Секретный курьер

«Сердце дома остановилось, – подумал Келлер, – жизнь идет по инерции. По той же инерции эта женщина содержит квартиру в порядке по-старому, хотя наверное сознает всю бесцельность своей работы. Рано или поздно здесь устроится какой-либо „ком» или „ячейка», и новые люди будут рассматривать эту квартиру с любопытством туристов, посетивших сталактитовую пещеру. Первое время, конечно, а потом пустят на топливо раму с картины Вангеема».

– Что, Борис Николаич уже уложился?

– Все готово, – ответила горничная апатично.

Светила лишь одна лампа в большой люстре столовой. Остальные либо перегорели, либо были забыты. За самоваром сидела Вера с заплаканным лицом и разливала чай. Рядом с ней некая Ванда Францевна, стриженая, слишком большая для женщины, с очень красивыми глазами и ртом. Она курила папиросу и выпускала густые струи дыма. Эта Ванда Францевна была подругой Михаила Агафонова-младшего, несколько дней назад перешедшего финляндскую границу с князем X. От Михаила было уже письмо из Гельсингфорса, доставленное той же организацией, что теперь перевозила Келлера и Агафонова. Сидел еще инженер Венявский, так сказать, «законный» содержатель Веры, очень, впрочем, скромно стушевывавшийся в присутствии Агафонова, и сам седовласый Келлеров друг.

Шел разговор о письме Михаила.

– Михаил пишет, что все хорошо, перспективы отличные, настоящее эльдорадо. Не надо лишь зевать, надо быть умным. У рыжего большие планы и такие же возможности. Ну что, Коля, – обратился к Келлеру Агафонов, – итак, едем?

Келлер знал, что рыжим называли англичанина Бича, но в лицо этого господина никогда еще не видал. Так как при создании планов всегда упоминали имя Бича, то это лицо в его сознании представлялось ему необыкновенно могущественным.

Выражения «эльдорадо» и «не надо зевать» резнуло ухо как новое, которое лучше бы было в данный момент не стараться объяснять себе. «Вероятно, это относится к получению видных ролей, – успокоил себя Келлер. – Ну, меня это не касается, я не честолюбиво.

– Иди-ка сюда, – сказал ему Агафонов, – а то здесь все эти бабьи тары-бары, сухие амбары, а я тебе и не передал того, что нужно.

Они перешли в кабинет. Большой чемодан Бориса, доверху наполненный, но еще не закрытый, стоял посреди комнаты.

– Вот, получай, – и Агафонов передал Келлеру тугой пакет новеньких, хрустящих тысячных финских марок. – Это на тот случай, если нам придется действовать отдельно. Все может быть. А документ для белых финнов у тебя есть?

– Да, – сказал Келлер, – но за подписью командира и судового комитета. С фотографической карточкой.

– Ладно. А куда ты его спрятал?

– В сапог.

– Ну, как настроение? Бодр?

– Все в порядке. Жаль Петербург оставлять. Люблю его.

– Ничего, вернешься.

– Так ли, Борис? А у тебя есть предчувствие, что вернешься?

– У меня никогда не бывает никаких предчувствий. Ну, пойдем. Пить не будем, но рюмку выпьем. С тараньей икрой! Обожаю.

Они вернулись в столовую.

– Борис Николаевич, – сказала Ванда Францевна с чуть польским акцентом, – вот я принесла свою фотографию и письмо для Михаила Николаевича. Вам не трудно будет передать это ему?

– Ради Бога, – ответил Агафонов, – совсем не трудно.

– И скажите ему, что мне тяжело без него. Я не знаю, как я проживу здесь со своей старой матерью.

Ее голос был совершенно спокоен. Она снова сильно затянулась.

Борис ничего не ответил и, криво усмехнувшись, взял пальцами большой янтарный кусок сухой тараньей икры. Келлер посмотрел на Ванду Францевну, пани Ванду, как они называли ее между собой.

