Секретный курьер

– Оставьте, господа, – сказал спокойный голос фон дер Поллена. – Пусть живет. Она это заслужила своей храбростью. Ведь мы не большевики… Одна против пяти. Никого не испугалась. Как сражалась за свою жизнь! А ведь каждый из нас раз во сто больше и сильнее ее.

Забалтовский остановился в нерешительности. Келлер отворил дверь. Крыса медленно, ползком потащилась к окованному блестящей медью порогу. Ее задняя лапка волочилась за ней, как чужая. Она была перерублена и едва держалась на лоскутке кожи. С трудом переползла она через высокое для нее заграждение и скрылась в темноте.

– Встать! – скомандовал фон дер Поллен и, взяв у Забалтовского саблю, отсалютовал ею в воздухе. Раздался смех.

– Если бы каждый из нас был таким, как она, – добавил фон дер Поллен вполголоса.

– Эй, там что-то еще под диваном, – крикнул командир, – большое и не шевелится!

Направили туда свет. Оказалась банка с консервами.

– Большая банка с английскими консервами! Келлер, дорогой, возьми в каюте у Касатика хлопкожару. Укради, он добрый. Господа гранды, прошу к себе на ужин!

– Это благодарность от крысы! Крыса наколдовала! – сказал кто-то.

Когда Келлер вернулся с бутылкой мутно-желтого масла, фон дер Поллен продолжал начатое в его отсутствие:

– Да, да, их было человек полтораста, двести, может быть. И сопровождало их не больше десяти китайцев. Могу вам поклясться. Эта сволочь не умела держать винтовок. Как сейчас вижу: у одного китайца распустилась обмотка и тащилась за ним следом аршин на пять. Должно быть, вели заложников. Недавно затопили две баржи с такими. Объясните мне, неужели ни у кого из этих молодых и здоровых людей не родилось бешенство отчаяния, сопротивления: задушить эту подлую сволочь голыми руками, зубами загрызть!

– Ладно, ладно, – серьезным на этот раз тоном сказал командир, – подойдет твой черед. А пока, смотри, не зарекаться!.. Ставлю по случаю крысы и консервов шипучего. У меня завалялась бутылка. А насчет крысы и того, что ты под этим подразумеваешь, мы еще посмотрим…

Его брови мрачно сдвинулись.

В открытый иллюминатор вдруг послышалось, как где-то далеко будто бич щелкнул, потом еще и еще. Потом сразу несколько.

– Откуда?

С «Гангута» взяли, с «Полтавы»?

…Когда последние гости разошлись, Келлер подошел к командиру.

– Ну, как, Владик, решился? Когда идем?

– Завтра не выходит. Задержка за Пуритом. Заболел он сам, или в хозяйстве его что-либо произошло. А послезавтра здесь будет торчать Яковлев. Я ему не верю. Если увидит, что нас долго нет из Ораниенбаума, тревогу поднимет. Не прямо против нас, а так, под видом сердечного и благожелательного беспокойства.

– Хорошо, значит, не судьба бежать вместе. Я иду с Агафоновым. Он ждет моего слова. Боюсь, что ни черта у нас не получится из-за Пурита. Право, иди с нами!

– Нет… Будь что будет, я предпочитаю морские пути. Спать идешь?

Келлер, освещая путь спичками, прошел к себе в каюту на юте. В далеком прошлом это было помещение Государя Наследника, когда он предпринял на «Азове» кругосветное плавание. Келлер прошел через большую столовую в кабинет. Поднималась поздняя луна, и от ее постепенно крепнувшего света понемногу стали вырисовываться прозрачно-зеленоватые столбы.

Келлер прошелся взад и вперед по обширной каюте.

Господи, повсюду призраки! Весь воздух насыщен ими.

Все время шагаешь из царства прошлого в царство будущего. Как в «Синей птице».

