Догма Проклятых. Гниющие боги

– Как скажете. Возьмите это и это, мне одной не унести, – графиня указала пальцем на кипы документов.

– Зачем так много?

– После моих демонстраций, – женщина направилась к выходу, – я планирую оставить основные зафиксированные этапы исследований на вычитку Августу, чтобы он не думал, будто бы выясненное мной – шутка или плод моей безумной фантазии.

– Знаете, – Ермак усмехнулся, – при всем моем уважении, не думаю, что у Августа есть на это время. Кроме того, мне видится, ни у кого из нас на данный момент нет сомнения в правдивости ваших слов и выводов.

– Это из-за того, что я приобрела статус Лунного Дитя?

– Нет, – он отрицательно покачал головой. – Точнее, не только. Вы сражались за нас, помогали, лечили, спасли Голиафу жизнь и всячески выказывали лояльность и Августу, и его планам. На мое скромное усмотрение – такое дорогого стоит.

Ермак отвратительно лукавил, что, надо сказать, получалось у него крайне неплохо. Он не желал видеть врага в лице Лунного Дитя или иметь с ней излишние непонимания, однако об истинной причине их доверия предпочитал умалчивать. Тем более что на фоне остальных для самой графини она звучала бы совершенно по-идиотски, ибо заключалась в пресловутом выражении: враг моего врага – мой друг.

– Я польщена, но все же, – подойдя к лифту, женщина нажала кнопку, дожидаясь, пока тот опустится к ним на этаж, – прецедент с недоверием мне уже был, так что лучше показать, чем рассказать.

Лампочка на панели оповещения загорелась, и Ведъма отодвинула решетчатые двери в сторону, заходя вместе с червивым внутрь тускло освещенной кабины.

– Какой этаж?

– Пятый, – Ермак поставил коробки на пол, разминая затекшие пальцы.

Лифт дрогнул и медленно пополз наверх.

– Значит, вы все еще обижаетесь на нас.

– С чего вы взяли? Ни в коем разе, да и на что бы мне обижаться?

– Точно обижаетесь, – Ермак улыбнулся, отчего небольшие морщинки собрались в уголках его глаз.

– Да нет же! – Ведъма недовольно фыркнула, но, подумав, добавила: – Единственное, что до сих пор живет во мне, так это пресловутое непонимание.

– Чего?

– Зачем вы наврали мне, что Голиаф – чистокровный человек? Неужели вы думали, что я не смогу понять правду хотя бы по вашему исключительному внешнему сходству?

– Что ж, вопрос действительно хороший, – мужчина беззлобно и открыто рассмеялся. – Полагаю, дело тут не в моих рассуждениях, а скорее в их отсутствии. Говоря проще, я ляпнул не подумав.

Лифт тихонько запищал, и кабина остановилась напротив нужного господам этажа. Взяв коробки и выйдя наружу, Ермак проследовал вдоль длинного коричневого коридора, направляясь к дальней кабинетной двери. Графиня поспешила за ним.

– Из-за вашей сделки с Викторией и всех этих шпионских игр сложилась совершенно дурацкая ситуация, где мы сами толком не понимали, кому доверять и что делать. Тайны и интриги – все это не моя стезя, потому, когда разговор зашел о Голиафе, я сказал не думая, – Ермак на мгновение замолчал. – Еще глупее, полагаю, теперь это видится с тем обстоятельством, что вы совершенно не спрашивали меня об этом.

– Да уж, – Ведъма кивнула. – Но памятуя, скажу вам вот что: многие вещи делаются людьми импульсивно, а самые страшные преступления и ошибки вершатся в состоянии нехватки информации и доверия, так что ваша… оплошность более чем простительна, – женщина нажала на ручку, впуская Ермака. – И я совсем не обижаюсь.

Войдя следом за червивым, графиня оказалась в просторном, хорошо освещенном кабинете господина Августа. Как и в остальной части здания, стены здесь были обшиты деревянными панелями, а пол украшали многочисленные ковры. Сам же Стрелец, сложив руки за спину, любовался чудесными заснеженными варкальскими видами, открывающимися через толстые витражные окна. Чуть дальше от них располагался рабочий стол магната и подготовленное для выступления Малгиной место, где слуги уже успели выставить несколько клеток с мышами, столик с приборами и мобильную меловую доску, доставленную сюда прямиком из морга.