– Я понимаю, – сказала она, – что вы уезжаете из Петербурга не для того, чтобы спастись, а для того, чтобы делать дело, как вы говорите. Я вовсе не собираюсь принимать участие в сражениях, но мне кажется, что, если ему нетрудно будет меня выписать в Гельсингфорс или в Стокгольм, где я буду, я надеюсь, не единственная женщина, он меня может выписать.

Пани Ванда снова сильно затянулась.

– Но ведь я ничего не говорю против, – сказал Агафонов и выпил рюмку. – Мое дело сторона. Передам ему, что вы просите, и баста. Я лично Веру не собираюсь выписывать, и она это знает. Правда, Вера? Ты у меня молодец. Не пропадешь. А захочет приехать – и сможет, – прибавил он с ударением, – то пускай себе приезжает. Я буду рад. На некоторое время. – Он рассмеялся.

Венявский, худощавый, лысый, с лицом скопца, очень хорошо одетый, сидел неподвижно и улыбался. Он был отлично вышколен и держался превосходно.

Часы пробили половину. Звон кафедрального собора.

– Подожди, Борис, чемодан надо закрыть, я закрою, – сказала Вера и вдруг расплакалась. – Я знаю, как надо придавить, – прибавила она, рыдая и быстро переходя в кабинет.

Агафонов поднялся.

– Подожди, вместе! Он ушел за нею.

– У вас, должно быть, очень тяжелая обстановка на кораблях, – обратился Венявский к Келлеру, – и вам не очень жаль, что вы оставляете Кронштадт?

– Дайте воды, – сказал Агафонов спокойно, появившись в дверях, – Вере худо.

Пани Ванда налила воды и прошла в кабинет. Агафонов остался в столовой.

– Черт возьми, ехать пора, а тут эти фигели-мигели. Ну ничего, скоро кончится.

…Через несколько минут общими усилиями чемодан был закрыт. Помогла пани Ванда, догадавшаяся положить высокие сапоги Бориса по-иному.

Закрыли чемодан и присели. Потом встали и ложно-оживленно, как всегда бывает в таких случаях, заговорили:

– Что же, письма теперь идут с редкой оказией, – вежливо сказал Венявский, – теперь не скажешь: пишите открытки.

– И «канарейку не забудьте накормить» тоже не стоит говорить, – прибавил Келлер. – Канарейку съедят на хлопкожаре.

Все рассмеялись.

– Вера, помни уговор, – сказал Агафонов, – будешь плакать – уйду не простившись.

– Нет, нет! – крикнула Вера и прижалась горячим лицом к его груди. – Милый, прощай, – и гладила рукой его седой затылок. – Мой орел! Только смотри! – и она стала что-то быстро шептать ему на ухо. Затем несколько раз перекрестила его.

Провожать никто не поехал. Возбудило бы подозрение.

Подкатила расхлябанная пролетка. Извозчик перекинул через чемодан ногу в изношенном сапоге и нахлестнул худую лошадку. Покатили. Шины были сильно изъезжены, и порой обод со стуком задевал булыжники мостовой. Переехали Литейный мост. Показалось низенькое здание Финляндского вокзала. Не было оживления, носильщиков, газетчиков, продавцов, как раньше… Несколько бедно одетых людей, дачников, должно быть из Озерков и Шувалова, с унылой торопливостью шли по перрону. Видно было, что новая жизнь еще не наладилась, а прежняя, как завод старой пружины, уже подходила к концу.

Келлер и Агафонов, расплатившись с извозчиком, сами понесли свои чемоданы, довольно тяжелые, так как было уложено все, что только можно было взять. Пошли по бесконечному перрону из тонких сквозных досок. У бывшего газетного киоска, где теперь торговали пончиками и папиросами, их поджидал какой-то человек, знавший, очевидно, одного Агафонова, так как он вопросительно посмотрел на Келлера.

