, мокрый от амниотической жидкости. Глаза метались по сторонам, не фокусируясь.

– Добро пожаловать обратно, – сказал Вебер.

Мюллер не ответил. Он смотрел на свои руки – молодые, гладкие, без пигментных пятен, без артрита. Сгибал пальцы, шевелил ими, как ребёнок, открывающий мир.

– Это моё тело? – спросил он. Голос был другим – моложе, выше.

– Ваше. Новое.

– Я чувствую… – Он замолчал, подбирая слова. – Силу. Лёгкость. Как будто скинул камень, который нёс всю жизнь.

– Вы молоды теперь. Биологически – двадцать пять.

Мюллер рассмеялся – странный звук, почти детский.

– Двадцать пять. – Он сел, покачнувшись. – Мне было двадцать пять, когда я женился на Эльзе. Она была такой красивой… – Голос дрогнул. – Она умерла. Пять лет назад.

– Она тоже записана в Библиотеке, – сказала Лена, выступая вперёд. – Если захотите – её можно вернуть.

Мюллер посмотрел на неё. Глаза – те же, что были у семидесятитрёхлетнего старика. Взгляд – тот же.

– Вы – Переводчик, – сказал он. – Я узнаю вас. Из новостей.

– Да.

– Ваша дочь… она тоже там?

– Да.

Пауза. Мюллер кивнул – медленно, понимающе.

– Тогда вы знаете, – сказал он. – Каково это – ждать.

Лена не ответила. Знала – слишком хорошо.

После воскрешения – тесты.

Психологические, физиологические, когнитивные. Часы интервью, сканирований, проверок. Мюллер отвечал на вопросы, выполнял задания, позволял врачам исследовать своё новое тело.

Результаты были… обнадёживающими.

– Личность сохранена на девяносто семь процентов, – докладывал ведущий психолог на вечернем брифинге. – Воспоминания целы. Эмоциональные реакции соответствуют базовому профилю. Когнитивные функции – в норме, даже выше: молодой мозг работает эффективнее.