Вокруг всего этого сновали Гавриил и Голиаф, с любопытством рассматривая зверюшек и записи. Завидев пришедших, оба они заметно оживились и поспешили помочь Ермаку.

– Что это такое? – капитан «Морского Быка» перенял одну из коробок, относя ее прямиком к столу Августа.

– Документация для господина Стрельца. К ознакомлению, так сказать, – графиня взяла сверху записей несколько бумаг, сверяясь с намеченным планом речи.

– Софья Павловна, я крайне польщен вашим высоким мнением о моей трудоспособности, но настолько ли велика необходимость прочтения всех этих исследований? – магнат с недоверием глянул на высившиеся коробки, неловко улыбаясь. – Мне хватило бы и простого доклада.

– Нет. Нет, и речи быть не может, – женщина приблизилась к доске, дописывая что-то мелом. – Я хочу, чтобы вы прочли все, так как полагаю, что принять мои выводы на чистую веру будет крайне трудно.

– Не думаю, что после увиденного, – Гавриил уселся на стул подле небольшого столика с медицинскими инструментами, – явления вас в роли Лунного Дитя может быть что-то более поразительное, чем это.

– И все же, – графиня развернулась, вставая рядом с клетками. – Вы готовы?

– Более чем, – Август присел на край собственного стола. – Однако я отмечу, что если вы намереваетесь сообщить нам, что червивость – болезнь, то поспешу вас расстроить: Лука уже это сделал.

– Ничего страшного. Тем более что заявления бугунского князя не совсем верны. Червивость – не полностью болезнь, и я ошибалась.

– Как это? – Ермак нахмурился.

– Очень просто, господа, но обо всем по порядку.

Женщина указала на доску, начиная свой неторопливый и основательный рассказ. Как уже было сказано, несколько лет назад во время одного из вскрытий Малгина обнаружила в органах исследуемых червивых неопознанного рода новообразования. В тот период из-за нехватки поддержки и сильного влияния на академию и власть продолжить свои изучения и взять на анализы ткани графиня, конечно же, не смогла, однако, вернувшись к патологоанатомической практике месяц назад, обнаружила потрясающее. Схожие образования присутствовали в каждом умершем.

К своему большому разочарованию, первые попытки анализа наростов дали недостаточное представление об их природе, ибо в умершем, безжизненном теле они состояли исключительно из измененной ткани и являлись твердой формой фибромы.

Усматривая цикличность и явную локализацию их возникновения, Ведъма стремилась понять первопричину появления образований и благодаря своим неожиданно пробудившимся способностям смогла это сделать.

Оказалось, что в телах всех червивых без исключения живут микроскопические существа – именно они и питали необыкновенные фибромы, служившие им чем-то вроде дома.

– Погоди, – Голиаф развернул стул, обнимая руками спинку, – ты хочешь сказать, что в каждом из нас живут стада жуков?

– Я предпочитаю сравнивать их с планктоном.

– Какая, к черту, разница?! – мужчина глянул на кожу собственных пальцев и вдруг весь покрылся мурашками.

– Кошмар, – Гавриил побледнел на глазах.

– Успокойтесь. Они настолько малы, что никто из вас даже не в состоянии ощутить их присутствие, – Ведъма поправила халат.

– Вы сказали, что наросты служат им «домом». Как это? – Август, внимательно слушающий Малгину, то и дело поглядывал на крыс.

– Что ж, «дом» – все-таки не совсем правильно. Более корректным будет называть фибромы патогенным мешком, но я предпочитаю выражение – колыбель.

Графиня перевернула доску, указывая мужчинам на схематический рисунок человека. С хорошо прорисованными печенью, желудком, сердцем и глазами, он стоял, расправив руки и ноги, а в выделенных органах виднелись ярко-красные точки, каждой из которых был приписан один из четырех морских богов.

