Под гнётом чужого бремени

Провалил, – беззвучно выдохнул он. Повернувшись на звук, он увидел девушку. Стрижка под мальчика, пепельный цвет, идеальная линия. Каблуки – высокие, шпильки, по тем обрывкам информации, что доносились до посла, стали новым веянием моды у луксорской элиты, символом превосходства над грубой реальностью, которую не нужно пахать. Одета она была в облегающий комбинезон из матового, графитового материала, похожего на толстый шёлк, но без единой складки или залома. От ворота-стойки до щиколоток его рассекала единственная молния из чёрного перламутра. Ни украшений, ни вышивки. Только на левом предплечье – тонкий браслет-циферблат, где вместо цифр пульсировали крошечные огоньки. Это был костюм функциональной беспощадности, антрацитовый кокон для того, кто внутри.

Она держала руки, будто служанка у своего подола, но в её позе не было ни капли услужливости. Была лишь идеальная, отлаженная готовность.

– Король готов вас принять, – сообщила девушка. Голос был ровным, тёплым ровно настолько, насколько этого требовал случай, и лишённым каких-либо оттенков искренности. Улыбка, тронувшая уголки её губ, была выверенным инструментом, деталью устоявшегося образа.

Иеремия с грустью, в которой была капля странного облегчения, посмотрел на нетронутый чай. Его поверхность, уже переставшая парить, была неподвижным тёмным зеркалом. Он поднялся с дивана, ощущая, как спина разгибается, возвращаясь к положению посла, а не просителя. И направился след за ней, оставив на стеклянном столике чашу – маленький, хрупкий артефакт рукотворного мира, который больше не существовал. Её идеальная форма отражала теперь лишь холодные потолки, уходящие в бесконечную высоту.

Аггельский Монастырь сохранил имя как рудимент, как тот самый крюк для фонаря в шахте – архаичный, ничего не значащий и оттого особенно красноречивый. Ни молитв, ни монахов, ни даже намёка на святость. Лишь камень, отполированный до ледяного блеска, и власть, выверенную до алгоритма.

Иеремия Гутт шёл за своей провожатой, и каждый его шаг по лабрадориту отдавался в висках тяжёлым, неритмичным стуком.

Сердцем Луксора была Аггела – не крепость, не дворец – кристаллизованный принцип господства. Архитектурная догма, застывшая в камне и парящая над материком. Она позволяла городу ютиться у своего подножия, как нищий у края мантии короля.

Иеремия ускорил шаг, сравнявшись с девушкой. Не от дерзости – от инстинкта. Замереть в этих коридорах значило признать себя частью декора.

Девушка остановилась без звука. Её улыбка не дрогнула.

– Настаиваете, – констатировала она, и в этом не было вопроса. Из-под рукава появился ключ – выточенный из чёрного обсидиана, холодный и инертный в её пальцах. Она прикоснулась им к пустоте меж двух колонн. И отступила.

Ключ остался висеть в воздухе, будто вмороженный в саму реальность.

– Подумайте, – сказала девушка, и её голос приобрёл оттенок церемониальной бесцветности, – к кому вы искренне желаете попасть.

Иеремия почувствовал, как в груди сжимается холодный ком. Это был не тест на лояльность. Это была демонстрация анатомии власти. В Луксоре даже твои мысли должны быть правильно сформулированы, чтобы получить право на аудиенцию.

Он обхватил рукоять ключа. Обсидиан оказался тёплым, почти живым.

– В тронный зал, – выдохнул он, отсекая все сомнения. – К королю Луксора.

Ключ повернулся в его руке сам – плавно, с тихим щелчком, будто совпадая с каким-то внутренним, незримым замком. Там, где была пустота, из воздуха проступили линии – серебристые, геометрически безупречные. Они сплелись в массивный портал, лишённый орнамента или гербов. Просто дверь. Совершенная и оттого безликая.

Одна из сотен, – мелькнуло у Иеремии. Он вспомнил другие, мимо которых вёл его путь. Их здесь столько, сколько нужно. Они возникают и исчезают по прихоти этой раздражающей девчонки.

Он обернулся к проводнице. Та лишь слегка приподняла бровь – единственная допустимая утечка эмоции в её безупречном облике. Жест, который мог означать что угодно: «Видите?», «Я предупреждала» или просто «На этом всё».

– Таковы правила, – произнесла она.

Иеремия толкнул дверь. Она уступила беззвучно, впустив его в пространство, где воздух был гуще и холоднее.

