Самый лучший шантаж

Он был полон загадок. Мог пропасть на несколько дней, не отвечая на звонки, а вернуться — мрачным, с запахом чужого парфюма или алкоголя, с синяками. На вопросы отвечал агрессивно: «Не твоё дело», «Ты что, контролировать меня вздумала?». Его жизнь была окутана мутными историями, «важными делами», о которых нельзя говорить. Иногда я ловила на себе его странный, оценивающий взгляд — будто он примерял мою боль на какую-то свою, внутреннюю шкалу. Я пыталась его спасти. От чего — я не знала. Может, от его демонов, от этой ярости, что пожирала его изнутри. Я слушала, утешала, терпела, готовила ему, когда он возвращался, пытаясь создать тот самый «домашний уют», о котором он мечтал. Но его «семья» была тюрьмой, где надзиратель и заключённый жили в одном теле.

К середине третьего месяца я поняла: я спасаю не его, а тону сама. Его слова въедались в душу, как кислота. «Без меня ты никто», «Кто тебя такую, истеричку, ещё полюбит?», «Ты сама виновата, что доводишь меня». Я перестала узнавать себя в зеркале. От живого, яркого человека осталась тень, которая вздрагивала от резкого звука и извинялась за своё существование.

Мысль, пробившаяся сквозь этот туман, была кристально чистой и чудовищной:

Ни одна женщина не заслуживает этого. Никогда. Мужская рука не должна подниматься на женщину. И если я останусь, я умру — морально, а может, и физически.

Я писала смс трясущимися пальцами, утверждая, что уже обратилась в полицию с его угрозам и преследованиям, и что если он появится рядом, то следующий звонок отправит его в камеру. Этот блеф сработал, обнажив его собственную уязвимость — значит, за ним уже что-то было, чего он панически боялся.

Этой же ночью, с чемоданом, набитым не вещами, а обрывками собственного достоинства, я сбежала из его квартиры — той самой, где он мечтал «построить семью». Семью, фундаментом которой были страх, контроль и молчаливое страдание.

Он не исчез. Его звонки с неизвестных номеров и сообщения, полные то ненависти, то жалобных упрёков, ещё долго прилетали, как грязные камни в окно моей новой, шаткой, но уже моей жизни. Каждый такой звонок заставлял сердце бешено колотиться, но теперь в нём бился не только страх, а и гнев, и горькое, выстраданное понимание: Я выбрала себя. И это был самый трудный и самый важный поступок в моей жизни.

И теперь, шагая по тёмной улице, я сжала кулаки в кармане кофты. Он мешал не только мне. Он мешал этому новому чувству, этим тёплым взглядам Адама, этой иллюзии безопасности, которая с каждым днём становилась всё нужнее и всё реальнее. Я хотела, чтобы он исчез. Навсегда.

Зайдя в дом, я замерла. Дома пахло чистотой, ароматным ужином и свежевыстиранным бельём. Всё блестело, каждая вещь лежала на своём месте. У меня сжалось сердце – такое бывало только тогда, когда происходило что-то очень важное. Или страшное.

– Мам? Где ты, мам? – Голос прозвучал тревожно даже для меня самой. В доме пахло… чистотой. Не просто порядком, а каким-то новым, чужим запахом средства для мытья полов и свежестью. Это было неестественно. Пугающе.

Я нашла её в гостиной. Она сидела на диване, смотрела телевизор, но взгляд её был где-то далеко, будто застрял между кадрами старой плёнки.

– Ты чего кричишь? Я здесь.

– Дома так чисто… И пахнет. Ты что, даже диван почистила?

– Да. – Она ответила сухо, не оборачиваясь.

– Мам, не пойми меня неправильно… но за последние три года я никогда не видела такого порядка. Что на тебя нашло?

Она медленно повернулась. Глаза её были красными, но в них стояло редкое, почти забытое спокойствие.

– Прости меня, Фай.

Этих слов я не ожидала. Мечтала о них – да. Жаждала услышать хоть что-то, кроме молчания, которое глушило всё вокруг. Но услышать сегодня, вот так, без предисловий… почва ушла из-под ног. Я почувствовала, как по щеке скатывается первая слеза, и опустилась на диван рядом с ней.

– Прости меня, ладно? – Её голос дрогнул. – Я виновата перед тобой. И я приняла решение, которое, надеюсь, избавит твою жизнь от страданий.

