Под гнётом чужого бремени

Закир не ответил сразу. Он медленно подошёл, его взгляд скользнул по висящему на шее Каина кристаллу – мутному, потускневшему осколку, похожему на застывшую слезу.

– Наполни, – мягко сказал король, поддевая кристалл пальцем. – Он почти пуст. А мне нужно, чтобы он сиял, как маленькое, яростное солнце.

Каин нахмурился. Он знал, что означают эти слова.

– Зарядить до предела? На что? И главное – чем? Обычного страха шахтёров не хватит даже на сияние далёкой звезды.

Закир встретил его взгляд. В его глазах не было ни лукавства, ни гнева. Была лишь чистая, отстранённая решимость.

– Гора. Мне нужно, чтобы её не стало.

В воздухе повисла пауза, густая от невысказанного. Каин медленно кивнул, достраивая в уме картину.

– Чтобы стереть границу? Смешать в одну кучу и аггелов, и новых гхаританцев? Посеять панику, сравнять счёт и… дать мне источник энергии.

– Не просто энергии, – поправил Закир. – Источник чистого, неразбавленного ужаса. Кристалл, заряженный таким страхом… он может на мгновение ослепить даже их бухгалтерские глаза. Дать нам фору. Или стать ключом к чему-то большему.

Каин больше не улыбался. Его лицо стало маской концентрации. Он поднёс ко рту большой палец левой руки, резко сжал зубы. Кровь, тёмная и густая, выступила каплей. Не глядя, он нанёс её на повреждённое запястье – быстрым, точным движением, словно ставил печать. Кровь впиталась в кожу мгновенно, как вода в промокашку, оставив после себя лишь свежий, розовый шрам – память об унижении, но не его след.

– Будет сделано, – сказал он просто, голос вернул себе привычную твёрдость. – Город почувствует рождение новой пустоты.

– И ещё кое-что, – Закир отвернулся, сделав вид, что разглядывает узор на полу. Голос его стал рассеянным, будто он говорил о погоде. – Перемести нашего дорогого художника. Кузницу. Всё. Ближе к северной стене. Подальше от нового… квартала. Пусть Иеремия попотеет в поисках. И пусть тропа к нему ведет через самые гнилые и забытые трущобы. Это будет хорошим тестом.

Каин коротко кивнул, уже мысленно прокладывая маршруты и рассчитывая смещения в охране.

– Без проблем.

Он махнул рукой, и из складок воздуха, будто выпав из кармана иного пространства, на его плечи упал плащ – походный, из грубой, не продуваемой ткани цвета дорожной пыли. Он накинул его, тень от капюшона скрыла лицо.

Маг шагнул в сторону сгущающихся сумерек у дальней стены и растворился в них, не оставив после себя ни вспышки, ни звука. Просто перестал быть там, где был.

Закир остался один в огромном, пустом зале. Веселье, что бушевало здесь несколько минут назад, казалось теперь галлюцинацией, сном уставшего тирана. Он медленно, с тихим скрежетом суставов, опустился на колени перед троном.

Его пальцы нащупали холодный металл под массивным сиденьем. Он вытащил корону. Какое-то время, он просто держал её в руках, разглядывая тусклое золото и потускневшие камни.

– Да, – прошипел он в гробовую тишину, и его голос звучал устало, но без тени сомнения. – Его определённо нужно будет заменить. И чем раньше – тем лучше.

Глава 2: Под сенью девушек в цвету

1

Кварт всё чаще оставлял свой пост. В чём был смысл стоять на краю Аггелы, если в здравом уме сюда не сунется ни одна живая душа – ни в предрассветной тьме, ни в сером утреннем тумане? Люди внизу, в лабиринте сросшихся городов, были заняты выживанием. А к тому времени, как в Монастыре начнёт звенеть колокол, возвещая о начале приёма у рогатого триумвирата, его, Кварта, уже сменят. Всегда сменяют. Будет он на посту или нет. Кто-то в любом случае займёт пустующее место. Ведь он лишь временная печать на воротах в никуда.

Экзорцист медленно брел по спящему городу. Вернее, по тому, что когда-то было разными городами, а теперь стало лишь кварталами, сросшимися швами из глины, балок и забытых обещаний. Улицы петляли, как лабиринт минной жилы, впитывая в себя архитектуру покорённых столиц – стрельчатые арки тут, глинобитные мазанки там, каменная кладка где-то ещё. Какофония стилей, лишённая гармонии, смысла и памяти.