Здесь, в этой каюте, несколько месяцев прожил Наследник. Его окружала тогда блестящая свита. Теперь он, Келлер, маленький офицер, занимает ее, чтобы не ворвалась матросня и не загадила ее…

Он подошел к массивному вращающемуся креслу у письменного стола и опустился в него.

Прямо перед ним через иллюминатор была видна уже довольно высоко поднявшаяся луна. На ней отчетливо вырисовывался профиль итальянца, тот самый, что он привык видеть с детства.

…Да, это были удивительные крымские ночи.

Пахло магнолиями и политыми к вечеру розами, на полированной штилем поверхности моря темнел парус турецкой фелюги. Мокрая тина скал сверкала под луной алмазами.

Мальчики стояли на берегу и показывали на серебряном диске профиль итальянца.

Потом он смотрел на этот профиль с девушкой. Первой. И луна казалась так близко. И будто еще от нее шло это тепло, нега, страсть.

Сейчас луна светила холодным, равнодушным светом. Она озаряла великое кронштадтское кладбище покинутых кораблей.

Профиль итальянца был виден, как всегда.

Но никому, никому нет дела до людей. Продолжается та же печальная история, о которой он думал сегодня. Так же, впрочем, как и самим людям друг до друга… А он-то сам лучше? А Ли?

И он с отчаянием вспомнил ее заплаканные глаза.

Глава III

Два дня назад Агафонов назначил Келлеру встречу в среду вечером у Порфирова, казака того же гвардейского полка, что он был сам. Уже подходя к Михайловскому манежу, где и после революции продолжала стоять сотня полка, Келлер услышал, как иногда позванивают оконные стекла в квартире Порфирова. Ему показалось, кроме того, будто стонет порой валторна. Когда он стал подыматься по широкой каменной лестнице, звуки духовых инструментов послышались довольно явственно. По-видимому, играл полный военный оркестр.

«Очередной трюк Порфирова», – сказал себе Келлер и позвонил. Открыл сам хозяин. Он был, к великому удивлению Келлера, в форменном кителе, в адъютантских аксельбантах и при орденах. Увидев посетителя, он немедля принял его в свои объятия.

Молодое и свежее лицо его сияло от удовольствия.

– Вот, брат, встречаю по прежнему времени, – и расхохотался. Когда он смеялся, то сейчас же его смех переходил в кашель, так что нельзя было понять, кашляет ли он или смеется.

– Слушай, Порфирыч, не нажил бы ты себе беды, ведь на улице слышно! Впрочем, как знаешь, правда, ведь чему быть, того не миновать. Агафонов уже пришел?

В этот момент позвонили еще. Показалась высокая и элегантная фигура одного господина с двумя дамами, очень хорошенькими. Господин этот, успешно начинающий адвокат, пришел с женой и своей подругой одновременно. Раньше он прибегал к некоторым дипломатическим уловкам для сокрытия «факта», но теперь шел в открытую. Времена переменились.

Звали его Борисом, между друзей – Бобом.

Порфирыч и Келлер оба любили его, Порфирыч с некоторым привкусом ревности, так как Бобина подруга очень ему нравилась. Увидев вошедших дам, Порфирыч покраснел и бросился снимать с них манто, с обеих одновременно, проделав это чрезвычайно ловко.

Музыка с уходом хозяина замолкла и сразу оглушительно грянула, когда он показался на пороге зала со своими гостями.

Играли марш из «Тангейзера».

В комнате было уже несколько человек. Среди них пять-шесть офицеров полка Порфирыча и две дамы. Одна брюнетка с цыганским типом лица, Вера, подруга Агафонова, и еще одна, крупная блондинка, с огромными голубыми глазами навыкат.

Был Агафонов, молодой человек лет тридцати, необыкновенно грациозно и мощно сложенный, с густыми серебряными волосами. Знаменитый Борис Агафонов, бреттер и философ, несколько театральный. Были два брата Егоровы, оба большие, горбоносые, подчеркнуто корректно одетые, с прилизанными проборами, и оба молчаливые, был маленький флотский, Назараки, имевший заговорщицкий вид, одетый несколько кричаще, в шелковой сорочке и носках.