– Мам, пожалуйста… ты меня пугаешь.

Мы так давно не говорили. Не по-настоящему. Не о чувствах, не о боли, не о папе. После его смерти в нашем доме будто выключили свет. Он был сердцем этого места – тем, кто смешил, обнимал, чинил протекающий кран и приносил маме букеты просто так, потому что «без тебя нет смысла». А её любовь к нему была таким цельным, хрустальным миром, что когда его не стало, этот мир разбился вдребезги. И осколками поранило нас обеих. Только я, кажется, пыталась склеить себя, а она… она просто легла на эти осколки и замолчала. И я тоже замолчала. Зачем открываться, если даже собственной матери я стала неинтересна? Проще было молчать. Проще было не чувствовать.

Но сейчас это молчание – годами копившаяся обида, горечь, детская боль от того, что меня оставили одну с этой пустотой, – всё это поднялось в горле едким комком. Я хотела крикнуть: «Да, ты виновата! Где ты была?!» Но слова застряли. Потому что передо мной сидела не та сильная, неуязвимая мама из моего детства, а женщина, разбитая горем. И я не знала, кого ненавидеть сильнее: её за то, что сломалась, или себя за то, что не смогла её спасти.

– Слушай… – Мама взяла мою руку, и её пальцы были холодными. – Я понимаю, что причинила тебе много боли. Да и сама я не рада такому исходу. Ты у меня такая молодец – и учишься, и работаешь… а я сдалась. Мне казалось, что без него больше нет смысла. Было одиноко. Невыносимо одиноко.

Из её глаз тоже потекли слёзы. Искренние, горькие. Она не просто говорила – она признавалась. Впервые за три года. И я подумала: мне же тоже было одиноко. Папа любил нас обеих безумно, но его любовь к маме была другим, взрослым чувством – всепоглощающим, почти мистическим. А я осталась одна со своей болью. Мне пришлось справляться в одиночку, потому что та, кто должна была быть опорой, сама рассыпалась в прах. И сейчас, когда она говорит об этом, становится ещё больнее – потому что легче было молчать, чем слышать, как она говорит о нём. Лёгкая обида закипела во мне: «А я? А моё одиночество? Ты его вообще видела?»

– Мам… зачем ты мне это говоришь? – Я прошептала, задыхаясь от слёз, в которых смешались облегчение, боль и этот гложущий, несправедливый укор.

– Я увидела мальчика, который тебя поцеловал. Того, что приезжал за тобой. – Она слабо улыбнулась. – Мне кажется, он в тебя влюблён.

– Нет, мам… такого не может быть.

– А я уверена. И думаю, ты тоже в него влюблена.

– Мы знакомы всего несколько дней. – Опустила я голову. – И к тому же… всё сложно.

– Отношения и любовь – это всегда сложно. – Мама попыталась улыбнуться полной улыбкой, но получилось только одним уголком губ. – Он приезжал за тобой, я видела в окно. И это… напомнило мне, как ухаживал за мной Андриан. – Мама называла папу так, потому что русское имя ей никак не удавалось выговорить, язык не поворачивался. А он только смеялся и целовал её в макушку.

Она замолчала, и в её глазах на мгновение вспыхнуло то старое счастье. Оно было таким живым и ярким, что моё сердце сжалось от острой, ревнивой боли – боли за то счастье, которого у меня больше никогда не будет, и за ту боль, которая у нас теперь общая.

– Он был таким, как этот твой парень – настойчивым, но нежным. Он мог поцеловать меня посреди улицы, когда я меньше всего этого ожидала, и мир вокруг замирал. Он приносил цветы каждый божий день, даже если это были просто одуванчики, сорванные у дороги. А когда тебя впервые дали ему подержать… Он плакал. Большой, сильный мужчина, а стоял в больничной палате, прижимал к себе крошечный свёрток и плакал от счастья, повторяя шёпотом: «Дочка. Моя дочка».

Она не сдержала улыбки, но слёз стало ещё больше.

– Я не хочу быть обузой на твоих плечах, дочка. Сегодня я позвонила врачу. Он предложил мне лечь в клинику – пройти лечение и поработать с психологом. Это всего на пару месяцев, но я думаю… у меня получится. И мы заживём обычной, спокойной жизнью. Мне просто нужно время, Фая.

Только мама называет меня русским именем – тем, которое при рождении дал мне папа. От этого слова внутри что-то обрывается и тает, смывая часть обиды, оставляя лишь щемящую нежность и эту давнюю, детскую тоску по той маме, что была раньше.