Поочередно указывая на них, Малгина продолжала свой рассказ. Благодаря изучениям женщина связала проклятья и локализацию фибром. Так, по ее выводам, в стекловидном теле располагались образования, отвечающие за воздействие Суморока. В печени и желудке возникали соответствующие патогенные мешки Соли и Волота, а в сердце – Ягана и Егана. Зафиксировавшись в тканях, фибромы начинали производить микроскопический паразитарный планктон. Своим присутствием он наделял червивых значительной выносливостью, силой, крепостью, иногда повышенной регенерацией, поддерживал работу организма даже в самых экстремальных условиях и значительно снижал болевой порог. Тем не менее, несмотря на это, влияние патогенного мешка приводило к изменениям иммунной системы, из-за чего в организмах неприкасаемых не без помощи симбиотического планктона постоянно происходили самого разного рода вирусные и бактериологические мутации.

– Другими словами, каждый из червивых – едва ли не биологическая бомба, – Ведъма развела руками.

После ее выводов среди слушающих повисла тишина, и червивые глядели на женщину словно на привидение, с трудом осознавая сказанное. Лишь Август, казалось, все понимал и стремился задать как можно больше освещающих проблему вопросов.

– Что ж, – он выпрямился, указывая пальцем на рисунок, – если я правильно понял, то так называемые проклятья – это четыре различные формы поражения вашим патогенным мешком? Значит, все-таки названные мутации не совсем хаотичны и подчиняются какой-то логике?

– Да, вы совершенно правы. Каждому типу планктона присущи свои проявления в виде лишения конечностей, зрения и прочего. Более того, – Малгина переместилась к копошащимся крысам, – удивительно, но все происходящие внутри червивых процессы совершенно неопасны для окружающих, так как в корне любой болезни лежат видоизмененные планктонные клетки, при потере колыбели просто распадающиеся в пыль, – женщина запустила руку к грызунам, вытаскивая одного наружу. – А единственная причина, по которой мы вообще знаем, как оказывать лечение червивым – это технология шокового охлаждения крови с последующим помещением в анализатор. За столь короткий промежуток времени измененные вирусные клетки просто не успевают распасться, – Ведъма задумалась. – Впрочем, последние утверждения – все больше теории, так как многие наблюдаемые мной процессы не до конца подтверждают их.

Графиня приблизилась к небольшому столику, сажая мышь на металлическую поверхность прямо перед Гавриилом.

– Что вы собираетесь делать? – червивый занервничал.

– Показать вам кое-что.

Женщина придавила несчастного грызуна рукой, а в следующий миг свернула животному шею.

– Твою мать! – Гавриил резко отшатнулся, вскакивая. – О таком нужно предупреждать!

– А ты что же, боишься мышиных трупиков? – Голиаф усмехнулся, наблюдая за братом.

– Это живое существо! – механик потер лоб, отходя чуть в сторону.

– Это чертова мышь для исследований, – Голиаф покачал головой, возвращаясь к наблюдениям за Малгиной. – Нытик.

– Не переживайте, – выждав некоторое время, Ведъма вновь заговорила, – с ней все в порядке, смотрите.

Снова задрав рукав и сменив кожу чешуей, Малгина поднесла ее к умершей мыши, выпуская из центра ладони несколько нитевидных бледных отростков, мгновенно впивающихся существу в плоть. Почти сразу шерстка животного заблестела, а уже через мгновение оно снова стояло на ногах, крутя головой в разные стороны.

– Как ты это сделала? – Голиаф поднялся со своего места, разглядывая странные присоски, плавно возвращающиеся в руку графини.

– Легко, – женщина победоносно улыбнулась, возвращаясь к объяснению.

Из ее исследований выходило, что наравне с колыбелью кровь, мозг и сердцебиение играли не меньшую роль в выживаемости таинственных существ, и, когда основные части организма переставали функционировать, вся система планктонов также неукоснительно начинала умирать. К счастью для Малгиной, совершенно неожиданно она открыла в себе удивительную способность по взаимодействию с этими микроскопическими паразитами. Словно повинуясь невидимому инстинкту выживания, они реагировали на прикосновение и приближение ее, локализуя для женщины колыбель своего развития. Подобное поведение, естественно, вызвало в Ведъме жгучий интерес, и с помощью множественных экспериментов, не без поддержки Плотника и Искандера, графиня установила, что обладает неким аналогом способности оживления, на практике лишь усиливающим и кратко преобразующим регенеративные процессы.

