Хроники Древней Звезды. книга третья: Южные земли

После этого наступила абсолютная тишина. Разбойники, ещё недавно рвавшиеся в бой, застыли в нерешительности. В воздухе повис лишь звук тяжёлого дыхания да лёгкий звон, исходивший от клинка Гракха, с которого на землю падали алые капли.

За спинами бандитов раздался смех.

— Молодец! Скиталец! Ты меня даже не разочаровал.

Вперёд, сквозь расступившихся бандитов, шагнул Маргамах. В утреннем свете его фигура казалась ещё более чудовищной. Каждая стальная пластинка брони, идеально пригнанная к другой, образовывала сплошной, непроницаемый панцирь, облегающий тело. Даже суставы на пальцах были прикрыты мелкими чешуйками. Он шёл неторопливо, с абсолютной уверенностью. Массивный боевой молот, который он держал до этого, он просто разжал пальцы. Оружие с глухим стуком упало на земляной пол, подняв облачко пыли.

Он остановился в нескольких шагах от Богдана. Голос, донесшийся из-под скрытого капюшоном и стальным наличником шлема, был низким, металлическим, лишённым человеческих интонаций.

— Скиталец. Я обещал тебя выпотрошить. И я сдерживаю обещания.

Медленным, почти церемониальным движением он вынул из ножен на поясе длинный, прямой меч. Его клинок, в отличие от грубого оружия бандитов, был чистым, узким и смертельно опасным на вид.

Богдан молча занял боевую стойку, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Это был не разъярённый сорвиголова. Движения выдавали профессионального бойца в непробиваемой скорлупе.

Первый удар Маргамаха был стремителен для его размеров. Богдан парировал его Гракхом, и по помещению разнёсся высокий, чистый звон качественной стали. Второй удар последовал сразу, сбоку. Богдан отбил и его, отступая на полшага, чтобы погасить силу. Третий, вертикальный удар, он пропустил мимо себя, и в тот же миг, используя открывшуюся брешь, нанёс свой — молниеносный хлёсткий удар в шею, в место сочленения шлема и наплечника.

Лезвие Гракха со скрежетом чиркнуло по стальным чешуйкам и отскочило, оставив лишь тонкую серебристую царапину на тёмном металле. Богдан почувствовал, как ударная волна отдаётся в его запястье, будто он ударил по наковальне.

Он отскочил, мозг лихорадочно работал. Глаза искали слабые места: замочную скважину забрала, сочленения на локтях, подколенные сгибы. Но броня была подобна второму кожному покрову, сплошному и безупречному. Каждая пластина, каждый изгиб защищали тело. Маргамах атаковал снова, его удары были мощными, но… К счастью, ему не хватало техники. Навык, да и опыт, безусловно, у атамана бандитов были. Но тем изяществом, когда тело на уровне инстинкта опережает мысль, Маргамах не обладал. Богдан отбивался, атаковал, и каждый звонкий лязг стали говорил об одном — он не может пробить эту защиту. Он только отматывал время, и это время истекало.

Внезапно Маргамах после очередного парирования не продолжил атаку, а резко выставил вперёд левую ладонь. И Богдан заметил на его мизинце кольцо. Оно было из тёмного, малахитового камня. И в этот миг по его поверхности пробежали, вспыхнув изнутри, тонкие золотые нити — древние, извилистые руны.

От раскрытой ладони рванул ветер, плотная, невидимая волна. Она ударила в Богдана, как кулак великана. У него вырвало из груди воздух, ноги оторвались от земли, и его отшвырнуло через всё помещение. Он ударился спиной о скальную стену рядом с очагом, и мир на мгновение погрузился в боль и звон в ушах.

— БАКХА!

Дикий, яростный рёв Гринсы отразился от стен. Амазонка ринулась в бой. Её укороченная алебарда взметнулась вверх и обрушилась на шлем Маргамаха со всей силой ярости. Удар был страшен. Звон стоял такой, будто внутри колокола ударили молотом.