– Мам… я в тебя верю. У тебя точно всё получится. – Сквозь слёзы я улыбнулась и притянула её к себе, обняла изо всех сил, чувствуя, как её худые плечи вздрагивают от тихих рыданий. Я обнимала её, свою маму, и ту боль, которую мы обе носили в себе так долго, что она стала частью нас. И впервые за три года в этом объятии было не отчаяние, а слабая, хрупкая надежда.

– Спасибо. Я не подведу, обещаю. Ну всё, хватит реветь. – Она вытерла глаза рукавом кардигана и встала. – Может, поужинаем? Я приготовила курочку с картошкой, как папа раньше делал. Помнишь?

– Да, конечно. Давай поужинаем. Я только переоденусь.

Улыбнувшись ей – по-настоящему, впервые за долгие месяцы, – я побрела в свою комнату. Закрыла дверь на ключ, медленно сползла по ней на пол и, прижав колени к груди, разрешила себе тихо, беззвучно выплакать всё, что копилось годами.

Это были не просто слёзы. Это был прорыв плотины. Из меня хлынуло всё: застарелая обида на мир, который отнял отца; горечь на маму, которая сломалась и оставила меня одну; ядовитый стыд перед самой собой за то, что я позволила тому ублюдку-бывшему ломать меня, бить, унижать – и за то, что у меня хватило сил сбежать лишь тогда, когда он начал угрожать уже не только мне, но и моей жизни; и жгучая, едкая боль от осознания того, что я сделала с Адамом. Что я втянула его в свою игру, в свой фальшивый договор, использовала его силу и его готовность помочь, притворившись, что мне нужна лишь защита. А на самом деле я с самого первого взгляда хотела, чтобы он просто был рядом. Чтобы его твёрдые руки держали меня, а взгляд, такой живой и насмешливый, оставался на мне.

И теперь, когда мама заговорила, когда в доме снова пахнет жизнью и надеждой, я чувствовала себя самой большой обманщицей на свете. Какое я имею право цепляться за него, если начала всё с лжи? Сознательно подставила его под угрозы, под гнев своего бывшего, под возможные проблемы. Моя совесть грызла меня изнутри, терзая острыми, холодными зубами. Я поставила его в опасное положение, прикрываясь его же мужеством.

Я уткнулась лицом в рукав кофты Адама – той самой, что взяла в машине и забыла отдать. От неё пахло его одеколоном, чем-то древесным, тёплым и таким… нужным. И от этого знакомого, успокаивающего запаха стало ещё невыносимее. Казалось, меня просто разрывало изнутри. Я разревелась, дав волю всему, что копилось месяцами и годами: по этой одинокой, холодной зиме внутри, которая, казалось, никогда не закончится; по той девочке, которой я была раньше – уверенной, смелой; и по нему. По Адаму, который ворвался так стремительно, что я не успела даже понять, как сильно, как отчаянно начала в нём нуждаться. Как боюсь его потерять, даже не успев по-настоящему обрести.

В порыве истерики, захлёбываясь слезами и соплями, мне даже некому было выговориться. Единственный человек, которого я уже мысленно считала своим, моей опорой и моей тайной слабостью, был он. И я, с дрожащими, мокрыми от слёз пальцами, взяла телефон. Экран расплывался перед глазами.

Фай: Прости меня, ладно? Я не хотела, чтобы всё так вышло. Думаю, у тебя всё будет хорошо. Прощай.

Я отправила сообщение и тут же похолодела от ужаса, выронив телефон. Что он подумает? Поймёт ли, что это не просто слова, а крик о помощи, замаскированный под извинение? Паническое желание оттолкнуть его первым, пока он не отвернулся сам, увидев всю мою грязь и страхи? Я обхватила себя руками, стараясь унять дрожь, но слёзы лились рекой, смывая макияж, притворство и остатки сил. Я сидела на полу, в тишине своей комнаты, и чувствовала себя абсолютно разбитой, жалкой и бесконечно одинокой, даже понимая, что на самом деле уже не одна.

А ещё мне нужно было извиниться и перед Милли. За все эти недели отчуждения, за свои секреты, за ту стену, которую я выстроила между нами, пока пыталась просто выжить. Вдруг, в один момент, эта стена показалась мне самой глупой и ненужной вещью на свете.