Тронный зал. Непомерно высокий, он подавлял своими пропорциями. Казалось, сама гравитация здесь работала иначе, пригибая голову. На дальнем конце, на возвышении, лишённом даже намёка на украшения, сидел король. Он не был облачён в парчу или золото. На нём был костюм того же матово-графитового оттенка, что и у проводницы, только иного покроя – абсолютная утилитарность, возведённая в абсолютный символ статуса. Он не поднялся. Не изменил позы.

Иеремия успел бросить взгляд за спину. Дверь растворилась, оставив после себя лишь гладкую стену. Он был внутри. Альтернативы не осталось.

И лишь тогда он уловил звук – негромкий, коллективный выдох, прошедший по рядам невидимых ему советников или слуг, скрытых в нишах стен. Облегчение. Они боялись, что он не войдёт. Что сорвёт ритуал.

Голос короля достиг его не как раскат, а как чёткая, отчеканенная фраза, доставленная прямо в сознание, минуя уши:

– А мы уж начали беспокоиться, Иеремия Гутт. Время – единственный ресурс, который даже Луксор пока не научился воспроизводить.

Король, наконец, повернул голову. Его лицо было поразительно обычным. И оттого – самым пугающим из всего, что Иеремия видел сегодня. В нём не было ни демонической мощи, ни святой благодати. Лишь чистая, нечеловеческая внимательность.

Иеремия опустился на одно колено. Жест был выверенным – не покорность раба, а дань ритуалу, последний акт суверенитета Гхаритана. Камень под коленом оказался таким холодным, будто выточенным из векового льда.

– Покорнейше прошу прощения за задержку, ваше величество.

Он не поднимал головы, соблюдая форму, но кожей ощущал взгляд. Не один. Их было несколько – беззвучных, оценивающих, считывающих биение его сердца и тень сомнения. Он не увидел, как король Луксора лишь скосил глаза в сторону своего теневого спутника.

Тот стоял рядом с троном, по правую руку от короля. Завернутый в плащ из тенетной материи, в которой пульсировали тусклые звёзды карт иных измерений. Его лицо было скрыто капюшоном, но Иеремия почувствовал, как на нём появляется что-то вроде улыбки. Не губы растянулись – сам воздух вокруг исказился в подобие оскала.

Маг не произнёс ни слова. Он просто поднял руку в чёрной перчатке и двумя пальцами – неторопливо, почти лениво – поддел Иеремию снизу-вверх, будто крюком поднимая тушу для дальнейшей разделки.

Закон гравитации перестал существовать. Не было рывка, не было боли. Было тихое, неумолимое предательство собственного тела. Иеремия оторвался от пола, его поза коленопреклонённого застыла в воздухе, абсурдная и унизительная. Он висел в метре от земли, лишённый точки опоры, и каждый мускул его тела кричал от противоестественного напряжения. Воздух стал густым, как сироп, давя на грудную клетку.

Очередная демонстрация, – пронеслось в голове, но мысль тут же рассыпалась, задавленная животным ужасом беспомощности.

Голос короля вновь достиг его, чистый, будто звучал прямо внутри черепа.

– Вы должны понять, Иеремия Гутт. Пока вы не станете частью организма Луксора, я не могу слышать вас… отчётливо. Ваши слова доходят как шум, как помеха. Не обижайтесь.

Иеремия попытался сглотнуть, но горло не слушалось. Он выдавил звук, и тот вышел сиплым, раздавленным невидимой хваткой:

– По… нимаю.

– Ну что вы, – король сделал лёгкий жест рукой, словно смахивая пылинку. – Опустите нашего гостя. Это священное место. Здесь заключаются союзы, а не демонстрируются фокусы.

Маг за капюшоном слегка наклонил голову – едва уловимое движение, полное презрительного смирения. Хватка, державшая Иеремию, исчезла. Он не упал. Его положили. Осторожно, беззвучно, как кладут инструмент на стол после применения. Колени вновь встретили ледяной камень.

Теперь он склонился уже не по ритуалу. Он стоял на коленях, потому что ноги не держали. В горле стоял ком ледяной ярости и стыда. И понимание, абсолютное и бесповоротное: переговоров не будет. Будет диктовка условий. И первое условие уже было продемонстрировано: ты не человек, пока не станешь нашим. Ты – объект, который можно взвесить в воздухе и положить на место.

Колени горели ледяным огнем, но Иеремия медленно, с преодолением, поднялся. Каждая мышца дрожала от унижения и невысказанной ярости, но он заставил их подчиниться. Он был послом. Последним Гуттом у трона Луксора.