– С помощью этих отростков, – графиня покрутила рукой, – я произвожу введение в поврежденное тело некоего стимулирующего заживление и восстанавливающего вещества, состав которого мне нынче до конца неизвестен. Оно заставляет раны, мышцы и даже кости возвращаться в исходное положение, причем чем меньше организм, тем меньше субстанции необходимо ввести. Однако опытным путем я выяснила, что подобная методика может быть применена лишь в первые восемь минут после окончательной смерти мозга, – женщина взяла мышь, возвращая ее на место. – Также смею предположить, что данное вещество может обновлять клетки и омолаживать их, однако подтверждений этому я пока не нашла.

– Ты сказала, что использовала Искандера в опытах, – Голиаф скрестил руки на груди, свысока рассматривая графиню.

– Да, я проверяла на нем свою теорию о регенерации.

– Какого хрена я об этом ничего не знал?

– Тебя серьезно сейчас беспокоит это? – Гавриил вспылил. – У нас перед глазами червивая мышь, разве животные могут быть червивыми?

– Отличный вопрос! – Ведъма хлопнула в ладоши от волнения.

Она объяснила, что в целом червивости у животных быть не может, так как паразиты являют собой симбионтов исключительно представителей человеческого рода, и представленная мышь со временем, как и многие другие, умрет. Однако благодаря ей и ее сородичам женщина смогла установить крайне занимательный факт. Если неприкасаемый был живым или его телу после установленной смерти мозга оказывалось от девяти минут до нескольких дней, то колыбель сохраняла свою жизнеспособность, и Малгина, используя нити, имела шанс перенести ее из одного носителя в другого.

– То есть, теоретически, вы можете убрать эти патогенные мешки из наших тел, и всё? Мы здоровы? – Ермак откинулся на стуле, рассматривая рисунок человека.

– К сожалению, нет. При потере первоначальной колыбели паразиты либо выстроят новую, либо спровоцируют мгновенную смерть носителя.

– Но вы же сказали, что вне колыбели они исчезают, – Гавриил хмурился, с трудом понимая происходящее.

– Да, но это касалось только тех случаев, когда мы берем кровь или иные жидкости, изымая их из общей структуры. Как я уже отметила, эти паразиты тесно связаны не только с патогенным мешком, но и с общей системой кроветворения, и с нервной системой, и с иммунной.

– Как ты узнала, что если вытащить колыбель из тела, то они выстроят новую или убьют носителя? – Наблюдая за пищащими мышами, Голиаф слегка отошел в сторону, чувствуя, что начинает закипать.

– Я разрешил ей провести эксперименты в нашей больнице среди умирающих червивых, – Август глянул на своего воспитанника, наблюдая, как неописуемая гамма эмоций пробегает по его лицу.

– Вы что, смеетесь? Одна использовала моего человека в своих делах, а ты пустил в расход наших граждан? И я ничего об этом не знал?!

– Они и так умирали, Голиаф, успокойся.

– Не собираюсь я успокаиваться! Какого Волота вы творите? Почему ты ничего не сказала мне?

– Потому что ты не дал бы мне нормально работать, попусту вопя и сотрясая воздух, – Софья тяжело выдохнула, умоляюще глядя на Голиафа.

Мимо ушей присутствующих не ускользнул нюанс, что графиня стала обращаться к червивому в непривычной панибратской манере. Такое поведение могло показаться странным, учитывая любовь Малгиной к излишнему формализму, однако для капитана «Морского Быка» женщина сделала исключение. Что, в общем-то, было вполне ожидаемо, ибо количество совместно проведенного времени по пути в Варкалу делало неуместным излишнюю отстраненность речи.

– Когда такое было? – Голиаф поставил руки в боки.

– Вчера, например, – Ермак пожал плечами, ловя испепеляющий взгляд брата.

– Да погодите вы, – Гавриил махнул рукой. – Вот эти вот все рисуночки и бактерии, – он обвел пальцем макет тела. – Как тогда они перемещаются? Почему червивых много?

