Аю-Даг

– В каком смысле? – спросила я, сделав вид, что не поняла его.

– Ты ставишь меня в тупик, – развел он руками. – Я не знаю, как относиться к тебе: как к другу или как к девушке.

– Мне казалось, ты уже сделал выбор.

– Значит, выбор не сделала ты.

– О чем ты? – удивилась я.

– Ты избегаешь меня в присутствии моих друзей, – усмехнулся Вадим, – ты избегаешь моих прикосновений…

– Нет! – воскликнула я. – Это не так.

– Тогда в чем проблема? Я противен тебе?

Я отрицательно покачала головой и взглянула на него:

– Нет.

– Значит, ты никогда не целовалась?

– Не-ет, – соврала я.

– Тогда в чем причина? В нем?

Я вздрогнула, словно меня ударили.

– В ком?

– В Васе.

Мне почему-то было неприятно слышать имя Василия из уст Вадима, словно это каким-то образом обижало Василия.

– Почему мне все сегодня говорят о Васе? – раздраженно выпалила я. – Он не имеет никакого отношения ко мне!

– А кто еще тебе говорил про него? – спросил Вадим.

– Это не важно, – махнула рукой я и, заглянув в его глаза, с расстановкой произнесла: – Вадим, нас с Васей связывает старая детская дружба, и больше ничего. Ничего, слышишь?

– Однако ты любишь его?

– Нет, я его не люблю… Не люблю так, как ты думаешь.

– Ты боишься, что он увидит нас?

– А он здесь?

– Да.

Вадим скрестил руки на груди и глубоко вздохнул, отвернувшись к морю.

Я подошла к нему и положила свои руки поверх его. Мне вдруг показалось, что Вадим обернется сейчас и в глазах его больше не будет прежней теплоты.

– Посмотри на меня, – попросила я.

Он обернул ко мне свое лицо. В глазах его отражался свет фонарей теплохода.

– Что ты делаешь со мной?.. – проговорил он, заглядывая в мои глаза.

Я неопределенно покачала головой. Мне нечего было сказать ему.

– Ты не сможешь сохранить отношения с нами обоими, – сказал Вадим, отходя от меня. – Когда решишь для себя, что тебе действительно нужно, дай знать.

И он направился обратно к корме теплохода.

Что мне действительно было нужно?..

Я хотела любить и хотела поглощать эту любовь, питаться ею, дышать ею. Скорее душа моя требовала платонической любви, нежели тело – прикосновений.

И снова имя Василия. Мне хотелось уничтожить его из своей памяти, мне хотелось развязать тот прочный колос, что связал наши имена. Люди воспринимали нас как единое целое. Но мы не были единым, думала я, он не принадлежал мне, как и я не принадлежала ему. Я хотела быть любимой, но он не давал мне этого. Он, он, он…

Нужно было стереть это убеждение. Я была я, и имя Василия, которому я была, собственно, не нужна, преграждало мне путь к счастью.

Он был где-то здесь, подумала я, он пришел, несмотря на свою неприязнь к Вадиму. Какое лицемерие!

Откинув волосы назад, я решительным шагом направилась в ту часть теплохода, где как раз заиграла медленная музыка и все, разбившись по парам, начали танцевать. Я поискала глазами Вадима и, обнаружив его рядом с Викторией, подошла к нему и, не взглянув на нее, вывела Вадима на середину палубы.

Из колонок лилась медленная мелодия, и звуки саксофона заполняли пространство, переливаясь в свете фонарей.

Обвив шею Вадима руками, я заглянула в его серо-зеленые глаза и увидела в них немой восторг. Наклонив голову, он коснулся щекой моей щеки, а руки его обвили мою талию. Он крепко прижал меня к себе.

Могла ли я в тот момент сделать иной выбор? Нет. Когда человека отталкивают с одной стороны и притягивают с другой, какую сторону выберет человек? На мой взгляд, выбор очевиден.

Я призналась себе, что влюблена. Влюбленность была легкой, воздушной, почти невесомой. Я не думала о будущем, я не думала о том, что нас ждет через день, через неделю. Был этот вечер, этот теплоход, был этот человек, который нуждался во мне, и детские грезы мои вытеснили все страхи и сомнения.

Звуки саксофона пленили меня. Обволакивая каждую клетку моего тела, они словно впитывали в себя все существо мое и потом, подгоняемые ветром, устремлялись ввысь, туда, где тонкой неровной дымкой белела переливчатая дорога Млечного Пути. И мне казалось, что я танцую уже вовсе не на палубе, что под ногами у меня невесомость, а вокруг меня окружает необъятный простор.