– Благодарю за снисхождение, – произнес он, и голос звучал хрипло, но четко. Он выпрямил спину, встречая взгляд короля. Тот смотрел на него с легким, почти научным интересом, как на редкий экземпляр, сопротивляющийся препарированию.

– Не за что, – отозвался король. Он сделал едва заметный жест пальцем.

Из тени за его троном выплыл один из древесных демонов – уродливый, шустрый комочек инстинктов. В зубах он держал плоский ларец из тёмного, почти чёрного дерева. Существо, поскуливая от благоговения, положило ларец на низкий столик, возникший по щелчку, между троном и Иеремией и юркнуло прочь.

– Вы простите наши… методы адаптации, – продолжил король. Его голос стал деловым, лишенным иронии. Это было страшнее. – Новые члены организма часто испытывают гравитационные иллюзии. Им кажется, что они падают, когда система просто подстраивает их под общее поле. Но вы справились. Это хороший знак.

Гравитационные иллюзии. Они превратили акт насилия в симптом его собственной несовершенной природы. Иеремия молчал.

Король неспешно поднялся. Его движения были экономичными, точными. Он подошел к ларцу и прикоснулся к крышке. Та отозвалась тихим щелчком и откинулась, не издав ни звука.

Внутри, на чёрном бархате, лежала тонкая пластина из матового серебра. Она была размером с книгу, но совершенно плоской. На её поверхности не было ни букв, ни знаков. Лишь едва уловимая рябь, будто от далёкого землетрясения.

– Договор, – сказал король просто. – Он уже составлен. Всё учтено: квоты на ресурсы, административное подчинение, право на вербовку… и личный иммунитет для дома Гуттов, разумеется. Ваша подпись не меняет его содержания. Она лишь… активирует его. Приводит в соответствие с реальностью.

Он посмотрел на Иеремию. Его взгляд был прозрачным и непроницаемым, как стекло.

Иеремия подошёл к столу. Он смотрел на пустую серебряную пластину. В её матовой поверхности угадывалось его собственное искажённое отражение – человек в дорожном плаще, ещё минуту назад висевший на коленях в воздухе.

– А если я откажусь? – спросил он тихо, уже зная ответ.

Король мягко улыбнулся.

– Тогда мы пришлём в Гхаритан не дипломатов, и даже не экзорцистов. Для… санитарной обработки подойдут лишь дециматоры. Ваших людей ждёт не рабство в шахтах, Иеремия. Их ждёт честь стать чистейшим топливом. Их страх, их ярость, их отчаяние – кристаллизуются и пойдут на строительство новых шпилей Аггелы. Вы же, Гутт, станете первым донором. Ваше упрямство оценят по достоинству. Обещаю, оно займёт достойнейшее место в моей коллекции. Гапри, Агисты, Бриторы. Помните эти фамилии? А вот народ их давно забыл.

Он сделал паузу, давая словам просочиться, впитаться.

– А вот ваша подпись… она спасёт их от этого апофеоза. Она даст им шанс остаться людьми. Пусть и арендованными. Пусть и в тени.

Иеремия вздохнул. Воздух в зале всё ещё был стерильным и безвкусным. Он протянул руку к пластине. Его пальцы не встретили сопротивления. Поверхность была прохладной и слегка… вязкой, будто жидкий металл.

– Как это делается? – спросил он, не отрывая взгляда от своего отражения.

– Коснитесь её, – сказал король. – Древняя магия всё сделает сама.

Иеремия закрыл глаза. Это предприятие было заведомо проигрышным. Лишь жалкая формальность, не более. Он прекрасно это понимал. Но почему-то в его голове, весь этот процесс выглядел более цивилизованно. Ровно так, как подобало бы королю. Ровно так, как поступил бы правитель Гхаритана. На деле же, об него просто вытерли ноги. Он хотел протестовать. Он хотел вцепиться в глотку надменному королю, но в этом не было смысла. Покушение – вот, что скажут его народу перед истреблением.

Его палец коснулся пластины.

Серебро ожило. По поверхности побежали тёмные прожилки, складываясь в идеальные, геометрические строки текста. Это был не язык Гхаритана и не язык Луксора. Это был язык законов реальности – сухой, неопровержимый, лишённый метафор.

И в тот же миг, где-то в глубине сознания, Иеремия ощутил тихий, окончательный щелчок в самой основе его существа. Как будто последний замок в клетке, где он всегда жил, мягко и необратимо захлопнулся.