– Генетика, – соглашаясь сама с собой, женщина кивнула. – Я полагаю, что они, как цвет волос, глаз, кожи и прочее, передаются по наследству. Например, если мать проклята Волотом, а отец Солью, их ребенок может быть носителем как единого патогена, так и обоих сразу. В случае же, если один из родителей чистокровный, и вовсе может появиться совершенно здоровое дитя. Такие случаи были, и не единожды.

– Да, и отлично поддерживали версию церковников о божественном проклятье. Волотская мать… – Голиаф нервно расхаживал по комнате.

– Но если так, то получается, были и первые носители планктона? – Гавриил не унимался.

– Совершенно верно.

– Тогда… возможно, – он осмотрел своих братьев, – они еще живы, возможно, они и есть боги, и мы могли бы найти их, и исследовать, и избавиться от этих мучений.

– А ты что, в мучениях? – Голиаф рыкнул, нависая над младшим родственником.

– Нет, но другие…

– А ты о других не думай. Да и в конце концов… Все это очень занятно, правда, Софья, – он снова прошелся вдоль комнаты. – Мы все заражены паразитами, что отравляют нас изнутри и при этом не дают умереть и заразить других, и далее, и далее, – мужчина покрутил кистью. – Но, может, вернемся к более насущным вопросам?

– К каким, например? – Ермак повернулся лицом к близнецу.

– К войне. Как вам такая незначительная тема для разговора?

– Войне? Какой еще войне? – Ведъма завертела головой, глядя то на Августа, то на Голиафа.

– К той, что пытается объявить твой дружок – бугунский князек и нынче, как он себя мнит, спаситель человечества и великий реформатор.

Капитан «Морского Быка» уселся в кресло Стрельца, пересказывая графине речь Луки. От услышанного женщина насупилась и изменилась в лице, приобретая вид задумчивый и разочарованный.

– Полагаю, что при нынешних его заявлениях борьба с червивостью – последнее, о чем нам стоит думать, – Голиаф ударил ладонями по ручкам кресла.

– Ты не прав, – Август наконец поднялся со стола. – Спасибо за проделанную работу, Софья Павловна.

Мужчина вновь приблизился к витражам, задумчиво поправляя край шторы. Некоторое время он соблюдал молчание, видимо, собираясь с мыслями, и вдруг разразился крайне престранной речью.

Стрелец неожиданно начал с того, что поддержал Гавриила в его желании отправиться на поиски информации о первых зараженных. Как и механик, он тоже считал, что найденное поможет исправить и излечить червивых, а также верил в способность графини разобраться в вопросе и разработать лекарство. На мгновение сидящим показалось, что монолог Августа на этом должен закончиться, однако мужчина резко сменил направление излагаемой мысли, добавляя к необходимости путешествия несколько гораздо более веских причин. Первой из них стал не кто иной, как его двоюродный брат Лаврентий.

Вспоминая свой разговор с ним, Стрелец упомянул одержимость магната Лунным Дитя. Лаврентий мечтал жить вечно и в стремлении своем планировал избавиться от самого страшного недуга – бренной старости умирающего тела. Глава был уверен, будто рождение молодой богини несет с собой лекарство, способное изменить ход времени, и теперь, зная об умениях Ведъмы, у Августа не оставалось и капли сомнения в том, что слова его брата – чистая правда. Говоря об этом, Стрелец явно чего-то страшился, и, желая успокоить его, графиня поспешила убедить мужчину в своей силе и безопасности. Она не чувствовала испуга, но Август быстро заставил ее поменять свое мнение.

Не находя себе места, он, к удивлению Малгиной, поразил ее знанием о родном отце исследовательницы. Стрелец называл его главой культа Лунного Дитя и слово в слово цитировал многие высказывания Павла, что некогда в юности Ведъмы граф шептал и кричал, пребывая вне себя. Женщина не хотела ему верить, но Август объяснял: узнанное – увиденное им самим в тот период, пока обезумевший Лаврентий некоторое время жил в Варкале, мучаясь чудовищными видениями и галлюцинациями.

– Тогда я считал, что болезнь повредила ему разум, однако теперь, располагая сведениями и видя происходящее, мне думается, он был в курсе всего заранее, – Стрелец коснулся края ворота рубашки, теребя его.

– Ты не договариваешь, – Голиаф кивнул наставнику, – я тебя знаю.