– Он и есть, – сказал ему Агафонов. – Мы двое. На какой платформе поезд? Сейчас сядем или походим? Поставим только раньше на место чемоданы.

Поставили вещи в пустом купе второго класса. К удивлению Келлера, материя не была ободрана с диванов и стекла целы.

Агафонов посмотрел в коридор вагона и вернулся в купе.

– Ну вот, как было условлено: часть при посадке в поезд, а другую после переправы через Сестру-реку.

И он захрустел новыми бумажками. Прошлись вдоль поезда и сели снова в вагон.

– Не доезжая до Белоострова, – необыкновенно певуче, будто он рассказывал сказку, сказал их проводник, – войдут дозорные, чтобы бумаги ваши проверить и на их основании – вашу личность. Прошу вас, не имейте на этот счет никаких опасений. Все это будет произведено для видимости, никак того не более. Ваш братец и князь, с ним путешествовавший, остались вполне довольны. Никакого беспокойства и опасности, только как видимость, но никак не настоящее.

«Поет-то, поет как! – подумал Келлер. – Должно быть, ярославец»…

…Все медленнее передвигая похожие на ноги стрекозы шатуны и поршни и как бы сдерживая их, подкатил высокий и узкий, с деревянной решеткой-снегоочистителем, «финляндский» паровоз к какой-то станции. Платформа была освещена лишь ручным фонарем, который держал начальник станции. Сошло два человека с мешками и скрылись в темноте.

«Недавно здесь было полным-полно барышень и гимназистов. Почему-то гимназистов, – подумал Келлер. – В Петербурге военные и студенты, а только выедешь за черту города, сейчас гимназисты! То же и в провинции. Они держатся совсем как взрослые, так сказать, и.д. студента. Свободная любовь, стихи»…

Им стала одолевать дрема.

Поезд тронулся и постепенно стал развивать ход. Келлер встрепенулся. Высоко светила луна, и в зеленом свете ее уносились финляндские леса. Навсегда или на время. Кажется, навсегда. Тоска. Позади него оставался дорогой умирающий, которого ничто не спасет. Ничто. И этот умирающий был не только дивный город, друзья, карьера и любовь. А это был он сам, прежний Келлер. Была его прежняя жизнь.

«Та-та-та, тарара-тарара» (на стрелках), – стучали колеса вагонов.

Стучали, как раньше, когда везли на дачу в Териоках, к морю, к озерам Гаук-Ярви, Тауки-Ярви, к безопасным призракам Калевалы на фоне белых ночей. Но теперь этот стук переходил в торжественно-грозную мелодию похоронного марша. Такое чувство, точно выбежал в одном белье из охваченного пламенем дома.

На месте прежнего Петербурга будет новый город, может быть, с иным названием. Новые здания. (Келлеру представились нью-йоркские небоскребы). Но какой чужой!

Вроде Лос-Анджелеса (он его никогда не видел) или города на Марсе. И то, что раньше составляло содержание его жизни, будет небрежно вычерпнуто, как ложкой из огромного чана, в котором начинает вариться это страшное варево. Вот сидит Микула Селянинович, огромный, уперся головой в серое северное небо. В грязной оборванной шинели, распоясанный, в худых сапогах, замазанных илом Мазурских болот, стоптанных на Карпатских перевалах, потерявший веру в Бога под разрывами «чемоданов» и пулеметным дождем, обросший, завшивевший в окопах, он сидит теперь перед громадным чаном и варит с угрюмой улыбкой колдовское зелье. Он останется. Он один. А как раньше униженно молил он: землицы, землицы бы! И в ногах валялся.

Теперь он один. Пока. Потом придут другие и станут учить его варить борщ из топора.