Он открыл глаза. Текст на пластине был закончен. Внизу, под всеми пунктами о квотах и подчинении, пульсировала единственная подпись. Это был отпечаток его собственной души, проявленный в серебре – узор, похожий на замёрзший крик.

Король с удовлетворением кивнул.

– Совершенно. Добро пожаловать в организм, Иеремия Гутт. Квартал «Гхаритан». И ещё кое-что, – его голос прозвучал не громче шелеста пергамента в библиотеке призраков. – Презент. В знак того, что наши отношения начинаются не с пустоты, а с… инвестиции.

Маг в плаще из тенетной материи сдвинулся. Его движение было подобно смещению тени от далёкого облака – едва уловимым, но меняющим всю геометрию пространства. Он протянул руку. Разжал ладонь, и в чаше образовавшейся пустоты вспыхнул контракт. Пергамент – сгусток законченной формы. Его края были идеально ровными, буквы – вырезанными в самой реальности, тонкими шрамами света на тёмной основе.

– Вы, конечно, слышали о нашем Придворном Кузнеце, – продолжил король, и в его тоне впервые появился оттенок, который можно было принять за интеллектуальное любопытство. – Мастер Эйдос. Он не куёт мечи или доспехи. Он работает с субстанцией намерения. С абстракцией. Он может… материализовать парадокс. Облечь в сталь сомнение. Отчеканить монету из чистой памяти. Крайне полезный артефакт.

Он сделал едва заметную паузу, давая словам осесть, прорасти в сознании Иеремии, как ядовитый корень.

– Этот контракт – единственное право на один сеанс его работы. Беспрецедентная щедрость, как вы понимаете. Но я дарую его вам не просто так. Видите ли, Иеремия Гутт…

Король наконец оторвал взгляд от пустоты перед троном и уставился прямо в него. Взгляд был проникающим, как игла, входящая в воду без малейшего сопротивления.

– …теперь, когда ваш город стал частью организма, его проблемы – наши проблемы. Его трещины – наши слабые места. И мне важно, чтобы новый квартал был… стабилен. Этот дар – инструмент для стабилизации. Проявите должную изобретательность.

Пергамент-сгусток над ладонью мага сжался сам собой, с сухим, костяным хрустом. Невидимая сила скрутила его в тугой цилиндр, перетянула нитью, которая возникла из разлома в воздухе – тоньше паутины, чернее ночи.

В мгновение он просто оказался в пространстве перед грудью Иеремии, зависнув в сантиметре от его застывших пальцев. Ждал.

Король медленно отклонился назад, сливаясь с тенью трона. Его фигура стала расплывчатой, неясной, как образ, стираемый из памяти.

– Надеюсь, ваша первая мысль, облечённая в форму, будет мудрой. Или, по крайней мере, эффектной.

Это были последние слова, которые Иеремия услышал в Тронном Зале. Потому что в следующий миг пространство схлопнулось.

Не было звука. Не было вспышки света. Был акт мгновенного и абсолютного замещения. Ощущение было таким, будто его самого – кости, плоть, сознание – выдернули из одной реальности, как зуб, и вставили в другую, на ещё кровоточащее место. В ушах остался гулкий вакуум абсолютной тишины Аггелы, и в этот вакуум с рваным, оглушительным ревом ворвался мир.

Гул голосов. Давление сотен взглядов. Запах густой квинтэссенции жизни: тёплый камень, пряности, человеческий пот, дым очагов, навоз, пыль. Запах дома. Запах того, что он только что продал.

Его вырвало в реальность, как пушечное ядро. Ноги, привыкшие к весу власти и церемониальным паузам, подкосились. Он едва удержал равновесие, спотыкаясь о собственную тень, отброшенную резким уличным светом. Кровь ударила в виски, в глазах поплыли тёмные пятна. Он судорожно, животным порывом сглотнул воздух, и этот воздух обжёг лёгкие своей грубостью, своей нефильтрованной жизнью.

Рука, не его рука, а какой-то деревянный, не слушающийся придаток, судорожно сжала что-то холодное и гладкое. Свиток.

Он медленно, преодолевая тошноту и дрожь в коленях, выпрямился. Площадь Старого Рынка в Гхаритане. Его город. Его люди. Они ещё не заметили его, поглощенные своим днём, своим шумом, своей обыденной жизнью.