Взгляд мой, затуманенный мечтами, блуждал по толпе, пока вдруг не споткнулся обо что-то.

Я увидела Василия, танцующего в стороне с Викторией. Василий сжимал в своих объятиях маленькое, тонкое тело, светлая головка касалась его щеки, а губы его в улыбке что-то шептали. Он не смотрел на меня, но не заметить нас было невозможно. И тогда, дабы доказать Вадиму, себе, Василию, всему миру свое решение и навсегда разрубить узел, связывающий меня с именем Васи, я коснулась губами губ Вадима.

Это было лишь прикосновение – теплое, чужое. Как только мои губы нашли его, я почти сразу отстранилась. Мне казалось, весь мир смотрел на нас в ту минуту. Я подняла взгляд и встретилась с его, страстным, глубоким. Он выжидательно смотрел на меня, руки его крепче прижали меня к груди; одна его рука медленно поднялась вверх и коснулась моей обнаженной спины. Прикосновение это поразило меня словно электрический ток. Вадим нагнулся ко мне, но я отвела голову в сторону и прижалась к его щеке.

Для первого раза достаточно, подумала я. Слишком большую роль отводят поцелуям. Чувство полета испарилось, и я ощущала себя так, словно я обнаженная стояла перед публикой.

И снова я увидела Василия. Прижимая к себе Викторию, он улыбался, и лицо его радостно светилось, но темные глаза, не отрываясь, смотрели на меня.

«Пусть знает», – подумала я, а в душу прокралась горечь сожаления…

Медленную мелодию сменила клубная музыка. Тело мое полностью отдалось ритму, вверяя ему каждое свое движение. Танец поглотил меня, позволив уйти от тех мыслей, что отчаянно стремились затопить мое сознание, и тех прикосновений, которых невольно избегало все мое существо.

Я чувствовала на себе взгляды. Взгляды эти выражали восхищение со стороны мужской половины и зависть – со стороны женской: одинаково льстивые, питающие мое самолюбие. Я была поглощена собой, музыкой, светом, – я была поглощена тем, что пьянило меня сильнее любого шампанского.

Почувствовав в теле усталость и жар, я направилась к носу теплохода, где музыка была тише, а ветер освежал разгоряченное тело. Я захватила с собой палантин.

Черные зрачки моря, окаймленные звездной сверкающей радужкой, встретили меня. Когда успели зажечься эти звезды, еще час назад бывшие скрытыми от глаз? Миллиарды созвездий картой расчертили небо, изображая на темном полотне материки и океаны далеких планет и миров, наполненных тайной познания, истиной, противоречием и мечтами. Небо, днем скрытое за ослепляющим взор светом, ночью обнажало свое истинное лицо, перед которым вся суета дня и земные желания исчезали, оголяя подлинное человеческое одиночество.

– Светись, светись, далекая звезда,

Чтоб я в ночи встречал тебя всегда.

Твой слабый луч, сражаясь с темнотой,

Несет мечты душе моей больной.

Она к тебе летает высоко, –

И груди сей свободно и легко…

Я обернулась. Василий, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, наблюдал за мной. Подойдя ближе вальяжным шагом, облокотившись на металлический поручень и заглянув в мои глаза, он продолжил:

– Я видел взгляд, исполненный огня

(Уж он давно закрылся для меня),

Но, как к тебе, к нему еще лечу,

И хоть нельзя – смотреть его хочу…[4]

Глядя в его темные глаза, я произнесла:

– Я не ожидала встретить тебя здесь.

Василий обернулся к морю, посмотрев туда, куда минуту назад всматривалась я.

– Я не мог упустить случай увидеть Вадима в новом амплуа, – объяснил он и, вздохнув, он задумчиво окинул взглядом небо и протянул: – Будто кто-то гвоздями прибил к небу черное полотно…

– Кто-то видит на небе гвозди, а кто-то – целые миры, – пожала плечами я. – А насчет Вадима… Боюсь, тебя ждет разочарование.

– Разочарование никого не ждет, – сказал Василий. – Это только осадок слишком больших надежд.

– Все это смахивает на лицемерие.

Василий усмехнулся.

– Ты же знаешь: лицемерие и я – вещи несовместимые.

– Тогда как объяснить твое присутствие на его празднике?

– А я пришел вовсе не к нему… – вскинул брови Василий.

Речь его была слишком веселой, мягкой и склонной к философии, так что меня неожиданно осенила мысль.

