Падшие

А потом – правда. О её семье. Об отце, чьё имя стало синонимом предательства. О дяде, вместе с которым она попала на Тэту. О том, что они – мишень. Не просто беглецы, а те, кого корпорация TEROS и сам Дакстон хотели видеть мёртвыми.

Приказ президента США Алана Мороса, отданный ещё за полгода до катастрофы, был чётким: уничтожить семью Миллер. Всех. Без исключений. Сэма Миллера – за предательство. Его жену и брата – за соучастие. Детей – просто потому что они были его кровью. Но они сбежали. И приказ так и остался неисполненным.

Маркус тогда понял, что не позволит корпорации добраться до них. Не из-за какой-то высокой морали – он давно забыл, что это такое. Не из-за чувства справедливости или долга перед невинными. А потому что Мэди… Она была не просто именем в списке. Не просто очередной мишенью, которую нужно было вычеркнуть. Она была живой. Слишком живой для этого мира, где всё давно прогнило.

Он долго себе не признавался. Долго делал вид, что это просто его долг – защищать. Ответственность, которую он нёс за каждого человека на Тэте. Жалость, в конце концов. Он повторял себе, что она – просто девчонка, малолетка, одна из многих, и её судьба не должна его волновать больше, чем судьба остальных.

Но каждый раз, когда она появлялась рядом, его будто било током. Её голос пробивал его броню – ту толстую, холодную оболочку. Её смех, редкий и неожиданный в этом мире, где было мало поводов для радости, заставлял его чувствовать себя человеком, а не машиной для убийств и выживания.

А тот момент, когда она попросилась в отряд… Чёрт. Он до сих пор не мог это забыть.

Маленькая, но непреклонная, в грязном рабочем костюме, с таким же чумазым лицом и руками. С взъерошенными волосами, собранными в нелепый пучок, из которого выбивались непослушные пряди. С этими зелёными глазами, которые смотрели на него с такой решимостью, что он чуть не задохнулся.

Она сказала, что не может сидеть на месте и копаться в земле. И в тот момент она была… совершенством. Не просто упрямой и маленькой занозой в заднице, которую невозможно было достать, а чем‑то бо́льшим. Чем‑то, что он не мог объяснить сам себе.

Тогда Маркус впервые почувствовал, как она забирается ему под кожу. Цепляется когтями за чёрствое сердце, которое, как он думал, давно умерло. Он позволил ей попробовать. Против здравого смысла, против правил, против своих же собственных устоев. Просто позволил, чёрт возьми.

И каждый день после этого она меняла его.

Её смелость, её отвага, её прокля́тая привычка лезть туда, где опасно, и делать всё наперекор – всё это заставляло его сердце биться чаще. Он ловил себя на том, что ищет её взглядом в толпе – в столовой или на собраниях перед вылазками. Что злится, когда она необдуманно рискует собой: идёт первой туда, где нужно было идти последней, не слушает приказов и делает по‑своему.

Что улыбается, когда она, вся в грязи и поту, улыбалась ему так, будто он был не самым грозным и холодным человеком на Тэте, а просто парнем. Человеком. Кем‑то, кто мог быть не только командиром, но и чем‑то бо́льшим.

Он влюбился. Не сразу. Не с первого взгляда, как в глупых историях, которых он никогда не читал. Это было медленно, как яд, что просачивается в кровь. Он понял это, когда едва не потерял её после той бойни с пульсарами. Когда держал её тело в своих руках и молился – богам, в которых не верил, вселенной, которая давно перестала слушать. Молился, чтобы она не оставила его. Чтобы её сердце продолжало биться. Чтобы она дышала. Просто дышала.

Когда он сел в вертолёт, цепляясь за неё, как за последний оплот жизни, он уже знал: если она умрёт – умрёт что‑то и в нём.

Когда Купер сказал, что она жива, но не приходит в себя, Маркус сломал что‑то в кабинете. Он не помнил, что именно. Просто услышал звон и треск, почувствовал боль в костяшках, а потом оказался на полу с окровавленными руками и пустотой в груди, которая разрасталась с каждой секундой.

Тогда он впервые за долгое время позволил себе быть слабым. Не перед ней и не перед кем-то ещё, а перед самим собой. Он сидел на холодном полу среди осколков и крови, и понимал, что больше не может притворяться. Не может делать вид, что она для него – просто ещё одна жизнь под его защитой.

Она была всем.