Был уже пожилой Ермилов, последний командир полка, в квартире которого, собственно, помещался Порфиров.

У Ермилова было осунувшееся лицо с небольшой клинообразной бородкой и грустными глазами. Был и брат Агафонова, Михаил, такого же роста, но черный, как жук, и молчаливый.

И совершенно неожиданно для себя Келлер с удовольствием увидел среди прочих и своего командира, Владю, огромного, с кирпично-красным, никогда не отгоревшим лицом, с нитевидными морщинками, совсем белыми. Морщился, когда солнце било в глаза, и эти морщинки на свежем и очень моложавом лице выделялись, как шрамы.

Он был, как все остзейцы, очень белокур, высок и строен. Чрезвычайно нравился женщинам. Теперь он стоял над блондинкой и, согнув свой огромный стан, весело ей что-то рассказывал, показывая блестящие зубы. Блондинка слушала его томно, но с удовольствием. Владя был в форменной без погон черной тужурке.

Когда грянул «Тангейзер», все оживилось, задвигалось, громче заговорило. Казалось, никому не приходило в голову, что каждый момент может раздаться стук прикладов и ворваться в этот зал десяток серых шинелей.

Толстый, широкозадый, с красным налитым затылком капельмейстер плавно помахивал палочкой и беззвучно шептал что-то музыкантам, с умоляющим выражением лица, когда нужно было пиано.

Серебряный корнет-а-пистон выводил нежным тенором, два громадных «геликона» рывками бросали решительные басовые ноты, маленький широкоплечий казак, аккуратно отсчитав свои 18 или 32 такта, осторожно гладил тугую кожу турецкого барабана палкой с мягким шаром на конце.

Оркестр играл как раньше, когда под его звуки проходили на сухих, горбоносых лошадях сотни в ярких, цветистых формах.

Теперь он оторвался от прошлого и продолжал играть, как продолжают бить часы с недельным заводом в покинутой бежавшими владельцами квартире.

Келлер посмотрел вокруг себя. Самому ему не было весело, но верилось в искренность веселья окружающих.

Два денщика в белых гимнастерках разносили на подносах бокалы с крюшоном. Он взял один и выпил холодную и пьяную влагу.

Теперь оркестр играл вальс. Две-три пары закружились по слишком скользкому паркету. Владя повел блондинку, по-необычному держа свою даму и выделывая тоже необычные па.

– Как это называется? Что это за танец? – спросил один из братьев Егоровых, ни к кому не обращаясь.

– Это уанстеп, – ответил маленький Назараки, слегка шепелявя и хрипловато. – Последняя новинка. В Европе, впрочем, его танцуют уже давно. Я лично не нахожу его прекрасным. У негров взяли. Какая честь для европейцев!

Назараки вынул красный шелковый платочек и медленно вытер себе губы.

– Нет, почему, это интересно, – сказал другой брат Егоров, слегка воодушевившись. – Смотрите, как будто не в такт танцуют, а в то же время правильно. Будто синкопы в музыке.

Назараки не знал, что такое синкопы, и поэтому ничего не ответил.

Вера позвала к себе Агафонова и уже готовилась положить ему на плечо руку, чтобы начать танцевать. Агафонов с холодной улыбкой снял эту руку. Ему не хотелось танцев. Вера смотрела на него умоляюще и что-то быстро говорила.

Агафонов стоял, перевеся тело на одну ногу и далеко отставив другую. Левая рука его была опущена вдоль, а правой он держал лацкан пиджака.

В этой позе он очень напоминал статую Марса, и Келлер им залюбовался. Ему не нравилось только, что Агафонов отказал Вере, чтобы только отказать, зная, что Вера очень хочет танцевать именно с ним. Вера надула губы, отошла и села.