– Ты пьян! – воскликнула я.

Василий взглянул на меня и ликующе улыбнулся, а затем отнял руки от поручня и воздел их к небу. Рубашку его раздул ветер.

– Если я и пьян, то только жизнью! – воскликнул он и вновь крепко сжал поручень, так что костяшки на его пальцах побелели. – Дыши, Маруся, дыши! – сказал он. – Чувствуй этот воздух! Он дик, как этот берег, и свободен, как эта водная пустыня! Он свободен, в отличие от людей.

– Все в твоих руках, – дернула я плечиком.

– К сожалению, миссия рук такова, что они способны претворять в жизнь лишь сигналы мозга. Им не подвластны сигналы наших сердец.

– Разве сигналы нашего сердца не подают импульс мозгу, чтобы руки наши претворяли в жизнь желания этого самого сердца?

– Все это так. Но есть чудовищная сила под названием «обстоятельства».

Я покачала головой.

– Человек свободен в своих действиях. Слово «обстоятельство» мне напоминает слово «отговорка». – Я подмигнула Василию. – Как думаешь, может они синонимы?

– Я думаю, есть такое обстоятельство, как долг, – выдержав паузу, сказал Василий. – Оно является синонимом тому, что делает человека человеком, – чести.

– Долг? – переспросила я. – Если ты и должен кому-то, то только своим родителям. Но долг этот невозможно покрыть.

– Покрыть невозможно, – согласился Василий. – Но лучшее, что мы можем для них сделать, – подарить им достойную старость. И, к сожалению, люди упростили этот мир до того, что, для осуществления любого, пусть даже самого ничтожного замысла, нужна обыкновенная маленькая бумажка – деньги.

– Упростили? По-моему, деньги – довольно серьезная вещь.

Василий уклончиво покачал головой.

– Жизнь – великий дар, – сказал он. – Мечты, чувства, порожденные удивительными биохимическими процессами в нашей голове, люди заключили в прочную бумажную клетку – деньги. Клетка эта превращает людей в зверей, пробуждая в них самые дурные качества. Но ты не можешь существовать без этой клетки, потому что клетка эта, словно птиц в инкубаторе, кормит нас… – Василий замолчал, глубоко вдыхая свежий воздух и серьезно глядя в темноту. – Но долг человека заключается не только в исполнении обязательств перед родителями, – вновь заговорил он. – Долг каждого человека – найти свое место в этом мире.

– Мне всегда казалось, что все уже известно заранее, – тихо сказала я, – и каждому человеку уготована своя судьба. Мир слишком сложно устроен, чтобы человек жил в нем сам по себе.

– А не выбирает ли человек сам свою судьбу, принимая предоставляемые ему жизнью возможности или же отказываясь от них? – спросил Василий и серьезно посмотрел на меня.

Было в его взгляде что-то, от чего мне вдруг стало жаль его, – какая-то тоска, мучившая его.

«Почему ты говоришь обо всем этом сейчас?» – подумала я, и, словно прочитав этот вопрос в моих глазах, Василий ответил, будто мысль была высказана вслух:

– Все это вздор, – махнул он рукой, – не слушай меня. Ты счастлива, а я действительно немного пьян, и потому мы можем не понимать друг друга. Все это вздор, – повторил он. – Здесь холодно. Было бы лучше уйти отсюда. Почему ты здесь одна? Почему не нежишься в лучах внимания?

Я с укором посмотрела на Василия. Последнее слово он выделил. Он дразнил меня. Я не ответила ему.

– Молчишь? – спросил Василий. – Рассердилась? Не сердись на меня. Душа моя говорит на своем языке, который даже я иногда не понимаю, тем более когда понимание мое притуплено дешевым шампанским. Скажи мне что-нибудь, Маша. Как поживает Бонус?

– Спит и ест, – сказала я. – Выглядит счастливым.

– Счастливое существо, – вздохнул Василий. – Человеку для счастья нужно гораздо больше.

– Моя бабушка говорит, что для счастья достаточно просто любить, – вспомнила я.

Василий задумчиво кивнул.

– Твоя бабушка очень мудрая женщина.

Я закуталась в палантин. Солнце, должно быть, путешествовало где-то далеко на западе, и чем дальше оно отдалялось от этих мест, тем становилось холоднее. Повисла минута молчания. Я посмотрела на Василия. Облокотившись на поручень, он смотрел прямо в глаза черной морской дали, туда, где звездный небосвод скатывался за линию горизонта.