Маркус потёр лицо ладонью, оставляя на щеке серую полоску от пепла. Какой идиот. Он, блядь, командир. Должен держать себя в руках. Должен думать о том, как найти и спасти Мэди и Лео. Должен планировать, анализировать, действовать. Думать о бункере, о людях, о распределении патрулей. Но не сидеть в собственной норе, как побитый пёс, и вспоминать, как её руки дрожали, когда она пыталась подняться в первый раз после комы.

Он не знал, что было хуже: то, как она хрипела, не в силах сказать ни слова… или то, как несмотря на это, она пыталась улыбнуться, когда впервые увидела его, после того, как очнулась. Эта улыбка – слабая, кривая, болезненная, но настоящая. Она смотрела на него так, будто он был единственным, кто имел значение в тот момент. И это сломало его окончательно.

В то же время он старался не вспоминать о Ва́лери – снова, снова и снова. Пытался не сравнивать, не проводить параллели, не думать о том, что история повторяется. Что он снова любит, снова привязывается, снова делает себя уязвимым. И снова теряет.

Маркус закрыл глаза. Попытался не вспоминать, но память не слушалась. Она возвращала его туда – в тот прокля́тый день пять лет назад, когда он держал её тело и не мог ничего сделать. Когда кровь текла сквозь пальцы, а её глаза медленно гасли. Когда она шептала что‑то, чего он не расслышал. И больше никогда не услышит.

Он поклялся себе тогда, что больше никогда не позволит себе любить. Что закроется. Что построит стену такой высоты, что никто не сможет через неё перелезть.

Но Мэди перелезла – без усилий, без борьбы. Просто была собой. И этого оказалось достаточно.

И именно в этот момент раздался стук в дверь – два раза, коротко и неровно. Без ожидания разрешения, щелчок и она открылась.

На пороге стоял Тео. Усталый, взъерошенный, с залёгшими под глазами синяками – тёмными, глубокими, такими, что казалось, он не спал несколько суток подряд. Рядом с ним замер Аппа, который тут же проскользнул внутрь и подошёл к кровати, ткнувшись холодным носом в руку Маркуса, что с силой сжимала пустой стакан.

– Надеюсь, ты не голый, – бросил Тео с привычной полуулыбкой, которая не доходила до глаз.

Маркус скосил на него взгляд из‑под бровей. Только сигарета едва качнулась между губами, оставляя в воздухе след серого, едкого дыма. Он не ответил сразу – просто смотрел, оценивал и пытался понять, зачем Тео пришёл и сколько времени у него есть, чтобы выгнать его отсюда.

– Как видишь, – хрипло отозвался он наконец и перевёл взгляд на Аппу, чья морда теперь лежала на его колене. Пёс дышал медленно и тяжело, будто чувствовал каждую царапину в душе Маркуса, каждую рану, которую нельзя было увидеть, только почувствовать.

Тео шагнул внутрь, захлопнув за собой дверь. Щелчок замка отозвался в тишине как выстрел.

– Здесь так воняет, что у меня уже начали слезиться глаза, – сказал он, оглядывая комнату: пепельницу, заваленную окурками; пустые стаканы; бутылку на тумбе; дым, висящий в воздухе плотной завесой. – Ты что, пытаешься задымить самого себя до смерти? Или просто решил сэкономить на кремации?

– Не твоё дело, – буркнул Маркус, выдохнув очередное облако дыма и уронив голову обратно на подушку. – Если ты пришёл поныть, то делай это в другом месте. Если хочешь бухнуть – пей.

Он бросил слабый жест в сторону открытой бутылки и закрыл глаза.

Тео подошёл к тумбе, взял бутылку «Старого Кроу» и покрутил в руке.

– Кто бы знал, что ты спустя пять лет снова будешь курить и пить эту дрянь, – он глянул на этикетку и скривился. – Это же топливо, а не алкоголь. Ты серьёзно?

– Оно работает, – отозвался Маркус, не открывая глаз. – Это всё, чего мне сейчас хочется.

Тео хмыкнул и всё же налил себе в пустой стакан этой дряни – на пару пальцев, не больше. Отхлебнул и скривился, как будто проглотил ржавый гвоздь.

– Слово «работает» тут сильно переоценено, – прохрипел он, откашлявшись. – Это сжигает всё внутри. Как будто ты глотаешь собственное отчаяние в жидкой форме.

– Значит, идеально под ситуацию, – устало сказал Маркус.