Маргамах даже не пошатнулся. Он просто поднял левую руку, прикрытую сталью, как щит. Второй удар алебарды он принял на предплечье. Третий — тоже. Казалось, он был не человеком, а скалой. Затем, в промежутке между ударами, он сделал шаг вперёд и нанёс короткий, мощный удар. Лезвие ударило в край легкого доспеха, соскользнуло и серьёзно распороло кожу на животе. Амазонка согнулась пополам, падая на колени. Из её горла вырвался хриплый, сдавленный выдох.

Маргамах без тени эмоций занёс меч, чтобы добить поверженную противницу. Но Богдан уже вскочил на ноги, стиснув зубы от боли в спине. Он не думал, тело действовало само. Гракх метнулся вперёд, не для удара по броне, а по оружию. Остриё его клинка с ювелирной точностью пришлось в основание гарды меча Маргамаха, там, где клинок крепился к рукояти. Раздался резкий, сухой лязг. Меч, вырванный из захвата, описал в воздухе блестящую дугу и с глухим стуком воткнулся в земляной пол в трёх шагах.

Но и этого не хватило. Даже безоружный, Маргамах оставался неуязвимым. Кулак в стальной перчатке рванулся к голове Богдана. Тот едва успел отклониться, почувствовав, как ветер от удара шевелит его волосы. Он отпрыгнул назад, и в этот момент малахитовое кольцо на руке атамана вспыхнуло вновь.

Новый порыв невидимой силы обрушился на Богдана. На этот раз он упёрся ногами, прогнул вперед спину, напрягши всё тело, ноги врезались в земляной пол. Порыв ветра не сбил его. Однако стопы, скользя, как по льду, прочертили в пыли и щебне две глубокие борозды. Его отодвинуло, прижало к стене, лишая пространства для манёвра.

Маргамах наклонился и поднял свой брошенный ранее боевой молот. Он взял его в обе руки, и вид этого чудовищного оружия в его руках заставил похолодеть кровь. Удар такого молота нельзя было парировать саблей. Тонкое лезвие Гракха сломается, как соломинка, а сила раздробит кости даже через блок.

Схватка приближалась к финалу. К фатальному для Богдана финалу. Он понимал это с холодной ясностью. Он стоял, прижатый к стене, перед непробиваемой силой. В глазах Маргамаха, светившихся в щелях шлема, читалось ледяное удовлетворение.

И в этот миг снаружи, со стороны дороги, донёсся чистый, серебристый звук горна. Он резал утро, неожиданный и чуждый всему, что происходило здесь.

Маргамах замер, молот всё ещё был наготове.

Горн прозвучал снова, настойчивее, уже явно с меньшего расстояния. Среди бандитов у ворот пробежал ропот. Испуганный, недоуменный.

Третий сигнал горна прозвучал прямо за спиной у толпы, совсем рядом. И этот звук вызвал среди разбойников уже откровенную панику. Кто-то крикнул. Послышались топот, бряцанье оружия, испуганное ржанье мараной с поля.

Маргамах медленно опустил молот.

— Ещё встретимся, Скиталец, — произнёс металлический голос. И, развернувшись, он стремительно зашагал к выходу, растворяясь в толпе своих людей, которые уже бежали, толкаясь и спотыкаясь.

На дороге, прямо перед входом в каменоломню, выстроился отряд. Два десятка воинов в прочных, ладных кольчугах и начищенных шлемах, с щитами, на которых виднелась одинаковая эмблема — стилизованная башня. Они сидели верхом на необычных скакунах: это были лошади, но более плотного сложения, с мощными шеями, и у каждой между ушами красовалась пара небольших, острых рожек.

Во главе отряда, на величественном гнедом жеребце с серебристыми рогами, стоял рыцарь в полных пластинчатых доспехах. Солнце играло на тщательно отполированной стали. Он не двигался, наблюдая за бегством.