– Так очевидно? – магнат улыбнулся. – Старость делает меня слишком открытым.

Август наконец повернулся к слушающим его. Он объяснил, что еще несколько лет назад узнал информацию о книгах из библиотеки Малгиных. Якобы уничтоженные Молчаливой Марией, на деле они оказались украдены близким другом и соратником графа сразу после его смерти – Лаврентием Стрельцом – и внимательно изучены от корки до корки, о чем Август предпочитал до сего часа молчать. Путаясь между мифов, легенд и догадок, глава магнатов со временем совершенно отдался идее о своей исключительности и узрел порочность не только в червивых, но и во всем людском роде. Оказавшись же на грани смерти пару лет назад, Лаврентий, по его личным словам, заглянул за вуаль реальности и увидел там богов из иного мира. Они терзали его, кричали ужасные мысли и пророчили чудовищное будущее, в коем, ища спасения, позволили Стрельцу предвидеть пришествие темного смеха. Очнувшись от морока, Лаврентий явился к Августу. Мужчина предложил ему встать подле себя и объявил о намерении начать великую войну целому миру, дабы, испив крови Лунного Дитя, самим стать богами и сразиться с грядущей бездной, воцаряясь над оставшимися людьми и принося им вечное блаженство. Стрелец верил в свои идеи и предупреждал, что иначе мир навсегда погрузится во власть анархии и хаоса и будет обречен нестись в цикле бесконечного насилия и перерождения, так и не достигая желаемого рая.

– Значит, этот ненормальный хочет убить Софью, выпить ее крови и стать богом? После чего уничтожить белый свет? – Голиаф фыркнул. – Что за чушь…

– Звучит очень по-стрельцовски, – Малгина засунула руки в карманы халата, ловя взгляд Августа. – Без обид.

– Ничего, я понимаю.

– Гораздо страшнее, что, похоже, сам Лаврентий явно не собирается отказываться от своих планов, – Ермак скрестил руки на груди.

– Совершенно верно, – Август кивнул. – Более того, он действует ровно так, как и хотел. А твое пренебрежение, Голиаф, крайне неуместно.

– Почему это? – червивый насупился.

– А то ты сам не знаешь.

На порицание наставника капитан «Морского Быка» закатил глаза и отвернулся, словно ребенок.

– Просветите нас?

– Конечно, Софья Павловна. Все дело в том, что, несмотря на насмешки моего воспитанника, увиденное Лаврентием вполне может оказаться правдой, которую он, в силу слабости своего ума, просто неверно трактует.

– Правдой какого рода?

– Что ж, когда мой брат заговорил о конце смерти и явлении темного смеха – это не стало для меня откровением.

Август пояснил Малгиной, что однажды уже слышал подобные фразы от своего собственного воспитанника Голиафа, что, путешествуя между разрозненных земель Невозвратного Грота, натолкнулся на один из культов поклонения Лунному Дитя. Вот только, в отличие от общепринятой концепции, где Синяя Звезда воспринимается как вестник анархии и противопоставляется четырем архаичным богам, в трактовке сектантов оно – причина конца света. Культисты считали, что в рождении своем Лунное Дитя имеет корни во Тьме и с приходом принесет отпечаток его расколотого рассудка – темного смеха, обреченного погрузить мир в хаос и безумие. Тогда еще молодой и пылкий Голиаф заинтересовался необычными убеждениями местных, но не придал им особого значения, однако привез в подарок Августу несколько таинственных скрижалей. Вспоминая их конструкцию и состав, Стрелец говорил, что ему они чертовски напоминали новые конечности червивого, но тогда мужчина об этом не задумывался, ведь воспитанник его еще не совершал путешествия к Блуждающему океану.

Язык на скрижалях был варкалинцам неизвестен. Они потратили много времени на попытки перевести полученное, однако местный лингвист сумел лишь разобрать слова о «Великом Черве, что пожрал и солнце, и землю, и небо, и звезды». Август отмечал, что, возможно, они смогли бы узнать больше, однако через несколько дней переводчик пропал, а еще через неделю на порог к Стрельцу явился таинственный человек, чьего лица никто из них не помнил. Он представился как Демьян Димитров и сказал, что прибыл прямиком из Сапфирового Серпентария.