Уродливая эклектика.

Эту фразу, выловленную из разговора какого-то странствующего мага, он носил в голове, как заговорённый амулет. Значения слова «эклектика» он не знал, но звучало оно учёно, отстранённо и безнадёжно. Он изрыгал её в лицо предрассветной тишине, бормотал, проходя мимо спящих лачуг, бросал в спину уходящей ночи. А те, кто слышал – другие стражи, торговцы с ранними возами – лишь молча кивали. Кивали, будто в этом сочетании звуков заключалась вся горькая правда их мира. Так рождался общий миф, фундамент из непонимания.

Простые стражники в своих «ржавых», клепаных кирасах смотрели на экзорцистов со смесью страха и той жалости, что даётся только тем, кто стоит на ступеньку ниже в аду. Участь избранных была иной. Их не просто одевали в доспех. Их поселяли в него.

После казарм и клятв приходили алхимики и кожевники Луксора. Они в буквальном смысле выращивали броню. За основу брали кожу глубоководного тролля или шкуру пещерного червя, что водились в разломах между мирами, и начиняли её чешуёй броненосного демона. Этот живой композит, пропитанный реагентами и заговорённый рунами, облекал тело, как вторая кожа.

А дальше начиналось слияние. Организм перестраивался: кишечник укорачивался, становясь жадной печью, что сжигала пищу без остатка. В суставах, вдоль позвоночника, в пластинах нагрудника вживляли мутные кристаллы апатии. Они были ненасытны. Не боль, не раны убивали экзорциста первыми – равнодушие. Кристаллы высасывали яростный всплеск гнева, сладкую горечь тоски, даже животный ужас, переплавляя их в холодную, доступную силу для удара или блока. С каждым годом эмоции приходилось искать всё глубже, будто копать колодец в пересохшей земле.

Нагрудник, поножи, наплечники – всё это со временем срасталось в единый панцирь, живой и тяжёлый. Только шлем, уродливая металлическая морда с узкими прорезями, оставался отдельным. Его носили на поясной скобе. Некоторые, как Кварт, почти никогда не надевали. Видеть небо, даже самое серое, и дышать воздухом, даже пропахшим дымом и отбросами, – это было последнее, крошечное право на то, чтобы чувствовать себя человеком, а не ходячим саркофагом.

И был последний, неотвратимый пункт в договоре, о котором не говорили вслух, но который знали все. Смерть для экзорциста не была концом. Она была финальным актом ассимиляции. Когда сердце останавливалось, доспех, лишившись источника жизни, в панике втягивал в себя плоть носителя, растворял кости, впитывал остатки души. На следующий день собратья находили лишь слегка изменившийся, потяжелевший и ставший чуть прочнее панцирь – готовый к новому хозяину. Так доспех закалялся. Так традиция продолжалась. От первого «голодного» панциря, что вышел из-под молота кузнеца, и до последнего, что ныне, по его чертежам, создают другие.

Кварт провёл рукой по холодной поверхности своего нагрудника. Где-то там, под слоем демонической кожи, билось его сердце. Он снова оставил пост. Он шёл по уродливой эклектике спящего города, и внутри у него было тихо. Пусто. Кристаллы жадно доели последние крохи тревоги за своё будущее. Осталось лишь смутное, аморфное ожидание. Ожидание того дня, когда его собственный доспех станет чуть прочнее.

У торговых ворот, завидев Кварта, стражник лишь слегка кивнул – движение едва заметное, но полное глухого, братского понимания. Раньше, бывало, он ронял алебарду, притворяясь спящим, чтобы оповестить товарищей о приближении экзорциста, за что Кварт должен был его отчитать. Теперь в этом не было нужды. Молчание стало их общим языком, а уход с поста – общим, негласным ритуалом бунта против абсурда, который длился дольше их жалких жизней.

Они вышли за город, к яме из старых камней, где тлел вечный, грязный огонь. На ящиках и перевёрнутых бочках сидели ещё трое. Их силуэты казались частью пейзажа – такими же сросшимися и временными, как сам город.