Питерские улочки

– Бери его! – крикнул наблюдатель, и два гопника опомнились.

Когда первый парень кинулся на него с размаху, Беннет сделал короткий шаг в сторону, пропуская инерцию, и нанес удар основанием ладони снизу вверх по подбородку, тут же захватив запястье и проводя болевой прием на кисть с переводом противника на землю. Тот с хрипом рухнул на колени.

Второй, видя это, выхватил из-за пояса заточку. Беннет отскочил, оценивая дистанцию. Наблюдатель бросился поднимать пистолет. Нужно было действовать быстро. Когда парень с заточкой сделал выпад, Беннет блокировал руку с оружием предплечьем изнутри наружу, немедленно наступил на стопу нападающего, ограничив его подвижность, и нанес два коротких, жестких удара локтем в солнечное сплетение. Парень сложился пополам, заточка звякнула об асфальт.

Но наблюдатель уже поднял «Осу». Беннет рванулся к нему, но тот, не целясь, выстрелил в воздух для устрашения. В этот момент первый парень, оправившись, вцепился Беннету в ноги. Наблюдатель бросил пистолет и воспользовался секундной задержкой, чтобы скрыться в темноте. Парень с заточкой, хрипя, сделал последний, отчаянный взмах. Беннет резко развернулся, но острие все же прочертило длинную, глубокую рану по его левому боку, рассекая кожу, подкожную клетчатку и задев мышцу. Горячая, режущая боль пронзила все тело.

Собрав остатки сил, Беннет оглушил держащего его парня ударом колена в голову и добил локтем того, что с заточкой. Оба, пошатываясь, поползли прочь. Сам он отступил к стене, прислонился к холодному кирпичу. Рука, прижатая к ребрам, мгновенно стала мокрой и горячей. Кровь. Много крови.

Девушка не убежала. Она подбежала, ее лицо в полумраке было бледным, но сосредоточенным.

– Дай посмотреть, – сказала она, и в еë голосе не было истерики, только профессиональная срочность. Она сняла с себя длинный шерстяной шарф.

– Уходи… – прохрипел Беннет, отстраняясь. – Не лезь, испортишь себе жизнь.

– Я сказала, замолчи и не двигайся, – отрезала она, и в ее тоне была такая неоспоримая твердость, что он на секунду замер. Ее пальцы, быстрые и уверенные, разорвали ткань его футболки и куртки, обнажив рану. Она свистнула сквозь зубы. – Резаная, длиной сантиметров десять. Кровотечение венозное, струйкой, но сильное. Нужно давить.

Она сложила свой шарф в несколько раз, сделав импровизированный давящий тампон, и с силой прижала его к ране. Беннет ахнул от боли.

– Держи тут, – приказала она, вкладывая его руку поверх шарфа. – Дави что есть сил. Я Анна – медсестра в Скорой. Твоя счастливая ночь.

Вдалеке, нарастая, завыли сирены. Близко. Очень близко.

– Копы… – Беннет попытался оттолкнуть ее руку и встать. Головокружение накатило волной. – Мне нельзя здесь быть.

– С твоей кровопотерей ты через пятьдесят метров рухнешь, – констатировала она, но, взглянув на его глаза, полные животной паники быть пойманным, вздохнула. – Черт с тобой. Давай, вставай. Держись за меня.

Он обвил еë шею здоровой рукой, она почти впряглась под его вес. Они, спотыкаясь, двинулись вглубь двора, проход между домами, знакомый Беннету по старым оперативным картам, оказался тупиком. Упирался в глухую стену гаража. Единственный путь – ржавая, шаткая пожарная лестница на старом пятиэтажном доме.

– Вверх – скрипя зубами от боли, прошептал Беннет. Он начал карабкаться, каждый подъем ноги отдавался огненной вспышкой в боку. Анна полезла следом, страх придавал ей силы.

И в этот момент в переулок ворвался свет фар и бегающие лучи мощных фонариков.

– Стоять! Полиция! Руки на виду!

Анна, обернувшись на крик, поскользнулась на обледеневшей перекладине и с глухим стуком упала на землю, прямо в луч света. Фонарь выхватил ее перекошенное от боли и страха лицо.