– Ну же, – прервала я паузу, дружески подтолкнув Василия в бок, – твое красноречие сегодня в тонусе. Скажи мне еще что-нибудь.

Василий усмехнулся.

– Уже поостыл моих аллегорий аппарат, – отозвался он. – Мое красноречие, наоборот, хромает сегодня. Но я работаю над ним: читаю Канта, Кафку, Гегеля…

– Ты серьезно? – рассмеялась я.

– На самом деле нет. – Василий театрально подавил глубокий вздох. – Те чистые умы меня не вдохновили, когда я за них взялся. Я больше люблю обыденные сюжеты, которые тебе позволяют самостоятельно делать выводы. – Он коротко взглянул на меня и тут же спохватился, заметив, что я поеживаюсь от ветра: – Да ты совсем замерзла, мой друг! Пожалуй, тебе действительно лучше пойти погреться.

– Наверное, ты прав, – сказала я, собираясь уйти.

– Маша… – позвал меня Василий, и я обернулась к нему.

Он стоял, прислонившись к поручню. Лицо его было серьезно. И снова необъяснимая жгучая тоска сковала мое сердце. Мне захотелось побыстрее уйти. Мне казалось, еще мгновение – и моя решимость покинет меня. Я не смела больше питать надежд, которым не суждено было сбыться.

И если осадок в оливковом масле говорит о качестве продукта, то осадок в любви говорит о подделке.

Глава 21

Дни стояли жаркие, солнечные, спокойное море игриво искрилось на солнце.

Мы с Вадимом каждый день проводили у причала, гуляли по набережной. Я держала его под руку, а он рассказывал мне какие-нибудь смешные истории, так что к вечеру от смеха у меня болели скулы. Это были те безмятежные дни юности, когда человек, поддаваясь истинному инстинкту своей души, находит прекрасным и волнующим все окружающее его.

Все вокруг мне казалось бесконечным, радостным, полным восторга.

Меня переполняли поэтичные мечты и переживания, сердце искало любви. Впервые пробудившееся начало жаждало своего психологического удовлетворения. Я неосознанно искала прикосновений, восторженных взглядов и мимолетных улыбок. Впервые в Крыму я начала писать стихи.

Они были нескладными, рифма спотыкалась, но мне было необходимо вложить свои мысли во что-то материальное. А мысли мои занимал Вадим.

Он вдохновлял меня. Он занимал мои мысли и мои дни. Прогуливаясь по набережной, мы могли говорить часами, а после обеда мы шли купаться. Мы пролезали через отверстие в заборе, который ограждал территорию местного санатория, и шли на чистый оборудованный пляж. Мы плескались в море, заплывали за буйки и ныряли. У буйков вода была прозрачной, так что было видно дно и маленьких серебряных рыбок, снующих между камнями.

Пляж, на котором мы проводили большую часть своего времени, располагался недалеко от причала, где должен был находиться катер Василия, и я невольно поглядывала в ту сторону, так что Вадим однажды спросил меня:

– Ты кого-то ищешь?

– Нет-нет, – быстро проговорила я и рассеянно улыбнулась.

Ближе узнавая Вадима, я убеждалась в том, как сложно он был устроен. Иногда он был весел и беззаботен, много шутил и смеялся, а иногда замыкался в себе, был неразговорчив, остро реагировал на мои слова, искажая их реальный смысл. Иногда, как мне казалось специально, он начинал говорить о Василии, говорить дурно, заставляя меня невольно защищать его. И тогда я видела огоньки ярости в его глазах.

Однажды, в один из тех дней, когда солнце еще целыми днями опаляло землю, раскаляя камни и выжигая траву в степях, а на море был штиль, мы с Вадимом сидели на деревянных досках старой пристани. Я болтала ногами, под которыми мерно покачивалось прозрачное море: по дну, между серыми камнями, сновали маленькие пестрые рыбки, а на поверхности плавали полупрозрачные медузки.

– Помнишь, ты мне говорила, что тебе всегда нравился покой? – неожиданно спросил меня Вадим, который стоял рядом со мной и пускал блинчики по воде. – И что ты всю жизнь хотела провести в той вашей бухте?

– Я была маленькой и мечтала сохранить то, что я имела, заморозить, законсервировать свое детство. О покое я тогда не мечтала.

– А сейчас? Сейчас тебе больше по душе покой?

– Не совсем так… Просто мне больше по душе вечер, проведенный с книгой, чем вечер в компании громкой музыки и алкоголя, – ответила я.