Тео не ответил. Просто стоял, держа стакан в руке и глядя на друга: на его закрытые глаза, на напряжённые скулы, на пальцы, сжимающие сигарету так сильно, что она почти сломалась. Он видел Маркуса в разных состояниях: видел его злым, холодным, беспощадным. Но таким – сломленным и опустошённым – он видел его только один раз. Пять лет назад.

Аппа переместился ближе, улёгся вдоль кровати, уткнувшись носом в ботинок Маркуса. Пёс тихо вздохнул, закрыл глаза. Его присутствие было единственным, что не давило.

Тео сел в кресло, закинул одну ногу на другую и уставился на сигарету в руке Маркуса.

– Я думал, ты бросил курить после того, как отпустил… Валери, – тихо сказал он.

Маркус прищурился, смотря в потолок.

– После её смерти я клялся, что никогда больше не полюблю, чтобы не позволить этой… долбанной дряни вновь вырвать кусок из моей души.

Он скривился при упоминании Амелии. Её имя жгло язык и оставляло привкус желчи во рту.

Тео молчал. Только тихо постукивал пальцем по стеклу, считая удары – за каждый год, за каждую потерю, за каждую клятву, которую Маркус дал себе и нарушил.

Маркус докурил до фильтра, затушил сигарету в пепельницу с такой силой, что окурок сломался пополам, и наконец сел на край кровати, вглядываясь в уставшие глаза друга.

– Знаешь, что самое дерьмовое, Тео? – спросил он сухим, будто выжженным изнутри голосом. – Я даже не заметил, когда нарушил это обещание. Всё началось с её взглядов. Потом – с глупых, по‑детски наивных вопросов, с её улыбки… С того, как она умела быть невыносимой.

Он замолчал, провёл рукой по лицу, потёр глаза, будто пытался стереть образы, которые не давали покоя.

– Прокля́тое упрямство и бесконечные попытки доказать всем, что она не ребёнок, которого нужно беречь. Но, по правде говоря, она была именно такой – одной из тех детей, которых я поклялся защищать от этой системы, от корпорации, от всего этого мира.

Он усмехнулся. Коротко и без веселья.

– А потом я просто… перестал бояться. Или начал бояться по‑другому. Я не знаю.

Маркус замолчал, уставившись в пустоту перед собой, словно там, в тусклом свете лампы, висели обрывки его воспоминаний: лица, голоса, моменты, которые он пытался забыть, но которые возвращались снова и снова.

Тео не торопил. Он знал, что такие паузы – это не просто тишина, а момент, когда его друг собирал себя по кусочкам, чтобы не развалиться окончательно. Аппа, лёжа у ног Маркуса, издал тихий скулёж, будто тоже чувствовал, как воздух в комнате становится тяжелее с каждым вдохом.

Тео откинулся в кресле, сделал ещё один глоток мерзкого пойла и поморщился. Он смотрел на Маркуса – на его сгорбленные плечи, на шрамы, которые проступали через множество татуировок на коже, как карта всех его битв, на руки, которые убивали, защищали, держали тех, кого он любил, и на глаза, в которых тлела смесь ярости и отчаяния.

Таким Маркуса он видел после того, как тот потерял Валери. Тогда тоже была боль, была пустота, желание уничтожить всё вокруг, лишь бы не чувствовать этого разрывающего изнутри жара. Но сейчас… сейчас было что‑то ещё. Как будто Маркус не просто потерял кого‑то, а потерял часть самого себя, без которой не знал даже, как дышать.

– Ты не перестал бояться, – наконец сказал Тео, глядя куда‑то в сторону. – Ты просто… научился жить с этим страхом. Держал его рядом все эти годы. Лишь для того, чтобы защитить всех этих людей. И знаешь, что самое поганое? – он повернул голову к Маркусу и посмотрел прямо в глаза. – Это не делает тебя слабее, брат. Это делает тебя человеком. А ты, мать твою, так долго притворялся, что ты – просто чёртова хладнокровная машина, что забыл, каково это – чувствовать. По-настоящему чувствовать.

Маркус хмыкнул и потянулся за очередной сигаретой, но остановился на полпути. Пальцы замерли над пачкой, а потом медленно сжались в кулак. Он не хотел слышать этого. Не хотел, чтобы Тео копался в его душе, как в старом ящике с инструментами. Но Тео, как всегда, не умел вовремя заткнуться.

– Мэди… Она не просто ребёнок, Маркус, – продолжил он, игнорируя тяжёлый взгляд друга. – Она – женщина, которую ты любишь. Она – как ты: такая же упрямая, такая же… сломанная, но всё ещё живая. И ты это увидел.