Он поднял свиток до уровня глаз. Простой цилиндр из тёмного материала, перетянутый неестественно чёрной нитью. В его ладони он весил как гиря. Не физически – метафизически. Это был инструмент управления, вручённый надзирателем. Символ того, что даже решение своих проблем он теперь должен согласовывать с логикой Луксора. Первая мысль, которую он должен был облечь в форму… Какая она будет? Оружие, чтобы защитить то, что уже нельзя защитить? Ключ, чтобы открыть уже закрытую клетку? Или просто красивая безделушка, чтобы забыться – последняя привилегия предателя?

Свиток молчал. Но Иеремия чувствовал, как от него тянется незримая, ледяная нить обратно. В сердце Аггелы. К трону. К тем, кто теперь решал, что такое мудрость. И что такое – эффект.

3

Величественный свод тронного зала содрогался от густого, оглушительного хохота. Воздух гудел, тяжёлые позолоченные люстры звенели, а каменная кладка стен, казалось, вторила этому дикому веселью низким, глухим эхом. Казалось, смеялись не два человека – смеялось само королевство, сбросившее с себя оковы чопорности.

И веселились действительно двое. Бывший человек, поправший корону ногой, так что та теперь валялась под троном, уныло наблюдая за пиршеством двух бесноватых отродьев. И нынешний придворный маг, некогда сгусток молчаливой тени в чёрных одеждах, а теперь просто внушительного сложения мужчина в добротном, пахнущем кожей и дорогим табаком камзоле.

– Этот его поклон! – фыркнул король, вытирая слёзы и переводя дух. – Я так и ждал, что он лбом в пол упрётся! И всё шепчет, шепчет… «Крикни, черт возьми, ничего не слышно!» – передразнил он, снова давясь смехом.

Маг, кряхтя, опустился на ступеньки трона, тоже отходя от приступа.

– И это… выступление… оно действительно было необходимо? – спросил он, когда смех поутих.

– Пусть боятся, – ответ короля прозвучал уже без тени веселья, обретая холодную, отточенную чёткость. – Если не могут полюбить – так пусть тогда боятся. Страх тоже скрепляет государства.

Он перевел на мага тяжёлый, изучающий взгляд.

– Вот только зря ты его в Гхаритан отправил. Я планировал, что ты его к старой кузнице на Мясницком спуске подбросишь. Среди углей и щербатых наковален… Это было бы куда эффектнее.

– Не подумал, – честно, без тени раскаяния, ответил маг. Он поднялся, с хрустом потянулся, ладонью упираясь в поясницу. – Слушай, Закир…

Король приподнял бровь, в его глазах мелькнул знакомый магу лукавый огонёк.

– …зачем ты всучил ему тот свиток?

Закир улыбнулся, протянул руку. Маг, привычным жестом, подал ему свою, и король легко поднялся на ноги, теперь глядя ему прямо в глаза.

– Всегда интересно, что выкинет загнанная в угол крыса. Его разум сейчас работает, как перегретый котёл. Страх, надежда, расчёт – мысли, что в нём варятся, могут оказаться… весьма питательными. Мы ими насытимся.

Маг лишь фыркнул, собираясь возразить, но его опередил звук – тяжёлая, дубовая дверь в два человеческих роста отворилась с пугающей, неестественной лёгкостью, без единого скрипа.

В проёме, окутанная морозным сиянием нездешнего света, возникла Ахора – младшая из триумвирата сестёр. Перед ней, суетясь и спотыкаясь на тонких лапках, бежал древесный демон с длинными, трепещущими ушами. Он метались зигзагами, постоянно оглядываясь на хозяйку жалкими, полными обожания глазами. Но всё это было лишь немым фоном для неё.

Она вышагивала чёткими, отмеренными шагами, и каждый удар каблука по камню отдавался властным, всепоглощающим стуком, заглушающим всё вокруг. Её костюм – шедевр дьявольского портного, откровенный и смертельно практичный одновременно – был вызовом и оружием. Гибкий хвост с нанизанными платиновыми кольцами мерно раскачивался, а узкие, стрекозиные крылья за спиной, унизанные теми же кольцами, словно ведомость званий, говорили о её статусе громче любых слов.

– Наигрались в королей? – её голос был подобен тонкому лезвию, проведённому по шёлку.

Колдун скривился, обнажив зубы в беззвучном рычании. Король же лишь отстранённо поднял подбородок, его лицо стало непроницаемой маской.

– Чего тебе надо? – спросил он с ледяной вежливостью.