«Ну а я? Какова моя доля? Пойду туда, куда меня пошлют те, кому и в кого я не верю. Пойду, наверное, для жертвы. Пойду и на смерть, и на муки. И тогда порвется тоненькая нить от одного сердца к другому. Какой кошмар! И Агафонов пойдет. Захочет отбить свое: парады и красный мундир с серебром. Но, может быть, клевещу?

…По-видимому, меня будут посылать курьером, для связи.

Ползком, между кустов, тростников, по болотам. Много болот под Петербургом! Будет хотеться жить, уцелеть… Это можно себе представить довольно ясно… Украдкой возвращаться в свой город, как вор… Обязательно загляну и к Ли, и к себе. На минутку! И опять скроюсь…»

Неожиданно поезд стал останавливаться, мягко сдавливая буфера. Близко стукнул ружейный приклад, один, другой… Кто-то громко высморкался. Из вежливости и перед важным служебным делом. Вошли четверо. Четвертый – начальник. Маленький, щуплый. Длинные рукава шинели. Бывший приказчик, должно быть. Делец новейшей формации. Востроносенький, в очках в железной оправе. Редкие усики. Мышиная физиономия. Он обменялся взглядом с проводником.

– Ты стой здесь, товарищ, у входа, – обратился он к одному из красноармейцев, громадному, костлявому, с детским, глупым лицом. Детина вытянулся. Штык едва доходил ему до подбородка. – Ваши бумаги, граждане!

Он мельком бросил взгляд на показываемое ему Агафоновым.

– Все в порядке. А, Павел Михайлович! – сказал он весело проводнику, будто только теперь заметил его, не зная, что встретит, – вы какими судьбами? В трактир опосля придете? Ну, пока счастливо оставаться!

Опять стукнули приклады, и красноармейцы ушли.

– Белоостров, Бе-ло-остров, – послышались голоса кондукторов.

Совсем как «тогда»!

Было ли это действительно необходимо или только для виду, но Агафонову и Келлеру было предложено сладкоголосым проводником подождать на террасе какой-то дачи, пока не снесутся с белой финской властью.

– Посидеть смирненько, не обнаруживая своего присутствия. Курить можно.

Оба закурили. Агафонов – английскую папиросу, Келлер – русскую толстенькую, с картонным мундштуком. У него это была последняя в коробке. Папиросы «Сэре» Колобова и Боброва. Бог его знает, когда снова купит! А может, и никогда? Всякая мелочь лезет в голову!

Кругом тихо. Садится туман. Осторожно падают с крыши террасы холодные капли. Дачка-то неважненькая! Много таких понастроено здесь. Летом они оживлялись. Бездетные редко когда переезжали. По утрам – крики разносчиков и Шопен. Возвращались к завтраку с мокрыми простынями с купанья… Любительские спектакли. Флирты с девицами и матерыми сорокалетними дачницами опасного возраста…

– Господа, – тихо раздался голос Павла Михайловича, – все готово к приему. Пожалуйста! Прошу только, ради Бога, соблюдайте необходимую тишину.

Взяли чемоданы и пошли к реке. Было очень грязно, ноги месили. Облачко тумана повисло над Сестрой-рекой. Снизу донесся осторожный хриплый голос:

– Тута сходить.

Спустились по скользкому обрыву. Чемоданы стучали по ногам. В темноте не видно было, сколько народа на берегу. Но чувствовалось, что много.

«Пайщики предприятия, – подумал Келлер. – И какие все вежливые! Вот кто-то толкнул и сказал „извиняюсь»».

Маленькая лодка ходила на тот берег по тонкому железному канату. В нее сели Павел Михайлович, Агафонов, Келлер и один красноармеец. Чуть скрипя тросом, зашумела лодка. Молчали. Скоро послышались голоса. Певучий, чужой язык. Белые финны.

– С благополучным переездом, господа офицеры! – пропел Павел Михайлович.

Агафонов поднялся на высокий берег.

– Получайте остальное, – обратился он к проводнику и вынул деньги.