– Женщина на земле! – крикнул один.

Другой луч метнулся вверх, поймав на мгновение темную фигуру, уже почти добравшуюся до крыши.

– На крыше! Народный мститель! Стрелять на поражение! Это приорететная цель!

Беннет услышал щелчки снятых с предохранителей. Он бросился плашмя на грязную, крышу. Послышались выстрелы – три или четыре. Глухие, непривычные хлопки. Пули, рассчитанные на поражение цели в свете фар, в темноте были слепы: одна звякнула о вентиляционную трубу, срикошетив с снопом искр, другая вмяла лист железа у самой его головы. Он не вставал, а пополз, как раненый зверь, оставляя на крыше аляповатый, темный след. Боль в боку пульсировала с каждым ударом сердца, выбивая из него силы.

Снизу доносились крики – Сообщницу задерживай! На земле, руки за голову! Не двигайся! – Второй, обходи дом! Он ранен, далеко не уйдет!

Беннет дополз до противоположного края крыши. Здесь была старая, почти декоративная пожарная лестница, ведущая в соседний, еще более темный двор. Он съехал по ней, почти не контролируя спуск, боль вышибала из него сознание. Ноги подкосились, он упал в мусор, моментально провоняв насквозь. Из последних сил, ориентируясь по памяти, он пополз к тому месту, где оставил машину в одном квартале. Каждый метр давался ценой нечеловеческих усилий. Он слышал за спиной собачий лай и крики: – Ищите по дворам! Крови много!

Через двадцать бесконечных минут он, бледный как смерть, весь в грязи и крови, добрался до «ВАЗа». Ключ трясся в его руках так, что он едва попал в замок. Завел. И только выехав на безлюдную набережную, позволил себе выйти из шока. Дома, в своей квартире, он, шатаясь, добрел до ванной. Посмотрел в зеркало на бледное, искаженное болью лицо в полумаске. Затем, скрипя зубами, снял куртку, футболку. Рана зияла, кровотечение немного замедлилось, но не остановилось. Оказание самопомощи было следующим жестоким этапом. Он достал походную аптечку, купленную когда-то для таких «случаев». Обработал рану хлоргексидином, шипя от жжения. Затем, взяв хирургическую иглу с нитью, зашил края раны несколькими грубыми, но эффективными узловыми швами. Руки дрожали, пот заливал глаза. После этого наложил стерильную салфетку и затянул все тугим жгутом из эластичного бинта вокруг торса. Только после этого, выпив две таблетки обезболивающего из той же аптечки, он рухнул на пол в прихожей, прислонившись к двери, и потерял сознание, пока за окном начинался новый, серый, почти ноябрьский петербургский день.

Фостер не спал. Он сидел за своим столом, уставившись в темный экран монитора. Напротив него, на стене, висел тот самый диплом в рамке из «Ленты». Теперь он казался не свидетельством начала, а насмешкой – дорогой к тупику, в конце которого лежало тело его первого клиента. Воздух в комнате был спертым, пахло пылью, старым кофе и отчаянием. Мысль вернуться в пустую квартиру, где в тишине будут звучать только его собственные шаги и шепот воспоминаний о Саше, была невыносима. Он остался тут, в своей крошечной крепости, которая не смогла никого защитить.

Он просидел так до рассвета, пока за окном не сменилась кромешная тьма на грязно-серый свет пред зимнего утра.

Первый луч бледного солнца скользнул по лицу Фостера, когда раздался стук. Не звонок, а именно настойчивый, уверенный стук в дверь. Фостер вздрогнул, с трудом фокусируя взгляд. Он медленно подошел и открыл.

На пороге стоял молодой человек. Лет двадцати пяти. Его костюм – темно-синий, без изысков, но отлично сидящий по фигуре, выдавал небогатое, но тщательное отношение к внешности. В руках он держал новенький, чуть пафосный кожаный портфель. Но главное были его глаза – яркие, живые, полные того неуемного энтузиазма, который еще не успела выжечь суровая реальность.

– Леонид Андреевич Фостер? – спросил молодой человек, и его голос звучал четко, с легким, хорошо поставленным тембром.