Бандиты в панике вскакивали на мараной, хлестали их, пытаясь ускакать в сторону леса. Рыцарь поднял руку в латной перчатке.

— Залп! — раздалась его команда, звонкая и чёткая.

Десять арбалетчиков, уже спешившихся и выстроившихся в линию у края дороги, подняли своё оружие. Раздался сухой, одновременный хлопок. Десять тяжелых болтов со свистом рассекли воздух. Они настигли бегущих. Металл впивался в спины, в шеи, в бока скакунов. Ряды бандитов, казавшиеся недавно такой грозной силой, моментально поредели. Крики боли и ужаса смешались с ржаньем упавших мараной. Оставшиеся в живых, не оглядываясь, исчезли в лесной чаще.

В наступившей тишине снова зазвучали шаги. Рыцарь, неспешно соскочив с седла, двинулся к зияющему входу каменоломни. Его доспехи мелодично поскрипывали. Он остановился на пороге, его взгляд, сквозь узкую прорезь забрала, обошёл разрушенное помещение, тело Гринсы, скорчившейся от боли, и Богдана, всё ещё стоявшего у стены с обнажённым Гракхом в руке.

— Кажется, — произнёс он густым, бархатным баритоном, — мы немного опоздали на пир.

Рыцарь медленно поднял забрало. Из-под него показалось лицо мужчины лет сорока с тёмной, коротко подстриженной бородой и внимательными серыми глазами.

— Кажется, я вижу перед собой Скитальца, который называет себя Бох-Дан. — Он склонил голову в поклоне. — Прошу простить меня, достамир. За это неуклюжее опоздание. Мои люди спешили, как могли.

Глава 3

Глава 3. Лазарет сломанных душ.

Возок, теперь уже в окружении строя воинов, двигался по разбитой горной дороге с новым, уверенным ритмом. Скрип его колёс сливался с мерным топотом копыт двадцати рогатых скакунов и бряцанием доспехов. Солнце поднималось выше, разгоняя утренний холод и золотя вершины гор слева. Справа тёмная стена леса отступила, сменившись открытыми склонами, поросшими вереском и колючим кустарником.

Во главе отряда, на своём гнедом жеребце с серебристыми рожками, ехал лорд Келва́н. Его пластинчатые доспехи отсвечивали холодным блеском. Он правил конём одной рукой, вторая покоилась на бедре, и время от времени он оборачивался, чтобы убедиться, что его люди следуют без помех. При дневном свете можно было разглядеть его как следует. Это был мужчина крепкого, жилистого сложения, чьи плечи казались ещё шире в латах. Его лицо, загорелое и открытое, скорее напоминало лицо бывалого путешественника, чем замкнутого сурового воина. Из-под густых тёмных волос, слегка растрёпанных ветром, смотрели внимательные серые глаза — цвет летней речной воды на мели. В их уголках лучиками сходились весёлые морщинки, говорящие скорее о привычке улыбаться, чем хмуриться. Тёмная, аккуратно подстриженная борода обрамляла твёрдый подбородок, а на левой щеке виднелся маленький, едва заметный шрам — скорее всего, след давнишней потасовки, о которой он, наверное, рассказывал с улыбкой. Его доспехи были практичными, без излишеств, но чистыми и ухоженными. Он правил конём с непринуждённой лёгкостью, оглядываясь на своих людей и гостей с дружелюбным интересом.

Богдан правил мараноями, чувствуя непривычную лёгкость, его плечи наконец-то расслабились. Острое напряжение схватки отступало, сменяясь осознанием, что они живы. Поля уступили место поросшим вереском холмам, а впереди, в разрыве между ними, серебристой лентой блеснула река. В кузове Лиас и Огнеза выглянули из-под тента. Лиас, его очки наконец-то сидели прямо, с беспокойством поглядывал то на дорогу, то внутрь кузова. Огнеза, притихшая и серьёзная, обхватив колени, наблюдала за движением отряда, её изумрудные глаза впитывали каждую деталь незнакомых доспехов и невиданных животных.