Фай: Привет. Ты сможешь зайти ко мне? Я всё расскажу.

Ответ пришёл мгновенно:

Милли: С тобой всё в порядке? Конечно, скоро буду.

Больше я не намерена ничего скрывать. Я уверена – она меня не предаст. Пора научиться доверять и давать людям второй шанс. И себе тоже. Может, так моя совесть немного успокоится.

Немного успокоившись, я поднялась на ватных ногах и побрела в ванную. Умылась, смыла следы слёз, заново накрасилась. Не хотела, чтобы мама видела мои переживания – сейчас ей нужна моя сила, а не слабость. Переодевшись в удобные спортивные штаны и футболку и накинув его кофту, спустилась вниз.

Мама уже накрыла на стол. Мы просидели за ужином, даже не знаю, сколько времени, не переставая болтать и смеяться. Было так тепло и легко, что я почти поверила, что всё и правда наладится. Но нас отвлёк звонок в дверь.

– Это Милли, моя подруга. Мы пойдём наверх поболтать немного, ты не против?

– Конечно, болтайте. А ты потом меня с ней познакомишь? – Мама хитро улыбнулась.

– Конечно. А сейчас не хочешь?

– Нет, давай через пару месяцев. А то сейчас я… немного не в форме. – Она нервно сжала ладони.

– Хорошо, мам. Не волнуйся. – Я подошла, поцеловала её в щёку и побежала открывать.

Мы с Милли сразу поднялись наверх. Она уселась на кровать в позе лотоса, а я присела рядом и крепко обняла её. Сначала она удивилась, но потом прижала меня ещё сильнее.

– Что случилось, Фай?

Мне будто нужно было, чтобы кто-то задал этот вопрос именно сейчас. Меня прорвало. Я рассказала ей всё. О семье, о маминой борьбе с собой, о той боли, которую я годами прятала за маской равнодушия. О папе, который погиб, о бабушке и её русских словечках. Даже своё настоящее имя сказала. Она слушала, не перебивая, только иногда прикрывала рот ладошкой от удивления.

– Обалдеть. Значит, ты русская? И тебя зовут Фая? Ух ты…

– Не совсем. Просто папа и бабушка были русскими. Папа перевёз её сюда после девяностых – хотел начать всё с чистого листа. Потом встретил маму и, как сам говорил, влюбился с первого взгляда. А потом… инсульт. И всё. Его не стало в один миг.

Говорить об этом было невыносимо больно. Каждое слово обжигало горло, как будто я вытаскивала наружу осколки стекла, которые годами резали меня изнутри. Но я продолжала, потому что молчать было уже невозможно.

– А бабушка… – Голос у меня задрожал, и я на мгновение закрыла глаза, чтобы собраться. – Бабушка умерла ровно через неделю после его похорон. Врачи сказали – остановилось сердце. Материнское сердце просто не выдержало ухода сына.

Мне было так больно, что слова застревали в горле. Бабушка была моим целым миром. Каждый день после школы я бежала к ней – мы пили чай с вареньем, которое она сама варила, а еще учила меня тем старым русским словам, которые сейчас уже почти никто не помнит. Она гладила мне волосы и пела колыбельные, которые пела ещё папе. Её руки всегда пахли ванилью и тёплым тестом. А когда папа умер, она просто села в своё кресло у окна, посмотрела на его фотографию и тихо сказала: «Всё, солнышко моё, я устала». И словно потухла. Я осталась совсем одна – с мамой, которая ушла в своё горе так далеко, что я не могла до неё дотянуться.

– Фай… Спасибо, что поделилась со мной. Я раньше стеснялась подойти ближе – думала, оттолкнёшь.

– Я бы, наверное, и оттолкнула, – призналась я тихо, и снова к горлу подступил ком. – Прости. Прости за все эти месяцы холодности. Мне было так страшно, что если я пущу кого-то слишком близко, то они увидят всю эту… разруху внутри. Увидят, какая я на самом деле сломанная. И уйдут.

– Не уйду, – Милли твёрдо сказала и взяла меня за руку. – Никуда не уйду.

И в этот момент, сквозь всю боль и раскаяние, сквозь стыд за свои секреты и за ту ложь, с которой я начала отношения с Адамом, во мне затеплилась маленькая, хрупкая надежда. Может быть, доверие – это не слабость. Может быть, это и есть тот самый мост, по которому можно выбраться из одиночества.