– Да, это я, – хрипло ответил Фостер, потирая переносицу.

– Позвольте представиться. Роман Кларк. Я вчера официально получил свидетельство о статусе адвоката. – Он сделал небольшую, но уверенную паузу. – Я внимательно следил за делом Воронова. Сначала в хронике, а потом… мне удалось попасть на одно из заседаний. На то, где вы разбирали протокол осмотра.

Фостер нахмурился, пытаясь вспомнить лицо в зале, но память была мутной.

– И что?

– Это была… блестящая работа, – сказал Кларк, и в его словах не было лести, а чисто профессиональное восхищение. – Вы били не по фактам, а по процедуре. Вы заставили систему дать сбой на ее же правилах. После этого я прочитал все, что смог найти о вас. Вы – единственный, у кого я хочу учиться. И у кого хочу работать.

Фостер горько усмехнулся и отступил, жестом приглашая войти. Кларк вошел, окинул взглядом скромный, захламленный кабинет, но его выражение не изменилось.

– Роман, посмотри вокруг, – начал Фостер, опускаясь в свое скрипучее кресло. – Это не бюро. Это каморка. У меня крошечная практика. Дела, которые приходят – это расписки у соседей и споры с ЖЭКом. После дела Воронова… – его голос дрогнул, – …после него у меня, возможно, не будет вообще никаких дел. И сейчас… Сейчас не лучшее время для учеников. У меня нет ни сил, ни денег тебя учить.

Кларк не смутился. Он поставил портфель на свободный стул и сложил руки перед собой.

– Леонид Андреевич, я все понимаю. Но я пришел именно поэтому. Потому что вы не берете дела ради денег. Вы взялись за Воронова, зная, что гонорара не будет. Вы сражались за него, как за своего. В нашем институте нам говорили: «Клиент – это источник дохода, а закон – инструмент». Вы же показали, что клиент – это человек. А закон… иногда единственный щит, который у этого человека есть. И этот щит нужно отбивать у тех, кто его же и должен держать.

Он сделал шаг вперед, его глаза горели.

– У меня есть энергия. Я отлично знаю теорию, я могу сидеть ночами над кодексами и судебной практикой. У меня нет вашего опыта, но есть ваша… вера. Вера в то, что справедливость – это не абстракция в учебнике, а результат работы. Не по бумажкам, а по совести. Дайте мне шанс. Я готов работать за идею. За возможность видеть, как это делается. Я буду вашими руками, вашими ногами, вашим младшим партнером, которому можно поручить самую черновую работу. Покажите мне путь. Настоящий путь.

Фостер смотрел на него. На это пылкое, умное, наивное лицо. Он видел в нем себя самого несколько месяцев назад – того, кто вешал диплом на стену и думал, что может изменить мир. Того, кого еще не сломал цинизм системы и не раздавила гирька чужой смерти. В этом было что-то болезненное и одновременно спасительное.

Он долго молчал, глядя в окно. Потом медленно кивнул.

– Ладно, Роман. На испытательный срок. Месяц. Без зарплаты, без гарантий, что будет хоть какая-то работа. Если через месяц ты не передумаешь… посмотрим.

– Спасибо! – лицо Кларка озарила искренняя, широкая улыбка. – Вы не пожалеете.

– Не благодари раньше времени, – сухо парировал Фостер. Он встал и подошел к заваленному книгами и папками второму столу в углу. – Вот твое рабочее место. Приведи его в порядок. Компьютер общий, но там есть профиль. Деньги… – он тяжело вздохнул, – денег почти нет. Аренда, свет, телефон. Если появится хоть какое-то дело с гонораром – обсудим процент. Пока что… добро пожаловать в реальный мир права, Роман. Он сильно отличается от институтских лекций.

Кларк уже сбрасывал со стола старые газеты, его движения были полны решимости.

– Я готов, Леонид Андреевич. С чего начнем?

В этот момент зазвонил стационарный телефон. Резкий, пронзительный звук разорвал тишину. Кларк, желая проявить инициативу, рванулся к аппарату, опередив Фостера.

– Адвокатское бюро Фостера и Кларка, здравствуйте! – выпалил он, и Фостер едва не фыркнул от этой спонтанной приставки «и Кларка».