Он сделал паузу, вдохнул, выдохнул.

– Не потому что она дочь какого-то военного. И не потому, что она стала мишенью и ми́ссией корпорации из-за отца. А потому что она напомнила тебе, что этот мир ещё не совсем мёртв. Что в нём ещё есть, ради чего сто́ит драться. Что где-то под всей этой кровью, болью и смертью всё ещё существует жизнь. Настоящая. Та, за которую можно умереть и не пожалеть. И сейчас…

Тео запнулся, подбирая слова.

– Сейчас ты сидишь тут, заливаешь себя этим дерьмом и куришь, будто это поможет. Но оно не поможет. Ты знаешь это лучше меня. Знаешь, что это только убивает тебя медленнее. Растягивает агонию, но не решает ничего.

Маркус медленно поднял голову. Его глаза были тёмными, как вечернее небо перед бурей.

– И что ты предлагаешь, Тео? – низким, почти рычащим голосом спросил он. – Собрать всех, кто может держать оружие, и ломануться на Эпсилон? Вломиться в бункер Дакстона без плана, без разведки, без единого шанса? Или, может, ты хочешь, чтобы я сел за этот грёбаный стол и начал писать стихи о том, как мне хреново?

Он вновь горько усмехнулся.

– Я не знаю, где они. Я не знаю, живы ли они. Я не знаю, как их найти. И это… Это разрывает меня на части.

Тео выдержал этот взгляд, этот голос и эти слова. Он не вздрогнул, не ушёл в сторону. Просто сидел и смотрел прямо на Маркуса, как будто его глаза были зеркалом, в котором тот впервые мог увидеть себя настоящего: не командира, не лидера, не хладнокровную машину, которой он притворялся все эти годы, а мужчину, которого сейчас выжигала собственная беспомощность перед обстоятельствами.

– Я не прошу тебя писать стихи, – спокойно сказал Тео. – И уж точно не предлагаю устроить героическую мясорубку. Ты не идиот, Маркус. И я тоже. Мы оба знаем, что если полезем туда сейчас, наобум, то не только не спасём их, но и положим ещё десятки, если не сотни тел в гроб. Наших.

Он поставил стакан на край тумбы – стекло глухо ударилось о дерево.

– Я предлагаю тебе вспомнить, кто ты, чёрт побери. Потому что ты не просто бездушный мужик с сигаретой и стаканом какой‑то херни. Ты тот, кто вытащил нас с Эпсилона. Кто спас тысячи жизней на Тэте и держал её на плаву все эти годы. Кто собрал по кускам всё, что осталось от нас, и сделал из этого нечто сто́ящее.

Тео говорил спокойно, без пафоса, без лишнего нажима и без привычных для него шуток, но каждое слово било точно – как пуля в цель. Он смотрел в лицо Маркусу и видел в нём не только выжженную боль, но и силу, которую тот сам в себе всегда признавал.

– Ты всегда был той самой чёртовой скалой, на которой мы строили всё это. И я видел, да боже… все видели, как ты держался, даже когда разваливался весь мир вокруг. Но сейчас…

Тео тяжело выдохнул, опустил взгляд на стакан в руке, а потом снова посмотрел на Маркуса.

– Сейчас ты должен держать в руках не нас, а себя. Потому что если ты треснешь – всё остальное тоже пойдёт по швам. И ты это знаешь. Лучше всех знаешь.

Маркус молча провёл ладонью по затылку, а затем по лицу – грубо, с нажимом, будто пытался стереть не пот, а саму усталость, въевшуюся в кости. Его глаза всё ещё были тяжёлыми, полными той боли, что не давала дышать, но где‑то в глубине появилось нечто другое. Тот самый стальной отблеск, с которым он когда‑то пришёл на руины Тэты, волоча за собой раненых.

Он медленно поднялся. Внутри всё ещё болело, но теперь боль перестала быть жалостью к себе. Она стала топливом – яростью, решимостью, желанием разорвать на части всех, кто посмел прикоснуться к ней.

Он подошёл к тумбе, взял сигарету, посмотрел на неё и, не зажигая, просто сжал между пальцами. Потом – с едва слышным хрустом – переломил пополам и бросил в пепельницу.

У него никогда не было права быть другим. Быть слабым. Он не мог позволить себе сломаться. С самого детства, как только он и Грета оказались на Эпсилоне – одни, без родителей, без защиты, – он понял, что должен быть сильным: тем самым старшим братом, который защитит свою сестру; тем самым взрослым мужчиной, который принимает осознанные решения не только за свою жизнь, но и за жизни других людей. Близких ему людей. Тех, кто верил в него, шёл за ним и надеялся, что он их не подведёт.