В самом кузове, на разостланных плащах, лежала Гринса. Лиас перевязал её живот кусками чистого полотна из своей аптечки, но повязка уже проступала тёмно-багровым пятном. Лицо амазонки, обычно живое, было землисто-бледным, губы побелели. Она не стонала, лишь изредка стискивала зубы, когда возок наезжал на неровность. Её хвост, этот вечный барометр её настроения, лежал неподвижно, словно плеть.

Лорд Келва́н замедлил ход, позволив своему жеребцу поравняться с возком. Он снял шлем, повесил его на луку седла, и чёрные волосы, коротко остриженные, слегка взъерошились на ветру.

— Дорога до моей цитадели займёт ещё несколько часов, — сказал он, его голос, низкий и бархатный, легко перекрывал шум движения. — Мы поедем через долину, затем по старому мосту через реку Треску. Там безопаснее.

Богдан кивнул, не отрывая глаз от дороги.

— Мы благодарны за помощь, лорд Келва́н. Ваши люди появились вовремя.

— Вовремя? — Рыцарь усмехнулся, и в уголках его серых глаз собрались лучики морщин. — Мы опоздали ровно настолько, чтобы застать финал довольно впечатляющего представления. Вы хорошо оборонялись, достамир. Два воина против целого отряда. Подвиг достойный Скитальца.

— Как вы нас нашли? Фермерша Амафа указала объездную дорогу.

— Амафа — умная женщина, — лорд Келва́н кивнул с одобрением. — Её муж привёз раненого рудокопа в обитель Без-Образного на рассвете. Монахи тут же отправили гонца ко мне.

— Мы были в шаге от гибели, — голос Богдана прозвучал хриповато, но чётко. — Ваше своевременное появление спасло нам жизни.

Рыцарь повернул к нему лицо с внимательными серыми глазами. В его взгляде читалась не только привычная власть, но и усталая мудрость.

— Долг всякого, кто носит титул лорда этих земель, — защищать путешественников от разбойной напасти, — ответил Келва́н. Его бархатный баритон был спокоен. — Хотя признаю, сообщение о Скитальце мы все встретили со скепсисом. Лорд-губернатор Ван-Тир больше озабочен поступлением налогов, нежели благополучием наших земель. — Он на мгновение замолчал, глядя на дорогу. — Простите мне прямоту, достамир, но в совете лордов вас окрестили авантюристом.

Богдан усмехнулся беззвучно, уголок его рта дрогнул.

— Что ж, тогда интересно, что переменило ваше мнение? Что заставило лорда с отрядом скакать на выручку предполагаемому жулику?

Келва́н тоже улыбнулся, и в этой улыбке было что-то тёплое и человечное.

— Как что? Белая Крепость. Старик Боржив. Его послание пришло ещё вчера. Вы, оказывается, вернули ему родовое гнездо. — Рыцарь покачал головой, будто до сих пор не веря. — Его люди наконец-то слезли с того продуваемого всеми ветрами перевала. Они теперь чистят дворы, латают стены, ремонтируют ворота. Сам лорд Боржив, по его словам, «греет старые кости у очагов своего деда». А когда такой упрямый старый воин начинает петь дифирамбы незнакомцу, даже скептики прислушиваются. Он назвал вас человеком дела.

Богдан кивнул, переваривая информацию. Помолчав, он задал вопрос, который жёг его изнутри с момента нападения на караван.

— А что вы можете сказать о Маргамахе? Кто он такой? Откуда взялась эта… рогатая туша с колдовским кольцом?

Лорд Келва́н натянул поводья, его гнедой жеребец сделал несколько чётких шагов вровень с возком.