Агафонов немедленно ее оставил и подошел к мужчинам.

– Стану я с бабой… – услышал он его грубый и глухой голос.

«Разыгрывает что-то из чего-то, – сказал себе Келлер, – но это не важно и к делу не относится. Лишь бы он был в работе таким же решительным и сильным, каким он хочет казаться».

Когда вальс кончился, появился Порфирыч на пороге столовой.

– Господа, – крикнул он звонко и бодро, – хозяин просит дорогих гостей пожаловать к столу!

В большой, ярко освещенной комнате сиял белизной скатерти сплошь заставленный блюдами громадный стол, Бросалось только в глаза, что хлеба было маловато, но зато – белый и домашней выпечки. По концам его стояли два блюда с жареными гусями, такими необычными в это время голода, уже забытыми и желанными. Тарелки с семгой, лососиной и балыком, сардины в больших коробках, паюсная икра, масленки со сливочным маслом, винегреты и майонезы. Между каждыми двумя приборами – потная бутылка «белой головки» и бутылка вина. Несколько бутылок сладкого для дам. В углу, в ведрах, шампанское.

Келлер стоял подле Влади, пока рассаживались дамы.

– Вот так штука, гляди, что выкатил Порфирыч! Это после нашей варено-соленой кеты! Вот это харч так харч, – сказал он ему.

– Агафонов, ты с Верой сидишь. Здесь, между полковником и Нэсси, – крикнул через стол Порфиров. – Келлер, ты с Натальей Петровной, ты любишь блондинок, кажется.

И Порфиров продолжал выкликать имена своим веселым голосом.

Оркестр заиграл из «Травиаты»: «Нальемте, нальемте бокалы полней». Теперь из другой комнаты звуки инструментов были мягче и не так оглушительны.

Келлер выпил две рюмки водки подряд. Приятный теплый ток струился по телу.

«Что же, прав Порфирыч, – подумалось ему, – иногда следует встряхнуться, не думать об этой катастрофе и забыться немного».

– Ваше здоровье, – обратился он к соседке, чуть-чуть наклонясь к ее свежим молочным плечам, от которых пахло чем-то необыкновенно приятным.

Боб вставил монокль и потянулся за куском жирной розовой семги.

– Есаул, – сказал он громко, стараясь поддеть вилкой скользкий кусок, – что сей сон означает? Такое пиршество, можно сказать, но без видимой причины. «Открой мне тайну, не бойся меня!» – пропел он не без приятности.

– Все будет сказано, когда придет время. А впрочем, можно и сейчас. Господа! – крикнул он, встав и взяв бокал. Ордена колебались на его груди, особенно «Владимир» четвертой с мечами. – Скажи, чтобы перестали, – махнул он вестовому в сторону оркестра. – Господа, происходит странная, удивительная вещь. Расстаться настало нам время. Я уезжаю в неизвестном направлении и неизвестно когда. Может быть, в эту ночь, в тот миг, может быть, когда вы еще будете пить за этим столом и пожелаете мне счастливого пути с бокалом в руке. Может быть, это будет завтра, не знаю, но это будет скоро. О том, куда я еду, вы, конечно, меня не спросите. И вот, я собрал вас из всех моих друзей, потому что вас еще не забрали.

– Браво! – веско сказал Боб и взял себе еще семги.

– Быть может, мы видимся в последний раз. Вы мне милы все, и мне грустно думать об этом. Расставаясь с вами, быть может на время, а быть может, я повторяю, навсегда, я хотел бы унести в своем сердце воспоминание о вашей улыбке, а не о слезах, о вашем смехе, а не о страдании. Посему – будем пить, донде-же ударит час, когда вместить зелья сего не сможем. Сегодня, контрабандой, мы раскроем дверь в покой недавнего прошлого. И вот, – он повернулся к оркестру, – пусть играет музыка, как раньше на наших славных казачьих пирах, пусть слышатся песни и женский смех, пусть в глазах наших дам появится прежнее выражение, кокетливое и покоряющее, и пусть, наконец, мы все почувствуем себя в этот вечер свободными от надзора и подозрений, свободными людьми! Никто не знает, что будет завтра, даже раньше, чем завтра. Я верю в своих казаков, но… Будем есть, будем пить, будем веселиться. За женщин, за милых женщин, любивших нас!