Но следующее мгновение стерло улыбку с его лица. Из трубки донеслось знакомое, хриплое, натужное бормотание, которое Фостер узнал бы из тысячи. Он резко выхватил трубку из рук растерянного Романа.

– Сергей Петрович? Это вы?

– Фостер… – голос участкового звучал еще более глухо, чем обычно, словно он говорил, прикрыв ладонью микрофон. – Ты… черт тебя дери, совсем крыша поехала? Не отступаешь…

– Что случилось?

– После того пацана твоего… думал, образумишься. А нет. Ладно, слушай сюда, раз такой упертый. Вчера ночью на Петроградке шухер был. Какого-то «народного мстителя» ловили. Не поймали. Зато девушку одну прихватили. Анна Райс. Обвиняют по 316-й, в соучастии… ну, тому самому, кто по улицам рассекает. Помощь преступнику.

Фостер почувствовал, как в животе все сжалось в ледяной комок.

– На каком основании? Она что, с ним была?

– Основания… – Сергей Петрович фыркнул. – Основания, как всегда. «Находилась на месте», «препятствовала задержанию». Дело, я тебе скажу, полное фуфло. Но завалить ее хотят. Чтобы мститель этот не нашел себе союзников. И… – он понизил голос до шепота, – …и чтобы другим неповадно было. Понимаешь? Камера. Следственный изолятор. Туда же, где твой Саша был. Там… там могут и «помочь», если что. Как тому твоему.

Фостер слушал, и картина выстраивалась страшная и ясная. Еще одна пешка. Еще одна невинная жертва, которую система готова была перемолоть ради «порядка» или чтобы скрыть свои грехи.

– Мы беремся, – сказал он твердо, без тени сомнения. – Спасибо, Сергей Петрович.

– Не благодари, – проскрипел тот и бросил трубку.

Фостер медленно положил трубку на рычаг. Он повернулся к Кларку, который замер, наблюдая за ним. В глазах новичка читались вопросы и готовность.

– Первое дело, Роман. Не расписка у соседей. Уголовное дело. Наша клиентка – Анна Райс. Ее обвиняют в помощи тому, кого газеты называют «народным мстителем». На самом деле ее обвиняют в том, что она оказалась не в том месте и не в то время. И, возможно, в том, что она может что-то знать.

– «Народный мститель»? Тот, который бандитов ловит?

– Тот, который, судя по всему, стал для кого-то большой проблемой. И теперь всех, кто рядом, стирают в порошок. – Фостер взял со стола блокнот, куда записал адрес. – Это наш шанс, Роман. Шанс не дать повториться тому, что случилось с Сашей. Шанс что-то исправить. Ты все еще готов?

Роман Кларк выпрямился, и в его взгляде теперь горел не только энтузиазм, но и суровая решимость.

– Больше чем когда-либо, Леонид Андреевич. С чего начнем?

Адвокаты прибыли в участок. Анна Райс, бледная, но собранная, сидела в кабинете допросов. Кабинет был стандартным: стол, три стула, выцветшие обои, запах старого линолеума и стресса. Анна Райс сидела, положив ладони на стол. Она была бледна, под глазами легли тени бессонной ночи, но ее осанка была прямой, а взгляд – ясным и твердым. Когда в кабинет вошли Фостер и Кларк, она внимательно их осмотрела, оценивая.

– Анна? Я Леонид Фостер, ваш защитник. Это мой коллега, Роман Кларк. Вы согласны на то, чтобы мы вас представляли?

– Да, – ее голос был тихим, но не дрожащим. – Спасибо, что пришли. Мне… мне сказали, что адвокат по назначению будет только завтра.

– Мы пришли по своей инициативе, – сказал Фостер, садясь напротив. Кларк достал блокнот и диктофон. – Роман, включи запись. Анна, для протокола. Вы можете нам полностью доверять. Все, что вы скажете, останется между нами. Наша задача – вас защитить. Для этого нам нужна абсолютная правда. Даже неприглядная.

Анна кивнула и начала рассказ. Она говорила методично, как человек, привыкший докладывать о состоянии пациента: четко, по фактам, без лишних эмоций.