— Чума, пришедшая с севера, — ответил рыцарь ровным, лишённым эмоций голосом, каким обычно докладывают о перемещениях противника. — Появился в предгорьях около двух лет назад. Сначала его банда ничем не отличалась от других. Но очень быстро стало ясно — он не просто разбойник. Он дисциплинировал своих людей, ввёл чёткую иерархию, организовал разведку. Стал захватывать не случайные обозы, а целенаправленно перерезать торговые пути.

Он замолчал на мгновение, оценивая, как Богдан воспринимает информацию.

— Он умён, расчётлив и безжалостен. Других атаманов либо уничтожил, либо принудил к покорности. А что касается его… необычных способностей… — Келва́н слегка повернул голову, его серые глаза прямо встретились со взглядом Богдана. — Вы сами ощутили их. Это не просто грубая сила. Он колдун. Он опасен не только как воин, но и как тактик, использующий нетривиальные методы. И, судя по тому, с какой настойчивостью он преследовал именно вас, у него есть на то веская причина.

Отряд тем временем миновал последние холмы и начал спускаться в широкую, плодородную долину. Впереди, в лёгкой дымке, зазмеилась серебристая лента реки.

— Впереди Гранька, — Келва́н указал рукой вперёд, меняя тему. — Река бурная, горная, но именно она питает наши поля и сады. По её имени зовётся и вся долина — Гранька. А вон там, — он повернулся в седле, указывая на восток, где на скалистом утёсе виднелись зубчатые стены и высокая башня, — стоит Башня. Моё родовое гнездо.

Дорога пошла вдоль реки. Шум воды, стремительной и прозрачной, наполнил воздух свежестью и живительной силой. По берегам шумели ивняки, а над водной гладью кружились белокрылые птицы.

— Мы направляемся не в крепость, — пояснил Келва́н, заметив взгляд Богдана. — Вверх по течению есть селение. Там находится обитель Без-Образного. Местные монахи-целители хранят древние знания врачевания. Они позаботятся о вашей спутнице лучше любого цирюльника из ближайшего села. Ей нужен настоящий врач, и покой.

Из-под тента высунулось бледное лицо Лиаса.

— Они… они справятся? — спросил он, и в его голосе звучала надежда, смешанная со страхом. — У неё… внутреннее кровотечение, я думаю. Я сделал, что мог, но…

— Успокойся, писарь, — голос Гринсы, слабый, но всё ещё с привычной хрипотцой, донёсся из кузова. — Не хорони меня раньше времени. Меня и не таким шрамом… украшали…

Но закончить она не смогла, сдавленно крякнув от боли.

Богдан натянул вожжи, подгоняя мараноев. Дорога стала плавно подниматься, огибая холм. И вот за поворотом открылся вид на селение: добротные деревянные дома с резными наличниками, заборы, огороды, а в центре, на небольшом возвышении, стоял комплекс строений из тёсаного серого камня. Скромная, но прочная стена окружала его, а над главными воротами виднелся простой символ — круг с расходящимися во все стороны лучами, лишённый какого-либо лика или фигуры. Символ Без-Образного.

С колокольни обители донёсся мерный, умиротворяющий звон, призывающий к вечерней молитве. Звук плыл над рекой, над полями, растворяясь в ясном небе, и казалось, что сама долина выдыхает, обретая долгожданный покой. Дорога к исцелению и передышке, после долгого пути и кровавой схватки, наконец-то подходила к концу.

Звон колокола, который с дороги казался умиротворяющим, здесь звучал иначе — приглушённо и уныло, отмеряя время не для молитвы, а словно для тягостного ожидания.

Отряд остановился перед закрытыми воротами. Лорд Келва́н не стал кричать или стучать. Он просто поднял руку в латной перчатке, и его воины замерли в чётком строю.

Через несколько мгновений в узкой глазнице над воротами мелькнуло движение. Затем раздался скрежет тяжёлых засовов, и одна из створок отворилась ровно настолько, чтобы пропустить двух человек.