– Когда вся прелесть молодости в буйстве красок? – удивился Вадим. – Оставь покой для старости!

– В старости покой уже не будет доставлять наслаждения, – улыбнулась я ему. – Покой тоже будет борьбой – борьбой жизни и смерти. Наслаждение покоем – удел молодости.

– Наслаждение – удел молодости. Мне кажется, просто нужно жить и ни о чем не задумываться.

– Я так не могу, – покачала головой я. – Жить сегодняшним днем мне кажется неправильным. Мне спокойнее распланировать завтрашний день, а делая что-то, знать о последствиях. Ты разве живешь иначе?

– Конечно! Я впервые слышу, чтобы в семнадцать лет рассуждали так, как ты. – Вадим кинул последний камень, и он пластом упал в воду. – Нужно жить сейчас, – сказал он, – не волнуясь о прошлом и не задумываясь о будущем, иначе можно упустить настоящее. Я молод, у меня отличное здоровье, я полон сил и желаний, и я не хочу покоя. О чем ты будешь вспоминать в старости? О своей спокойной жизни? Чем ты будешь восхищаться? Просто так состарившимся телом? Мне кажется, человек должен по максимуму использовать свои возможности.

– Чтобы что-то вспоминать в старости, для начала нужно в молодости сохранить память, – натянуто улыбнулась я.

– Нужно все попробовать в жизни, – покачал головой Вадим. – Живем один раз.

– Все люди разные, и потребности у всех разные. Кому-то нравится заниматься физикой, а кому-то – печь пирожки. Если у человека не возникло желания испытать все прелести жизни, неужели он зря прожил свою жизнь?

– Если у человека есть желание и возможность открывать новые физические законы, но нет желания испытать жизнь на прочность, значит, такова его миссия в жизни. Но вряд ли миссия человека состоит в том, чтобы провести свою жизнь в тишине.

– Такой миссии не может быть, наверное, ни у одного человека, – вздохнула я после короткого молчания.

– Почему же? Если есть желание.

– Хотя бы потому, что в мире нет тишины, – ответила я.

Вадим каждый день был совершенно разным: я не могла предугадать его действий и мыслей, иногда полностью противоречивших друг другу. Иной раз мне казалось, что я больше не нахожу в нем того раскаяния, которое он испытывал в самом начале нашего знакомства, и не замечаю в нем прежнего желания изменить свою жизнь.

Однажды Вадим уехал с отцом в Симферополь и не смог со мной увидеться. В последнее время он часто уезжал с ним куда-то, и я проводила время то в саду за книгой, то помогала маме и бабушке дома, то приходила на берег. Я сидела на согретой солнцем гальке, поглощенная мечтами, и смотрела в бескрайнюю синеву. Заходящее солнце пригревало мне спину. С моря дул теплый соленый ветер.

В один из таких дней я сидела так, подогнув под себя ноги, и смотрела на море. Справа от меня нависали скалы Аю-Дага, а слева простирался широкий полупустой пляж. Я наблюдала за маленьким мальчиком в надувных нарукавниках, которого отец учил плавать. Он брал его на руки и подбрасывал вверх, а мальчик, визжа от восторга, плюхался в воду и, поочередно вскидывая руки и ноги, барахтался обратно к вытянутым рукам отца.

Внезапно порыв ветра сорвал с моей головы соломенную шляпку и понес ее вдоль берега. Шляпка покатилась прямо к причалу, словно маленькое коричневое колесо. Я вскочила и побежала за ней.

Догнав шляпку, я мельком взглянула на причал. Взгляд мой упал на пришвартованную прямо к берегу моторную лодку, рядом с которой стояли две фигуры, освещенные лучами заката. Я узнала Викторию и, к удивлению своему, Василия. Он стоял, прислонившись к борту лодки, а Виктория, изящно выставив перед ним правую стройную ножку, водила кончиками пальцев по воде. Ее худое тело вздрагивало от смеха.

Я нахмурилась. С каких это пор Василий стал водить дружбу с Викторией? Я направилась к ним.

С Василием мы не виделись со дня рождения Вадима. Бабушка говорила, что в мое отсутствие он заходил несколько раз к деду, но меня не спрашивал.

Я уже подошла к ним так, что могла расслышать, о чем они говорят, но ни Василий, ни Виктория, казалось, не замечали меня, увлеченные своей беседой.

– …на телефон свой позорный, – долетело до меня хихиканье Виктории. – Просто нереальная красота…

– Привет, – сказала я, натянув на лицо улыбку.