Он высоко поднял бокал и, смотря прямо в глаза Ляли, подруги Боба, выпил его сразу и бросил оземь.

Ляля вздрогнула и отвела в сторону зеленые, под темными ресницами, глаза. Она любила Боба, но и Порфирыч был ей мил. Когда же он пил, она его боялась и жалась к Бобу.

– Он куда? – спросил старший Егоров Келлера. – К Колчаку?

– Да, кажется, – ответил Келлер, – но раньше на юг.

– Коля! – с двумя ударениями на этом слове крикнул ему Агафонов. – В четверг!

Келлер невольно вздрогнул. Не страшно было уезжать, а грустно оставить Ли, друзей, огромный любимый город. Он выпил одним глотком большую рюмку.

– За ваше здоровье, – обратился он к молочным плечам, – хотя у вас его и так много.

У него кружилась голова, стало тянуть тело соседки. Агафонов так порывисто поднялся с места, что опрокинул стул. Он был уже несколько пьян.

– Господа, я хочу сказать два слова. Я пью за борьбу, за смелость и силу. Скоро мы разлетимся во все стороны вольными пташками, куда каждый найдет лучшим. Кто на север, кто на юг, кто на восток, по широкой дороге, по снегам, по пыли, по грязи. Вот ты только, – он указал на Боба, – ты не пойдешь, нет! Ты в министерство хочешь. О, их будет много, этих министерств, больше, чем нужно. Но вижу твой жребий на ясном челе, – Агафонов выставил вперед палец, указывая Бобу на его лоб. – Повесят тебя, дорогой, повесят, – добавил он неожиданно добродушно, – увидишь: повесят.

И вдруг закричал зверским голосом:

– Если кто любит свою родину, тот идет за нее умирать не моргнув глазом. Оставь, Вера, что ты меня тянешь за ногу! Думаешь, я боюсь кого-нибудь на свете? Не щадить врага, если попадется в руки! Мы припомним им потопленные баржи с заложниками. Припомним, – сказал он злорадным шепотом. – А пока выпьем!

Он сел.

– Коля, твое здоровье, милый друг! Ты мне друг? Да? Неизвестно, что будет завтра, но ты не бойсь. Будет интересно, правда? Ну вот и все пока, на первое время хватит, а там видно будет.

Владя, сидевший по другую сторону блондинки и выпивший уже чайный стакан водки, припал губами к ее плечу.

Блондинка закинула назад голову и тихо вздрагивала.

Боб налил ликеру в розовую Лялину ладонь и пил его оттуда.

Корнет-а-пистон, рыдая, выводил: «Пожалей же меня, дорогая». Егоров-младший все не мог отделить ножом гусиную ногу от сухожилия.

Порфирыч успевал повсюду. Он только что вернулся из спальни, куда повели Михаила Агафонова, которому было нехорошо. Пришлось положить компресс на голову.

Порфирычу очень хотелось бы поговорить на прощание с Лялей, но ясно было, что это не выйдет. Она была слишком занята Бобом.

Келлер думал:

«Вот здесь из всего общества, быть может, я да Порфирыч не имеем греховных помыслов. Я из-за Ли, а он оттого, что любит эту изящную порочную девочку».

Но он был неправ. Если б Владя не поспешил с блондинкой, то теперь он сам бы целовал ее плечи и открытую спину.

«Ты погибнешь!» – послышался ему голосок Ли.