Навстречу вышли двое мужчин в одинаковых одеждах из грубого тёмно-серого холста, подпоясанных простыми верёвками. Это были не монахи в привычном смысле, а скорее братья-миряне. Взгляд первого, мужчины с проседью в волосах, остановился на гербе лорда Келва́на. Он кивнул, коротко и ясно. Затем его внимание перешло на носилки, которые два воина уже снимали с возка. Глаза брата сузились, оценивая бледность лица Гринсы и тёмное пятно на повязке.

— Раненая? — его голос прозвучал низко и глухо, как скрип несмазанных ворот.

— Требуется помощь ваших целителей, брат Торвин, — отчеканил Келва́н, не сходя с седла. — Удар в живот. Скверная рана.

Брат Торвин снова кивнул, на этот раз более энергично. Он сделал шаг вперёд, его взгляд теперь буравил лицо Богдана, будто пытаясь прочесть историю ранения.

— Несите. Немедленно. — Он отступил в проём ворот, широким жестом приглашая всю группу внутрь. Его спутник молча отступил, держа ворота.

«Гостеприимно, как в казарме перед инспекцией», — мелькнуло в голове у Богдана. Он соскочил с козел, его сапоги глухо стукнули по каменной плитой тропе.

Лорд Келва́н, отдав тихое распоряжение своему отряду оставаться на внешнем дворе, шагнул первым под свод ворот. Богдан и воины с носилками последовали за ним.

Воздух здесь был прохладным, пахнущим сырым камнем и дымом от печей. Тот самый колокол звучал теперь прямо над головой, и его металлический голос, гулкий и одинокий, наполнял пространство ощущением не столько святости, сколько неумолимого, тяжкого долга.

Брат Торвин повернулся и зашагал через внутренний двор, не оглядываясь. Его шаги гулко отдавались от каменных плит, выложенных тем же серым камнем, что и стены. Двор был пуст. Ни деревца, ни скамьи. Только суровый порядок и функциональность.

В центре двора стояло главное здание — низкое, приземистое, с толстыми стенами и редкими узкими окнами-бойницами под самой плоской крышей. Оно больше напоминало казарму, арсенал или больницу в осаждённой крепости, чем место для молитв и утешения.

Когда они приблизились к тяжёлой дубовой двери, в нос ударил запах. Резкий, едкий букет. Горькая полынь, смолистая хвоя, терпкий можжевельник — запахи сильных антисептических отваров. Под ними вился другой, тяжёлый и сладковатый — запах влажных повязок, пота и того невыразимого, что исходит от долго болеющих тел. Запах человеческого горя, впитавшийся в камень.

Брат Торвин распахнул дверь, и они вошли внутрь.

Просторный зал-лазарет тянулся вдаль. Высокие своды поглощали звук, создавая гнетущую, приглушённую акустику. По обеим сторонам стояли ряды простых деревянных кроватей и тюфяков, набитых соломой, прямо на каменном полу.

На одних койках лежали люди. Они не спали. Их глаза были открыты и смотрели в потолок или в стену. Дыхание поднимало их груди ровно и мерно. Но в их взглядах не было ничего. Ни мысли, ни страха, ни вопроса. Абсолютная, леденящая пустота. Они напоминали прекрасно сделанные куклы, в которые забыли вдохнуть жизнь. Один молодой парень с повязкой на плече лежал, устремив зрачки в трещину на потолке, и казалось, он видит там целые миры, но его собственный мир давно погас.

Между кроватями медленно двигались другие. Они сидели на полу, обхватив колени, или бесцельно бродили вдоль стен, будто тени. Их рты безостановочно шевелились.

— Холод… — бормотал седовласый старик, сидевший в углу, качаясь вперёд-назад. — Холод, такой холод… — Он обнимал себя, но, казалось, не чувствовал собственных рук.