Маркус выпрямился, глядя куда‑то наверх, сквозь бетон. Туда, где, возможно, в этот самый момент Мэди боролась за дыхание, за жизнь и за саму себя. И если она держится, если она всё ещё борется, то он, мать его, будет крепче стали. Таким, каким должен быть.

Он подошёл к шкафу и достал футболку. В этот же момент в кармане Тео зашипела рация.

– Тео? – раздался голос Греты.

Он тут же достал устройство и зажал кнопку.

– Да, Грета, я здесь.

– Маркус рядом?

Тео посмотрел на Маркуса, который уже застыл, глядя на рацию.

– Что случилось? – настороженно спросил Тео.

Рация вновь громко зашипела, но Грета молчала, словно боялась что‑то произнести.

– Поднимитесь в центр связи, – наконец сказала она.

Шипение. Тишина.

Маркус стоял на месте. Он даже не успел натянуть футболку. Лишь скомкал её в руках, сжал так сильно, что костяшки побелели. Потом быстро расправил и надел через голову.

Он бросил короткий, как команда, взгляд на Тео.

– Пошли.

Тот только кивнул, уже на автомате двигаясь к двери. Аппа тут же поднялся, встряхнулся и, не отставая ни на шаг, быстро зашагал следом. Пёс чувствовал напряжение. Оно исходило от Маркуса волнами, заполняло собой всё пространство вокруг.

Коридор за пределами комнаты был, как всегда, пуст. Бункер на глубине двадцать шестого уровня редко оживал, но сейчас он будто замер специально – в ожидании.

Они шли быстро и молча. Маркус не стал спрашивать, что именно Грета не могла сказать по рации. Он знал её. Знал, как она работает. Если бы это было что‑то обычное, то она не стала бы просить их прийти. Не стала бы молчать так долго перед тем, как ответить.

На двадцать пятом уровне лифт открылся будто нехотя. Выйдя в коридор, они оба обогнули расплывшийся кровавый след – тот самый, где лежал Эрик с простреленной головой. Его, как и других убитых Амелией и Тессой, держали в морге. На следующий день их ждало только одно – кремация.

Если за других у Маркуса болело сердце, то вот за Эрика… Нет. Только стылый, глухой холод под рёбрами. Так бывает, когда человек ещё при жизни вычёркивает сам себя из списка живых. Когда предательство становится не актом слабости, а сознательным выбором. Эрик знал, что делал. Знал, кого предавал. Возможно, догадывался о последствиях. Но всё равно сделал это.

Маркус и Тео шагали вперёд, не сбавляя темпа. Их ботинки гулко отбивали шаг за шагом по металлу, будто отсчитывали секунды до чего‑то важного. До момента, который изменит всё. Аппа шёл по пятам, почти бесшумно, и даже Тео не проронил ни слова. Он просто держался рядом, готовый поддержать, если Маркус сорвётся.

Дверь в центр связи была приоткрыта. Свет от сотен мониторов бледно выливался в коридор и ложился на пол холодными полосами.

Маркус первым вошёл внутрь. Его глаза сразу адаптировались к мягкому голубому свечению экранов, но даже яркость технологий не могла стереть с памяти следы недавнего кошмара, который пронёсся по этому уровню, как лезвие по горлу.

На стенах виднелись ещё не до конца очищенные пятна от брызг крови. Дальше – четыре отполированные лужи, уже почти убранные, но всё ещё видные; тонкая тёмная полоса вдоль одной из стен, будто кто‑то пытался ползти, цепляясь за каждый дюйм пола и своей угасающей жизни.

Запах металла, перемешанный с кровью и чистящими средствами, всё ещё висел в воздухе, въедаясь в ноздри. Здесь всё пахло смертью и предательством. И этот запах не выветрится никогда. Он останется напоминанием о том, что здесь произошло.

Грета стояла у главного терминала, скрестив руки на груди, но по её лицу было видно: за этой позой скрывался не контроль, а сдержанная ярость. Под её глазами, как и у многих, залегли синие круги от бессонных часов. Волосы были собраны в высокий тугой хвост, губы обветрены от привычки стискивать их, когда злость внутри неё начинала закипать.

Она старательно не смотрела на пятно, что сейчас оттирал один из уборщиков. Та самая лужа крови, где нашли едва живого Айкера с простреленным лёгким. Ему повезло, что он выжил. Что смог подняться, чтобы связаться с Маркусом, прежде чем потерять сознание.