Блестящий взгляд Василия сразу обратился на меня; на лице Виктории сияла милейшая улыбка, которая при моем появлении, как мне показалось, утратила часть своего обаяния.

– Салют, – обронила Виктория. – А ты разве не в Севастополе?

– А должна там быть? – смутилась я.

Виктория пожала загорелыми плечами.

– Просто я подумала, что ты поедешь вместе с Вадимом.

– А… он разве не в Симферополе? – вырвалось у меня.

– Нет, – повела бровями Виктория, – он в Севастополе.

Сердце у меня упало.

– Ах… Ну да, точно, – проговорила я. – Я перепутала, – я рассеянно махнула рукой и рассмеялась.

Я почувствовала на себе взгляд Василия – мне захотелось провалиться сквозь горячую гальку.

– Просто… слишком далеко ехать, – добавила я. – Такая жара только для пляжа.

Виктория изобразила на лице улыбку.

– Кстати, – сказала она, обращаясь к Василию, – ты хотел съездить за тубусом для удочек…

– Да, как раз вчера заезжал, – повел рукой Василий, – но того, что мне хочется, я не увидел.

– Какой ты придирчивый, – пропищала Виктория.

– Да нет, – улыбнулся Василий, – просто не хочу покупать то, что не соответствует моему представлению. Я лучше поищу и найду то, что надо.

Я вдруг почувствовала себя пятисотым колесом в четырехколесной телеге. Виктория явно хотела избавиться от меня, открыто игнорируя мое присутствие.

– А мне лень тратить время на такие мелочи, – махнула она маленькой ручкой. – Я лучше…

– Ладно, я пойду, ребят, – сказала я, прерывая ее щебетание.

– Ага, давай, – кивнула мне Виктория и захлопала длинными ресницами.

Я махнула рукой Василию и пошла по направлению к дому.

Внезапно я услышала за своей спиной частый хруст гальки.

– Маша… – окликнул меня Василий, поспешно идущий следом за мной.

Я не обернулась к нему.

– Маша, подожди, – он схватил меня за руку.

Я остановилась и, не вырывая своей руки, посмотрела на него. Родные темные глаза взирали на меня.

– Я приходил к тебе, – сказал Василий, – но ни разу не застал тебя.

– У меня другая информация, – ехидно улыбнулась я и порывисто развернулась, чтобы уйти, но его пальцы крепко сжали мое запястье.

– Я понимаю, что все получилось не так, как должно было быть… – заговорил Василий, заглядывая в мои глаза подавленно и виновато.

Я удивленно посмотрела на него. Во мне вскипало раздражение.

– О чем ты, мой друг? – вопросительно вскинула брови я. – Хотя, наверное, это слишком громкое слово для нас. – Я покачала головой: – Не надо… Нельзя опираться на вымысел, детские воспоминания.

– Для тебя все это вымысел?

Мне не хотелось ничего объяснять ему. Мне хотелось уйти, убежать от него. Я не могла, физически не могла смотреть ему в глаза. От его прикосновений, звука его голоса мне становилось душно.

– Ты никогда не примешь того, что нравится мне, к чему я стремлюсь…

– Это из-за Вадима, верно?

– Нет, Вася, нет, – раздраженно вздохнула я, избегая встречаться с ним взглядом. – Вадим здесь совершенно ни при чем, я вообще не хочу обсуждать его. – Я вдруг взметнула на Василия негодующий взгляд. – Может быть, все так получается, потому что я боюсь… Боюсь твоего осуждения… Я всегда жила чужими ожиданиями. Я боялась делать так, как хочу я. Я устала от этого страха. Я хочу жить, узнавать, действовать… Я не могу ждать… – Я замолчала, подбирая слова.

– Маша, если бы я знал, что все так получится… – тихо заговорил Василий, но я прервала его, вскинув на него гневный взгляд.

– Так получится? – воскликнула я. – Человек всегда находит время для того, что он действительно хочет. Я чувствую себя лишней в твоей жизни. Возможно, это звучит эгоистично, но я так долго ждала этого лета, ждала встречи с вами… с тобой… А приехав, обнаружила, что ничего уже и нет вовсе. И я подумала: пусть так, у меня ведь есть Вася. Но оказалось, что и Васи давно уже у меня нет. Я не могла сидеть и ждать, пока ты уделишь мне время… – Я вырвала свою руку из его пальцев. – Не надо, – мучительно протянула я. – Возможно, все могло быть иначе, или не могло… Вася, я не знаю.