«Да это какой-то шабаш получается или пир во время чумы! Значит, так нужно. Не буду думать о том, что предстоит. А предстоят „номера». Наверное».

Рядом с женой Боба, Нэсси, сидел Назараки и говорил ей ее судьбу. Нэсси, очень хорошенькая, стройная англичанка, смотрела на него через плечо и, протянув тоненькую руку, которую он глубокомысленно разглядывал, тихонько смеялась.

– Вы будете два раза замужем, – говорил Назараки профессорским тоном. – Ваш первый муж погибнет насильственной смертью.

– Это и по Агафонову так выходит, – отозвался Боб, отрываясь от Лялиной ладони. – Постараемся в таком случае взять, что возможно, от жизни.

Он взял в ладони маленькое лицо Ляли и приник к ее темно-красным губам.

– Неужели вас оставляет это совершенно хладнокровной? – спросил Назараки Нэсси.

Нэсси посмотрела на него, недоуменно мигая золотыми пушистыми ресницами.

– Послушайте, господин старший лейтенант, вы наивны невероятно. Боб знает, что у меня есть любовник. Мало того, он сам мне его выбрал. Мы просто не врем друг другу, как это делают другие, вот и все.

Келлер перешел в соседнюю комнату, куда скрылся сделавший ему знак Агафонов.

– Коленька, друг милый, – сказал он радостно Келлеру. – Итак, моя дорогая! Поедем господами. Повезет одна личность, русский финн. Едем до Белоострова, там высаживаемся, затем через Сестру-реку и Райайоки. Словом, все – как было условлено. Один чемодан, не больше, но, конечно, возьми в него всякого добра побольше. Не забудь документик, это для финнов. Понимаешь? Это я на всякий случай для конспирации тебя вызвал. Пойдем, брат, выпьем для храбрости.

Он обнял Келлера за талию, и оба перешли в столовую.

Несмотря на огромное количество выпитого, Агафонов был на вид совершенно трезв. Только стальные глаза блестели больше обыкновенного.

За пять минут, что Келлер отсутствовал, эта комната приняла совсем иной вид. Полковник Клименков спал, сидя на стуле, и его лицо было таким же измученным и грустным, как во время бодрствования. Владя спал на кресле, которое братья Егоровы подтащили к роялю и, задрав длинные Владины ноги, били ими по клавишам. Владя не просыпался, равнодушный к музыке, к блондинке и ко всему на свете.

Назараки стоял на коленях у Нэссиного стула и, положив ей на грудь голову, обнял ее своими смуглыми руками за талию.

Вера и блондинка сидели обнявшись и целовались. У обеих горели глаза.

Боб танцевал с Лялей в большом зале под звуки вальса «Осенний сон».

– Ты веришь? – спросил Келлер Агафонова. – Ты веришь, что что-нибудь выйдет? Только не говори, ради Бога, про англичан и вообще про союзников. Я об этом всем уже передумал, и у меня свое мнение. Ты знаешь, я боюсь, Борис, я боюсь, что мы не финны. Слушай, у меня есть один приятель, финн. Художник. Зовут его Грига. Это Григорий по-нашему. – Язык у Келлера как будто немного заплетался, но он преодолел себя и продолжал гладко. – Вот этот Грига и еще два его приятеля пошли на лыжах на присоединение к Маннергейму. Их разделяло расстояние в 150 верст. Они прошли на лыжах его в шесть часов. Вот. У них была одна винтовка на троих. Но у каждого, – произнес Келлер торжественно и раздельно, – был пукко. Ты знаешь, что это такое – пукко?

– Нет, – сказал Агафонов с интересом.

– Пукко – это финский нож, небольшой, но необычайно острый. Его носят в кожаном футляре на поясном ремешке сзади. Они ловко им работают. Вот, главным образом на свой пукко они и рассчитывали, когда пробивались к Маннергейму.