– Это хорошо, что ты открылась, – мягко сказала Милли. Я заметила, как её взгляд стал осторожным, полным желания отвлечь меня от этой тяжёлой темы. – Я как раз присмотрела ту твою розовую кофточку… – начала она, пытаясь перевести разговор на что-то лёгкое.

Но я не дала ей договорить. Внезапным движением я повалила её на кровать, набросившись со щекоткой. Она ахнула от неожиданности, а потом залилась милым, беззаботным хихиканьем, отбиваясь и пытаясь увернуться. В этот миг тяжёлое отступило, уступив место чему-то простому и светлому – как в детстве, когда боль можно было защекотать до смеха. Мы смеялись до слёз, пока у меня не заныло от напряжения в щеках – мышцы, казалось, забыли, как это – растягиваться в настоящей, невынужденной улыбке.

– Сдаюсь! Сдаюсь, тиранка! – Милли выдохнула, откидываясь на подушку. Её взгляд упал на меня, и она вдруг прищурилась. – А это что за кофта на тебе? – спросила она, указывая на рукав толстовки Адама. – Я видела её на… о боже, вы что, уже?!!

– Нет, дорогая, – я вздохнула, и улыбка на моём лице стала немного вымученной и потухшей. – Вот тебе ещё одна неудачная история моей жизни. На десерт.

И я рассказала ей всё. О плане, о договоре, о всей этой абсурдной ситуации, которая обернулась чем-то слишком реальным. Милли слушала, и её рот медленно открывался от изумления, а глаза становились всё круглее.

– Фай, так не бывает, – наконец выдавила она, качая головой.

– Бывает. Вот, например, у меня, – я повернулась и упала на спину, глядя в потолок, словно там были написаны ответы на все мои глупые вопросы.

Подруга легла рядом, и её плечо касалось моего.

– Но я видела, как он на тебя смотрит, – тихо сказала она. – Это был не взгляд на «делового партнёра по фальшивым отношениям». Это был взгляд… как в кино.

– У меня дежавю, – Милли на секунду задумалась, а потом мы оба расхохотались, потому что вспомнили, как она точно так же давала комментарии по поводу Хэнка. Смех был горьковато-сладким, но он очищал душу.

– Мне кажется, это судьба, – прошептала она уже серьёзно. – Он тебе что-нибудь уже ответил?

Я взяла с тумбочки телефон. Сердце на мгновение замерло в глупой, детской надежде, но экран был пуст. Сообщений не было. Только моё одинокое «прости» висело в цифровой пустоте, как крик в бездонном колодце.

– Нет. Не ответил, – мой голос прозвучал тише, чем я хотела. Внутри снова похолодело. – Может, он просто одумался. Понял, что это ничего не значит и бессмысленная трата времени. Что я просто очередная проблема, от которой лучше отойти подальше.

– Ты просто расстроена и устала, – Милли обняла меня за плечи. – Думаю, завтра он что-нибудь да скажет. Ты же сама говорила – он не из тех, кто просто так сбегает.

Мы проболтали почти до ночи, о чём-то неважном и уютном. Потом Милли вызвала такси и уехала, а я, с неожиданно лёгкой и чистой совестью, наконец легла спать. Но даже закрыв глаза, я чувствовала, как в тишине комнаты отдаётся тихий, ноющий звон – отголосок неотправленного ответа и страх, что я всё испортила, прежде чем что-то успело начаться по-настоящему.

Глава 9

Адам

« Можешь считать меня маньяком. Я убью за случайный взгляд на тебя. Прими это или пристрели меня – твой выбор. Оба, по-своему, будут милостью.»

– Ну и ночка сегодня, конечно, – проворчал Хэнк, доедая пачку чипсов и протирая пальцы о джинсы.

Мы сидели в машине на тёмной, безлюдной улице и ждали. Ждали, когда тот парень – бывший Фай – вернётся домой. Знакомый Хэнка, который знает всё и обо всех, слил нам адрес и даже примерное расписание. Всё это пахло самосудом и паранойей, и от этого в горле стоял металлический привкус. Но мы уже не могли просто сидеть сложа руки. Эти ночные вылазки стали нашей тёмной, молчаливой миссией. Никто, кроме нас троих, не знал, куда мы пропадаем по ночам и зачем. А причина была веской и чёрной, как эта ночь за тонированным стеклом. В городе одна за другой пропадали девушки. Слухи нашёптывали о каких-то парнях из футбольной команды, о вечеринках, после которых девушек больше не видели. И этот тип… он был как раз из той компании. Если он угрожал Фай – значит, знал, что это работает. Значит, мог быть причастен.