– Коменданти Райайоки, – сказал высокий финн. – Ната коменданти итти. – И замолчал. Потом добавил: – Тва километра. Ната сичас.

– Стойте, друг любезный, – сказал Агафонов. – Там, на террасе, я забыл свое непромокаемое пальто. «Бербери». Жалко его бросать. Послушайте, нельзя ли этого орла послать? Орел! – остановил он маленького красноармейца, – смотайся туда, на дачку, где мы ожидали, принеси мне оттуда пальтецо.

«Орел» послушно направился к лодке.

– Будет доставлено, разумеется, – радостно запел Павел Михайлович. – У нас все чисто, без обману, в чужом не нуждаемся. Сейчас привезет.

Он пожал руки и скрылся, добавив:

– Так вы, пожалуйста, рекомендуйте, если кому понадобится.

– Вот видишь? – сказал Агафонов. – Он поехал за моим пальто. Образец коммерческой честности. Какое уважение к деньгам! Ему хочется еще перевозить, чтобы заработать еще. Заметь, уважение к деньгам, но никак не к личности. А попробовали бы мы переправляться на свой страх. Вот бы озверели эти господа на русской стороне! Пальба, ругательства, крики… Представляешь? Да и на этой стороне тоже недурненько было бы. Этот самый, что просит идти к «коменданта» – палил бы и он. Ничего бы не спасло. Никакие мольбы.

Они оба помолчали. Чуть светились в тумане русские огоньки Белоострова. Давно не испытываемое спокойствие стало овладевать Келлером. Будто из львиной клетки чудом выбрался. Но затем, сначала тихонько, потом все сильнее и настойчивее, как начинающаяся зубная боль, стала проникать в сознание колющая мысль: начало! Только начало! Первая глава новой жизни. Открыта первая страница, остальные даже не разрезаны…

С полуголых мокрых березок падал дождевыми каплями туман. Журчала быстрая Сестра-река. Тихо переговаривались финские солдаты. Вернулась лодка с русского берега. Маленький красноармеец принес Агафонову пальто «Бербери».

Подняли чемоданы и пошли по неудобному из-за очень выступающих шпал полотну к мерцавшей вдалеке желтым огоньком станции.

Райайоки. Там – «коменданта».

Глава V

Показался низкий силуэт железнодорожной станции Райайоки. Келлер не помнил совсем этой маленькой станции. Значит, не замечал раньше, когда проезжал по Финляндской дороге.

В маленькой комнате направо от входа, за столом, освещенным керосиновой лампой, сидел офицер в финской форме. Увидев пришедших, он приподнялся и выпрямился. Агафонов и Келлер представились.

– Эльвенстад, – и офицер крепко пожал им руки. – Бывший офицер Императорской армии, пятого драгунского полка. Прошу сесть. Вы оттуда? Этим путем бегут редко, больше через залив на лодках, а зимой на санях. Курите?

Он предложил папиросы из коробки, на которой было что-то написано по-фински.

– Ну как там, организуется все-таки? Не верю, что будет толк. Латыши и матросы, на всю Россию не хватит. Латыши, к тому же, в скором времени перекочуют к себе.

– А как у вас, то есть в Финляндии? – спросил Келлер.

Эльвенстад зорко посмотрел на него.

– У нас все хорошо. Разбили красных. «Шюц-Кор», добровольческая организация. Никто не уклоняется. Будете в Гельсингфорсе, увидите развод караула на Эспланадной. Кто несет караул! Есть люди пятидесяти лет и больше даже. Сами увидите. Да, господа, вы мне простите, я лично у вас бумаг не буду спрашивать, но в Териоках у вас их посмотрят. Это главный барьер перед въездом в страну. О вас, вероятно, уже дано туда знать.

– Дано, – ответил Агафонов.

– Кроме того, я вас помню по войне. Вы лейб-ка-зак? Мы вместе стояли в Калищах.