До того как упасть, Айкер частично успел рассказать о том, что произошло: о том, что Амелия и Тесса забрали Мэди и Лео; о том, что Тесса выстрелила; о том, как пуля сначала попала в Мэди, пробила её тело насквозь и лишь потом – в него.

Увидев Маркуса и Тео, Грета коротко кивнула.

– Мне удалось восстановить несколько удалённых Тессой записей, – проговорила она, быстро нажав пару клавиш. – Вот эта – камера в лифте. Восстановление частичное, но суть… ясна.

Один из мониторов ожил. На нём – зернистое цветное изображение. В кадре – один из лифтов. Мэди вошла в него вместе с Эриком на четырнадцатом уровне.

Маркус замер, даже не приблизившись к экрану. Его руки медленно опустились вдоль тела, в одно мгновение став слишком тяжёлыми. Тео, стоя сбоку, бросил взгляд на него, но ничего не сказал – не посмел. Всё их внимание было приковано к монитору.

Изображение дрожало. На экране – Мэди. Повернувшись к дверям, она стояла посреди кабины, всё ещё близко к Эрику, который вёл себя странно: переминался с ноги на ногу, не смотрел на неё, сжимал в руке пропуск, которого у него не должно было быть. Затем – его жест, движение руки к панели, нажатие кнопки двадцать пятого уровня.

Маркус сделал шаг ближе. Глаза не отрывались от экрана.

Спустя время Мэди обернулась к панели и, нахмурившись, что‑то сказала. У Греты не получилось восстановить звук, но по мимике Мэди всё и так было ясно: она была удивлена, а потом – встревожена. Её брови сошлись, а губы сжались.

Затем Эрик… он сделал шаг к ней. Слишком резко. Схватил за затылок и поцеловал – бурно, грубо, против её воли.

Маркус резко вдохнул. Его пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели, а челюсти стиснулись до скрипа зубов.

Он смотрел, как Мэди пыталась вырваться. Видел, как она дёргалась, пыталась оттолкнуть Эрика. Видел, как её руки упирались ему в грудь, пытаясь создать расстояние. И вот – короткий всплеск: движение его руки вниз, затем металлический отблеск. Он достал пистолет и направил ей в живот.

– Сука, – процедил Тео сквозь зубы. Он даже не осознал, что сказал это вслух.

Дальше было хуже. Она смогла ударить его, но ему было почти всё равно. Он только отшатнулся, а потом снова навёл на неё оружие. Они о чём‑то говорили. Лицо Мэди было искажено страхом, но она не плакала. Она держалась. Говорила. Требовала. В глазах была та самая безрассудная отвага, которую Маркус разглядел в ней ещё с первых дней – отвага, смешанная с яростью и желанием бороться до конца.

Когда двери лифта открылись, Эрик поднял пистолет к её голове. Приставил ствол прямо ко лбу. Маркус сделал ещё шаг вперёд, будто инстинкт приказал ему войти в этот прокля́тый кадр и остановить это: защитить её, убить его. Но было поздно.

Экран погас.

– Ещё, – требовательно сказал Маркус. В нём клокотала ярость, которую он едва сдерживал.

Грета громко выдохнула и нажала несколько клавиш. На экране снова появилась картинка – камера, что висела в коридоре двадцать пятого уровня, напротив лифтов.

Мэди вышла первой, Эрик – чуть позади, держа её на прицеле. Затем – короткий всплеск движения у края кадра: силуэт, быстро вошедший в поле зрения. Яркая вспышка от выстрела и Эрик, словно мешок, упал на пол.

Маркус чуть пошатнулся, а его дыхание сбилось. Он чувствовал, как от ярости гудела кровь в висках, стучала в уши, заглушая всё остальное.

– Грета… – выдавил он. – Есть ещё записи?

– Один фрагмент… В ангаре. Изображение нестабильное, но…

– Включай.

Грета не стала спорить. Она уже успела посмотреть эту запись, и то, что там было, заставило её кровь застыть в жилах. Её пальцы быстро пробежались по клавишам, и экран вновь ожил.

На записи Тесса тащила обмякшее тело Мэди из служебного лифта. Её голова была запрокинута набок, ноги бессильно волочились по полу, оставляя за собой тёмный кровавый след. Она была больше похожа на куклу, чем на человека. На сломанную игрушку, которую просто тащили, не заботясь о том, причиняют ли ей боль.