– Я возвращалась со смены из больницы №15. Было около полуночи. Во дворе дома на Петроградской, где я снимаю комнату, на меня напали трое. Двое вырывали сумку, третий стоял в стороне. Потом… появился он.

– Он?

– Незнакомец. В темной одежде, в капюшоне, в маске. У него был пистолет. Он приказал им отойти. Они напали на него, один выбил оружие. Началась драка. Он… он дрался очень профессионально. Но один из нападавших ранил его в бок чем-то острым. Ножом или заточкой. Когда они убежали, он был в тяжелом состоянии. Я подошла. Я медсестра. Я увидела рану – резаная, кровотечение. Я оказала первую помощь: давящая повязка из моего шарфа. Он пытался заставить меня уйти, но было ясно, что без помощи он истечет кровью. Потом мы услышали сирены. Он настаивал на том, чтобы уйти. Я помогла ему дойти до соседнего двора. Там был тупик и пожарная лестница. Он полез наверх. Я… я полезла следом, потому что боялась оставаться одна в темноте с полицией, которая, как я уже поняла, стреляла бы в любого. На лестнице я поскользнулась и упала. Меня задержали. Его… я не видела, куда он делся. Они стреляли по крыше.

Фостер внимательно слушал, делая пометки. Кларк фиксировал детали.

– Вы можете описать его? Рост, телосложение, голос, какие-то особые приметы?

– Рост выше среднего. Стройный, но крепкий. В драке двигался… эффективно. Не как уличный боец, а как тренированный. Голос был низким, намеренно глухим, чтобы не узнать. Он говорил мало: «Отойдите», «Уходи», «Держись». Никаких особых примет я не разглядела – темно, маска, капюшон.

– Он что-то говорил о себе? О том, кто он?

– Нет. Только чтобы я не связывалась с ним.

– А что вы сказали полиции при задержании?

– То же, что и вам. Что меня ограбили, а незнакомец помог. Что я просто оказывала медицинскую помощь раненому человеку. Они сказали, что я «сопротивлялась задержанию опасного преступника» и «помогала ему скрыться». Меня обвиняют в чем-то ужасном… в соучастии.

– По статье 316 УК РФ. Укрывательство, – уточнил Кларк, сверяясь с кодексом на своем планшете.

– Но я же никого не укрывала! Я перевязала рану!

– Именно на этом мы и построим защиту, – сказал Фостер. – Анна, сейчас самое важное. Вы ни при каких обстоятельствах не давайте никаких новых показаний без нашего присутствия. Никаких «бесед по душам» со следователем. Отвечайте только на те вопросы, на которые мы заранее договоримся. Вы в своем праве хранить молчание. Понимаете?

– Да, – Анна кивнула, и в ее глазах появилась тень облегчения – наконец-то кто-то говорил с ней не как с преступницей, а как с клиентом.

Знакомство с материалами дела заняло несколько часов в соседнем, специально предоставленном кабинете. Фостер и Кларк склонились над тонкой, нарочито скудной папкой.

– Смотрите, – указал Кларк пальцем. – Протокол задержания. Основание: «находилась на месте преступления, предпринимала действия по сокрытию лица, уклонялась от сотрудников». Ни слова о том, что она кричала «он мне помог» или пыталась объясниться.

– Стандартная отписка, – проворчал Фостер. – Акт осмотра места происшествия… Ха. Фотографии сделаны уже после того, как все разбежались. Никаких следов крови на земле рядом с Анной не зафиксировано, хотя она говорила, что перевязывала его там.

– Зато есть фото пистолета, – сказал Кларк. – Самодельный «Оса». Лежал в трех метрах от места задержания Анны. Но отпечатков на нем… странным образом нет. Его, по словам оперативников, «обезвредили» уже после того, как он упал. Никто не видел, как он выпал у неизвестного.

– То есть, вещдок притянут за уши, – заключил Фостер. – Главный козырь обвинения – показания самих оперативников. Тех самых, которые «стреляли как в дикого зверя». Роман, запроси немедленно служебные записи: рапорты о применении оружия, схемы расположения, данные о стрельбе. Если они стреляли в жилом квартале без ясной цели – это уже нарушение.