– Да, да, как же! – весело отозвался Агафонов. – Мы, вы и первая гвардейская артиллерийская…

Ночевать некуда было пойти, приходилось провести ночь на скамейках, стоявших в маленьком темном зале. Эльвенстад щелкнул шпорами, простился и ушел, оставив догорать на своем столе лампу, чтобы светлей было в соседнем зале.

Кроме них, был там еще один человек в тулупе и бараньей шапке. Он сидел так, что на него падал свет лампочки из соседней комнаты и играл на редкой бородке его еще молодого лица. Он спал или притворялся спящим.

Потянулась долгая ночь, первая за границей. Не успел Келлер закрыть глаз, как им овладел кошмар: длинный монах-утопленник. Вода стекала с него ручьями. Таким он его видел, когда поехавшие на рыбную ловлю матросы с «Азова» вытащили сетями несколько связанных между собой трупов монахов из Соловков.

Он тяжело сел на скамью, стараясь отдышаться. Затем его глаза сомкнулись снова, и глубокий сон унес его в далекое прошлое.

Странный сон! Он увидел самого себя со стороны. Молодым студентом в физиологической лаборатории… Через полчаса лекция, надо успеть подготовить опыты. Лягушка с вытянутым на сторону легким, ущемленным между предметным и покровным стеклышками на столике микроскопа; собачьи легкие помещены под стеклянный колпак, из которого выкачан воздух, – все это уже было готово. Оставалось усыпить кролика, сделать ему трахеотомию, отпрепарировать блуждающий нерв и подвести под него электроды.

Кролик, нежно-белого цвета, с желтоватыми от пребывания в клетке лапками, был уже на станке. Келлер приставил к его зажатой в намордник мордочке с оскаленными зубами маску и накапал хлороформу. Кролик сразу стал биться так сильно, что поднимал черную доску, к которой был привязан. Келлер прибавил еще хлороформу.

– Не хочу, оставьте меня, – вдруг сказал кролик тоненьким, как у ребенка, голосом. – Что я вам сделал?

Келлер не удивился тому, что кролик заговорил. Но вдруг оказалось, что кролик – необычайно дорогое для него существо, которое нужно во что бы то ни стало спасти.

– Но это необходимо, ты не понимаешь, ведь профессор читает сегодня иннервацию дыхания. Опыт необходим.

– Смотри, какой я беленький, – плакал кролик, – я слабенький, оставь меня, не режь, прошу тебя во имя всего, что тебе дорого в жизни!

В это время в операционную вошел служитель Михаил и подал Келлеру на эмалированной тарелке ланцеты. Келлер взял один и дрожащей рукой провел им сверху вниз по выбритой шее кролика. Кролик отчаянно завизжал и крикнул: «Ты погибнешь!»… На его месте была Ли. Она билась в рыданиях, лежа на черной доске. Подошел матрос с ленточкой «Севастополь». «Ваши бумаги», – обратился он строго к Ли. Засвистел паровоз.

Келлер проснулся. Его лоб был в поту, сердце колотилось. Свет зарождающегося дня брезжил сквозь стеклянную дверь вокзала. На полотне, тяжело передвигая поршни, пыхтел высокий паровоз…

Агафонов расхаживал по перрону с молодым человеком в тулупе.

Келлер подошел к ним. Молодой человек был толст, слишком толст для своего возраста. Ему нельзя было дать больше двадцати трех лет. Щеки его желтоватого припухлого лица были покрыты нежной, не знавшей бритвы растительностью. Бровей не было, взамен их – две красные дугообразные полоски. Маленькие глаза.

– Познакомьтесь, господа, – сказал Агафонов.

– Князь Сольский, – вежливо поклонился молодой человек. – Мы с вами переправились в одно и то же время, кажется. Как это все было ужасно! Знать, что жизнь зависит от усмотрения проводника… Моя мама невероятно волнуется, должно быть. Она в Петербурге пока. Ее должна переправить та же организация, что и меня. А папа уже в Финляндии. У нас под Выборгом имение. Он там сейчас.