Но дело было не только в Фай. Я должен был точно знать. Не ошибался ли я? Это был не просто защитный рефлекс старшего брата – это был холодный, до костей пронизывающий страх. Моя сестра, Аманда, ходила в ту же школу, что и некоторые из пропавших. Она была молода, доверчива, и она была моей сестрой. Если эта тварь или кто-то из его круга присмотрелся бы к ней… Мне нужно было выяснить, где они их держат. И кто за этим стоит. Хотя бы начать с него. Одна ошибка, одно промедление – и цена могла стать невыносимой.

Я сжал руль так, что костяшки побелели. Мне нужны были не предположения, а доказательства. Не слухи, а признание. И если для этого придётся стереть с его лица ту самодовольную ухмылку – я сделаю это. Ради Фай. Ради всех тех, кто не вернулся домой. И ради Аманды, которая, слава богу, даже не подозревала, что её брат каждую ночь превращается в тень, готовую на всё, чтобы её мир оставался безопасным.

Тогда, на парковке, я просто видел в нём бывшего – ревнивого, злого идиота, который хочет причинить боль Фай. Угроза убийством казалась жестокой выходкой озлобленного неудачника. И этого уже было достаточно, чтобы я возненавидел его всей душой. Но до этого, когда мы с парнями начали потихоньку собирать сплетни – те самые, которые в колледже шёпотом пересказывают друг другу, – картинка начала меняться. Его имя всплывало не просто так. Оно маячило на краях историй о пропавших девушках. Тогда я не знал, кто он, и не обращал внимания на это имя. «Он был на той вечеринке». «Его видели с той самой первокурсницей в ночь, когда её не стало». «Говорят, у них там своя компания, и они все покрывают друг друга».

Сначала я отмахивался. Слишком уж похоже на городскую легенду, на попытку списать все беды на какого-то одного парня. Но когда Хэнк через своих «знакомых» выяснил, что этот тип действительно крутится в одной компании с теми, на кого косо смотрят даже старшие братаны из соседнего района, по спине пробежали мурашки. А потом я вспомнил его улыбку на парковке. Не просто злую, а… уверенную. Как у того, кто знает, что ему всё сойдёт с рук. Кто считает себя недосягаемым. И тогда всё сложилось. Его угроза «убью» прозвучала не как эмоциональная вспышка. Она прозвучала как обещание. Как то, что он уже делал раньше и знает, как это обставить.

Я не стал делиться этими догадками с парнями сразу. Не хотел, чтобы они лезли в это по уши, рискуя больше, чем нужно. Но в эту ночь, когда мы ждали его в машине, я смотрел на тёмные окна его дома и уже понимал: это не просто выяснение отношений. Это что-то гораздо большее. И если он действительно причастен к тем исчезновениям… то сегодня мы начнём копать в нужном месте. И, возможно, найдём не только его больное эго, но и узнаем о нём чуть больше.

– Ты уверен, что тебе это надо? – Хэнк нарушил тишину, глядя в темноту за лобовым стеклом. – А ради чего, собственно? Просто потому, что он нахамил твоей девчонке?

Я сжал руль так сильно, что суставы побелели, а в пальцах заныла тупая боль.

– Ты разве не слышал, что он ей угрожал? Убить обещал. Если бы такое сказали про Милли, ты бы сидел тут спокойно?

Сзади раздался звук, будто кто-то подавился, затем – глоток.

– Ну, конечно, нихера не нормально, – прочистил горло Сэм. – Девчонок наших запугивать – это ниже плинтуса. Надо ему по морде надавать, чтобы знал, на кого газует.

Мы с Хэнком переглянулись и хором выпалили:

– Наших?

– Наших?

– Дежавю, – фыркнул Сэм, тыча в нас пальцем. – Ваших. Твою и твою. Всё? Теперь нормально?

– Нормально, – буркнул я, уже всматриваясь в темноту. – О, а это не он?

По пустынной улице, покачиваясь, шла фигура.

– Он самый. Ладно, я пошёл. Если что – кричите. – Я бросил друзьям взгляд, полный холодной решимости, и полез за кастетом, лежавшим в бардачке. Матч был скоро, и калечить руку мне было нельзя. Но и оставлять это так тоже нельзя.