Рядом с ним женщина, лет тридцати, раз за разом проводила ладонью по гладкому камню стены и шептала, словно предостерегая невидимого собеседника: «Не смотри в глаза… не смотри, он увидит… он всегда видит…»

Тишину зала разорвал резкий дребезжащий звук — у брата, раздававшего воду, выскользнула из рук деревянная чашка и покатилась по плитам. Один из «ходячих», тщедушный мужчина в разорванной рубахе, вздрогнул, словно его ударили плетью. Он замер, его лицо исказила беззвучная гримаса ужаса. Потом он сдавленно вскрикнул и, прикрыв голову руками, с разбегу ударился лбом о каменную стену. Раздался глухой, костяной стук.

К нему мгновенно бросились два брата-мирянина. Они не кричали, не упрекали. Спокойно, но твёрдо обхватили его, отвели от стены и усадили на тюфяк, придерживая, пока дрожь не начала стихать, а бормотание не вернулось — теперь это было бессвязное: «Треснуло… всё треснуло… стекло…»

Общее впечатление было не от криков боли, а от этого фона. Фона шёпота, бормотания, сдержанных всхлипов, монотонного поскрипывания половиц под ногами бесцельно бродящих людей. Этот звуковой ковёр, сотканный из обрывков разрушенных сознаний, был в тысячу раз страшнее открытого плача. Он говорил не о временной боли, а о непоправимой, окончательной утрате.

Огнеза прижалась к Богдану, её пальцы вцепились в ткань его плаща так, что побелели суставы. Лиас стоял, не двигаясь, его лицо под веснушками стало сероватым. Даже лорд Келва́н, знакомый с этим местом, сжал губы, и его взгляд стал тяжёлым, как свинец.

Брат Торвин, наблюдая за их реакцией, произнёс первое, что прозвучало как объяснение, но больше походило на эпитафию:

— Лазарет полон. Все места заняты. Приходится подкладывать тюфяки. — Он обвёл зал медленным, усталым взглядом. — Физические раны мы зашиваем. Кости складываем. А это… — Он махнул рукой в сторону бормочущей женщины и мужчины, бьющегося головой о стену. — Это уже не наше ремесло.

Гринсу отнесли в боковое помещение, отделённое от главного зала тяжёлой занавесью из грубого холста. Здесь стоял стол, обитый потертой кожей, полки с глиняными банками и склянками, и жаровня, на которой тихо кипел медный котёл с водой.

Пока братья укладывали Гринсу на стол, занавесь отодвинулась. Вошёл человек.

Это был пожилой монах, но в его облике не было ни капли патриархальной доброты. Высокий, сухопарый, он казался вырезанным из старого, высохшего дерева. Его лицо было испещрено глубокими морщинами, которые лучились от уголков глаз и рта — морщинами постоянной концентрации. Тонкие седые волосы были коротко острижены. Перед тем как подойти, он завершил молитву: его тонкие пальцы с выпуклыми суставами трижды коснулись лба, а затем живота. Жест был привычным — жест смирения перед тем, у кого нет образа.

— Брат Иларий, — представился он голосом, похожим на шелест сухих листьев. Его глаза, цвета выцветшего неба, были уставшими, но в них горел острый, проницательный свет. Он сразу подошёл к столу.

— Удар в живот, — чётко сказал Богдан, освобождая место. — Мечом. Возможно, внутреннее кровотечение. Мой писарь наложил временную повязку.

Брат Иларий кивнул. Он не просил подробностей. Его длинные пальцы, удивительно лёгкие и точные, провели по краю окровавленной повязки на животе Гринсы, осторожно надавили вокруг. Гринса стиснула зубы, из её горла вырвался сдавленный хрип.

— Внутреннее повреждение. Нужен немедленный осмотр, — констатировал Иларий ровным голосом. Он выпрямился и обратился к двум братьям, стоявшим в ожидании. — Инструменты. Кипящую воду. Настойку мака для сна. Теперь же.