«Мама» и «папа» резнули ухо.

«Как смешно, когда такой слон говорит „мама»».

– Я хотел бы скорей сбросить этот тулуп, – продолжал князь, – мне в нем неудобно.

Тулуп был новешенький.

– Вы знаете, что я вам скажу, – обратился Келлер к нему. – По-моему, вы сделали большую ошибку, надевши его. Маскарад неправилен по существу. Вы едете в Финляндию, значит, если уже переодеваться, то так, чтобы это оправдывалось обстоятельствами. Вам нужно было надеть меховую финскую шапку, короткое пальто из бобрика и высокие остроносые сапоги, как носят финны. Рукавицы еще – вот как вам надо было одеться, если уж вы это еще нашли необходимым. А то вы вдруг таким ярославским мужичком! Кто вам поверит? Впрочем, теперь это все безразлично. Границу перешли, и слава Богу!

– Почему? – сказал молодой князь несколько обиженно. – Мне кажется…

– А что вы думаете делать дальше? – спросил Агафонов.

– Я? – спросил князь удивленно. – Как вам сказать… Воевать я не буду, я еще не отбывал воинской повинности, так что… понимаете? – он шутливо шаркнул ногой. – Нет, я думаю весной жениться. На своей кузине, – добавил он, рассмеявшись на «о». – Хо-хо-хо.

– Вы смеетесь, как старый дипломат, – сказал ему Агафонов.

– Может быть, – вежливо согласился князь, – у нас с материнской стороны все дипломаты. Однако нам пора, пожалуй, грузиться в поезд.

Они вошли в пустой, только что прибранный вагон.

Поезд будто ждал их, сейчас же тронулся. В пути князь много рассказывал про свою жизнь. До последнего класса правоведения у него был гувернер.

– Понимаете теперь, как мне тяжело было оказаться одному с проводником, которому я к тому же не вполне верю, в эту ужасную ночь?

– Да чего вы боялись, – сказал Агафонов, – ведь вы бы его животом могли бы задавить, если бы прилегли на него хорошенько!

– Хо-хо, – опять рассмеялся молодой князь, – вы любите шутить, полковник!

Когда прибыли в Териоки, моросил дождик и было сумрачно. Большая шоссейная дорога от вокзала к морю была покрыта липкой грязью. На ней было довольно большое движение. Повсюду слышался русский язык, совсем как во время летнего сезона, когда Териоки наводняются приезжими петербуржцами.

Агафонов, Келлер и Сольский пошли к коменданту для получения пропуска.

Комендант оказался бывшим егерем, то есть служил в немецких егерях и был, следовательно, немецкой ориентации. Он был высок ростом для финна, тонок, и узкий мундир сидел на нем совсем как на немецком офицере. Он прошел куда-то из своего кабинета по зале и опять вернулся обратно, чуть слышно звеня шпорами. Он не снимал фуражки, тоже немецкого образца (задний край приподнят). В глазу у него был монокль.

– А знаешь, что это Линдгольм? Он был присяжным поверенным во время войны. Я его где-то встречал, – сказал Агафонов, у которого была удивительная память на лица.

Несмотря на то что в зале ждало много народа к моменту их прихода, Линдгольм вызвал их раньше других.

Возможно, что сыграл роль и княжеский титул их спутника.

– У меня о всех вас имеются уже сведения, – сказал он им, – так что вам не придется сидеть в карантине две недели, как другим. Но в Гельсингфорсе вы уже, пожалуйста, зайдите к губернатору и исхлопочите себе разрешение.

Он встал, щелкнул шпорами и приложил к козырьку руку.

Аудиенция была закончена, они могли ехать дальше.

Глава VI

Два великана из красного гранита держат матовые, в человеческий рост, фонари на фасаде Гельсингфорсского вокзала.