Секретный курьер

У их ног не так давно бушевала черная толпа революционных матросов русского флота, и присланные откуда-то неизвестные, переодетые в форменную одежду, выкликали имена офицеров, подлежавших смерти. Толпа шумела, и осенний ветер развевал длинные ленточки матросских шапок.

Финские рабочие, их жены и любовницы опоясывались пулеметными лентами и обучались управлению пулеметами…

Маннергейм собирал свои силы на севере Финляндии, адвокаты, врачи, инженеры, купцы и студенты стекались под его знамя в поездах, в санях, на лыжах, с охотничьими винтовками и пукко… Однажды на горизонте показалась германская эскадра и спустила десант. Судовые орудия проделали огромные бреши в некоторых домах Скатудена и в фасадах фабрик пригорода.

На Бульвардсгатан выросла братская могила немецких моряков, пришедших на помощь белым финнам.

Но в конце октября 1918 года, когда Келлер и Агафонов сошли с перрона вокзала на площадь, все уже было тихо в умиротворенном городе, и великаны из красного гранита спокойно держали свои матовые фонари-шары, зная, что ни пуля, ни осколок снаряда не разобьют их.

В ресторане отеля «Социететс-Хюзет», куда зашли Келлер и Агафонов, сидели офицеры, солдаты и матросы. Несколько дней назад произошла революция в Германии, но не было ничего похожего на то, что было в России.

– Другая культура, брат, – сказал Агафонов. – Люди без надрыва. К тому же им нужны сейчас офицеры, без которых трудно вернуться домой. А хороши солдаты, – добавил он тоном знатока, оглядывая чисто выбритых и хорошо одетых людей.

Атмосфера, однако, казалась довольно напряженной. Матросы и солдаты оставались в том же помещении, что и их офицеры, не отдавали чести и держались хотя прилично, но чрезвычайно независимо.

– У меня нет ни злорадства, ни огорчения из-за их судьбы, – сказал Келлер, подумав немного и старательно размазывая шарик масла на горячий выборгский крендель. Он не досказал всего того, что думал. Ему вспомнился «Человек в серых очках» Тургенева. Человек, предчувствовавший политические кризисы и их разрешения. Сейчас он с необыкновенной остротой чувствовал в себе самом этого человека, который говорил ему: напрасные жертвы, напрасные попытки, все равно ничего не выйдет. У них – да. У финнов и у немцев. У них выйдет, а у нас нет!

«Значит, остается одно, – говорил сам себе Келлер, – покорно пойти на заклание, принести в жертву самого себя. Хорошо, пусть так и будет! Я устал и не могу больше. Но, Господи, я так мало виноват в происшедшем, так мало пока получил от жизни! Я только готовился вступить в нее и до сих пор только учился. Мои предки не имели рабов, не имели грандиозных предприятий, ни о какой эксплуатации не может быть речи. Я сам не устраивал дебошей, не купал певичек в ванне из шампанского, не мазал лакеям физиономий горчицей. Война призвала меня, оторвав меня от моих занятий, и вот я оказался вовлеченным не только в ее круг, но и в ее последствия. Я – контрреволюционер, среди кадровых, защищающих свое прошлое, старающихся его спасти. И что же, я чувствую, что из наших усилий ничего не выйдет. Но отчего, отчего?» – Он сжал себе руками голову.

С хоров неслась музыка. Оркестр играл цыганские романсы.

Большие часы, видимые из холла, показали десять. Все находившиеся в помещении немцы разом встали и ушли. Ресторан стал пополняться другими лицами. Это были русские, большинство – в смокингах, дамы в вечерних туалетах. Агафонов, знавший лично почти всех, называл фамилии.

Небольшого роста полный господин, лысый, с седой острой бородкой, боком проходил у стены к маленькому столику, на котором был накрыт один прибор.

– А вот и он, его высокопревосходительство, господин военный министр, – сказал Агафонов деланно равнодушно. – Специалист по снарядам и патронам. Большевики выпустили его из Петропавловки. А впрочем, кто его знает, не может быть, чтобы он один только был виноват. Сейчас – битая карта, не о ком говорить! А, красивая женщина! Вот эта, что направо от Великого князя сидит. Сколько дуэлей было из-за нее! Не забудь, что все они попробовали большевиков. Целый год под ними прожили. Сколько дам среди находящихся здесь, и паштетные содержали в Петербурге, и комиссионными делами занимались, и еще многое кое-что другое. И все-таки, смотри, как бодрятся люди! Потянуло Европой. Хочется в Лондон, Париж, Милан, Женеву. У многих есть дома и виллы в этих странах. Но приедут туда и покоряют голову, забудут, что за спиной нет России. Впрочем, они все уверены, что кто-то и как-то свергнет большевиков, и тогда все пойдет как по маслу.

– А ты, – вдруг спросил его Келлер. – Ты ведь тоже думаешь, что вернется?

– Я, – ответил Агафонов серьезно, – я думаю, что хорошо будет в один прекрасный день взять в руки винтовку и пойти на тех, кто разбил мою жизнь, мою карьеру. Я бродяга. Выйдет или нет, черт с ним! Видишь этого господина, что сидит, вытянувши ногу? Она у него деревянная. Сегодня утром в холле я слышал, как он отчитывал одного комиссионера из наших за то, что тот ему денег не достал. Любо-дорого, совсем как раньше. Они, эти бывшие, из больших городов не выедут никогда, будь уверен, моя дорогая! Впрочем, это никому и не нужно. Ел ты когда-нибудь омара по-американски? Изумительная вещь! Неизвестно, что с нами обоими будет, что мы с тобой будем есть, так вот сейчас попробовать нужно, пока есть возможность. Понимаешь, не еда, а сплошной хорал. Будто рыцаря в пурпурных латах принесут на серебряном щите.