– Следующая вахта. Две недели вместо одной. Я правильно поняла намерения? – она даже не смотрела на мага, будто его не существовало.

– И что с того?

– Это согласовано с Сейдитом? – парировала Ахора.

– А должно быть? – вклинился маг, его голос прозвучал грубым диссонансом.

Демонесса медленно, с преувеличенным интересом повернула к нему голову.

– Извини, я не понимаю собачий лай. Выучи сперва человеческий язык. Хотя бы его основы.

Это было уже слишком. Маг шагнул вперёд, и его рука, тяжелая и быстрая, как гильотина, взметнулась, чтобы врезать по этому высокомерному лицу. Но удар не достиг цели.

Из самой ткани воздуха, из складки тени у плеча Ахоры, вырвалась и материализовалась другая тень – осязаемая, плотная, смертоносная. Чёрные, как смоль, пальцы с длинными ногтями впились в запястье мага с силой тисков. Там, где они касались кожи, мгновенно расползался сизый иней, а боль – острая и глубокая, словно от прикосновения к абсолютному нулю – пронзила руку до кости. Пальцы немели, переставая слушаться.

В ту же секунду древесный демон с визгом вцепился длинными когтями в штанину мага, цепко, как корень. Тот инстинктивно дернулся, чтобы пнуть тварь, но встретил взгляд Ахоры. Холодный, пустой, без тени эмоций. Взгляд, обещавший не просто смерть, а небытие. И маг замер.

Демонесса, не удостоив его больше вниманием, вновь обратилась к королю.

– Приструни своего пса, смертный. Пока я ещё в настроении не пачкать пол.

Мышцы на скулах Закира напряглись, играя. Он сглотнул первый порыв, и на его лице расплылась неискренняя, дипломатичная улыбка.

– Решение ещё не окончательное. Я не сообщал. Времени достаточно, а подобные административные вопросы, – он сделал небольшой, уничижительный акцент на слове, – решаются парой росчерков. Тебе ли не знать.

Его глаза скользнули к магу, чьё лицо побелело от боли и ярости.

– Отпусти его. Прошу. И приношу свои извинения за… несдержанность моего советника.

Тень медленно, нехотя разжала пальцы и растворилась, будто её и не было. На запястье остались синие, иссиня-чёрные отпечатки.

Ахора, не сказав больше ни слова, развернулась. Её каблуки вновь отбили властную дрожь по камню. У самого выхода она на мгновение остановилась, не оборачиваясь.

– Советую не задерживать с решением, – её голос донёсся, уже теряясь в коридоре. – Отец не любит, когда его добротой злоупотребляют.

Тяжёлая дверь захлопнулась, отрезая последний отзвук каблуков Ахоры. Тишина, вернувшаяся в тронный зал, была иной – прибитой, оскорблённой, как воздух после драки в святилище.

Каин – маг – стоял, сгорбившись, потирая запястье. Звук его дыхания – тяжёлый, свистящий – был единственным, что нарушало гнетущую тишину. Он жадно хватал воздух, будто только что поднялся с глубины.

– А я-то думал, – просипел он наконец, не глядя на Закира, – что все они от копыт страдают. Ан нет. Каблуки. Идеально отточенное оружие.

Король слегка улыбнулся уголком рта – жест, лишённый всякой теплоты, констатация горькой иронии.

– И это всё, о чём ты можешь думать сейчас? – Он кивнул на посиневшую, покрытую чёткими отпечатками кожу. – Забудь. Ни тебе, ни мне, ни кому-либо в этом проклятом городе она не светит. Это не вопрос желания. Это вопрос… классификации. Они – бухгалтеры. Мы – активы. А актив не должен желать бухгалтера.

Он помолчал, дав боли в руке советника стать чуть острее, ощутимее.

– Ноги… это был Эйдос. Наш гениальный кузнец, вечно ищущий совершенную форму. Он решил, что истинная власть должна быть облечена в… соблазн. Сначала они женщины. Потом – суккубы. И лишь в самом конце – надсмотрщики с правом вето. Он, чёрт возьми, художник.

Каин издал звук, средний между смешком и стоном. Он наконец оторвал взгляд от своего запястья и уставился в пространство перед собой, туда, где секунду назад стояла Ахора.

– Художник. Ладно. А когда ты собирался меня, актив, предупредить об изменении графика вахт? – Его голос стал тише, но в нём появилась стальная жилка. Больше не ярость подчинённого, а холодный вопрос партнёра, которого поставили перед фактом.