– Мы купим себе пукко, – сказал Борис, воодушевившись. – Впрочем, это чепуха. Наган, понимаешь, Наган! Самое слово… Выпьем, дорогая!

Он налил водки в винные бокалы.

– И потом, – продолжал Келлер, волнуясь, – я себе совершенно не представляю, как это сорганизуется и кто будет организатором. Понимаешь, какой-то заколдованный круг, сумасшедший дом. Не могу схватить. Но инстинкта, инстинкта к организации нет. Вот в чем дело. Финны…

– Брось, брось к черту! – крикнул Агафонов. – Что, ты думаешь, что люди не одинаковы все? Ты думаешь, что если он сейчас пьян (он указал на Владю), то, когда ударит час, он своего дела не сделает? Все, все, понимаешь, герои, трусы, подлецы и великие люди, все едят, пьют, спят, блюют и зарятся на женщин. Люди узнаются з тот момент, когда они жертвуют собой. Понимаешь? И вот-то она ему и сказала. Не все могут жертвовать собой. Это начинается тогда, когда кончается фраза. Ты ведь сам рассказывал, как вел себя Владя на подводной лодке. Кроми его любит. А ведь Кроми – это патент. Не так ли? А хочешь, я тебе скажу, что у тебя? Хочешь? Если нет, не скажу.

– Скажи, – тихо произнес Келлер.

– Ты жалеешь свою женщину. Правда? Угадал. Тебе бабу жаль здесь оставить. А мне Веру хоть и жаль оставить, хороша она, но я ее оставлю, если даже буду знать, что она погибнет. У тебя дух другой. Ты вовсе даже не трус и выпить не дурак, но у тебя связанное сердце. У меня – нет.

Агафонов с треском потянулся.

– Воображаю, какое у тебя прощание с ней будет!

– Я уже простился с ней, – тихо сказал Келлер.

– И у меня не баба, а любимый друг.

– Нну, пошел, – загнусавил Агафонов, – что ты предо мной притворяешься? Брось, дорогая! Верка, домой пора, будет лизаться.

Келлер встал.

– К тебе, значит, надо. А в котором часу?

– В семь. Пить завтра не будем. Прощевай. Келлер простился с Порфирычем. Сентиментальный хозяин прослезился, обнимая его:

– Когда увидимся? Где? Будем ли живы? Никто, как Бог. Будь здоров!

И он, еще раз обняв Келлера, ясно и твердо пожал ему руку.

Музыканты расходились. Боб вынул сторублевку и передал ее дирижеру. «На оркестр», – сказал он ему, важно и небрежно. Келлер поцеловал руку Ляли. И вдруг почувствовал, что это бедное, сбившееся с пути существо на самом деле прелестное, совсем не жалко, а скорее – трогательно.

– Можно вас поцеловать? – спросил он просто. И, целуя ее теплые и влажные губы, он почувствовал, что никогда больше не увидит ее.

На улице было сыро и тихо. Неясно темнела конная статуя Николая Николаевича Старшего. Прохожих не было видно. По-видимому, никто не следил за домом.

Глава IV

Через несколько дней Келлер звонил рано, в 7 часов, у большой дубовой двери барского дома на Сергиевской.

Открыла пожилая прислуга, полная и, должно быть, в молодости красивая. Досталась она Агафонову в придачу вместе с квартирой, которую уступили ему бежавшие месяц тому назад за границу хозяева.

Стены просторной и очень высокой передней были затянуты темно-красным сукном, такого же цвета бобрик покрывал пол. Слоновая ступня, служившая вместилищем для тростей и зонтиков, была пуста, на длинной вешалке, на которой могло поместиться десятка два шинелей и шуб, висело теперь лишь два пальто, но на стуле лежало брошенное дамское меховое манто с горностаевым воротником. Лишь одна картина, отличный голландский натюрморт, висела на стене, напротив зеркала. В этом сказывался вкус владельцев.

– Пожалуйте в столовую, – сказала горничная мертвым голосом.