Они работали в унисон. Кларк, с его свежими знаниями, мгновенно находил нужные статьи и прецеденты. Фостер, с опытом одного, но выстраданного дела, видел системные сбои.

– Стратегия, – сказал Фостер, откидываясь на стул. – Мы не будем доказывать, кто такой «мститель» и что он сделал. Это не наша задача. Мы действуем в двух плоскостях. Первая: процессуальные нарушения. Давление на нашу клиентку, отсутствие понятых при ее задержании, смотри, их нет в протоколе, сомнительный порядок изъятия вещдока, нарушение правил применения оружия. Мы будем давить на это, чтобы исключить доказательства обвинения как недопустимые.

– А вторая плоскость? – спросил Кларк.

– Вторая: отсутствие состава преступления. Анна не имела умысла помогать преступнику скрыться. Ее умысел был гуманитарным – оказать медицинскую помощь раненому, что является ее профессиональным долгом и, более того, моральной обязанностью любого человека. Мы сосредоточимся на этом. Она не знала, кто он, не знала, в чем его обвиняют. Она видела перед собой жертву нападения и человека, нуждающегося в срочной медицинской помощи. Статья 39 УК РФ – «Крайняя необходимость». И статья 41 – «Обоснованный риск». Риск получить проблемы с полицией ради спасения жизни человека.

Кларк быстро делал заметки.

– Нужны подтверждения. Нужно заказать судебно-медицинскую экспертизу по описанию ранения. Чтобы эксперт подтвердил: такое ранение без немедленной помощи могло привести к смертельной кровопотере. Это усилит тезис о крайней необходимости.

– Верно, – кивнул Фостер. – И нам нужны свидетели. Тетя Катя на вахте сказала, что Анну привезли в отдел в одном состоянии – перепуганная, но здоровая. А после нескольких часов «беседы» со следователем она была на грани срыва. Это можно использовать, чтобы показать давление.

– А что насчет самих нападавших на Анну? – спросил Кларк. – Если мы их найдем, их показания, что на нее напали, а потом появился «мститель», полностью перевернут картину.

– Это риск, – покачал головой Фостер. – Во-первых, их вряд ли найдешь. Во-вторых, даже если найдем, они могут быть запуганы или, наоборот, быть частью какой-то схемы. Не будем распыляться. Наша сила – в слабости их дела. Оно сшито белыми нитками. Мы будем эти нитки распускать.

Они вернулись к Анне.

– Анна, слушайте внимательно, – начал Фостер. – Наша линия защиты будет такой. Вы – медик. Вы действовали как медик. Вы увидели человека с угрожающим жизни ранением. Ваш долг, профессиональный и человеческий, – помочь. Вы не знали и не могли знать, кем он является. Вы действовали в состоянии крайней необходимости, чтобы предотвратить вред – смерть человека. Полиция, вместо того чтобы разобраться в ситуации, увидела в вас удобную цель. Вы согласны?

– Да, – Анна кивнула. – Это правда.

– Хорошо. Теперь запомните: на всех допросах вы говорите только это. Не распространяйтесь о том, как он дрался, как выглядел. Говорите: «Я видела глубокую резаную рану с артериальным кровотечением. Человек мог умереть. Я наложила давящую повязку». Ваша роль – жертва и спасатель, а не свидетель. И еще: если следователь будет давить на вас, угрожать, обещать «смягчение» в обмен на показания против «мстителя» – вы немедленно требуйте нашего присутствия и заявляете о давлении. Вы не одна. Мы с вами.

Анна взглянула на них обоих – на уставшего, но несгибаемого Фостера и на пылкого, умного Кларка. Впервые за многие часы в ее глазах блеснула не просто надежда, а решимость бороться.

– Я поняла. Я буду делать так, как вы говорите.

– Отлично, – Фостер встал. – Роман, готовь ходатайства: об избрании меры пресечения, не связанной с заключением, подписка о невыезде, о приобщении к делу нашей аудиозаписи первого допроса, о назначении судмедэкспертизы, о запросе всех служебных документов по применению оружия. Будем заваливать их бумагами. Пусть знают, что на этот раз фуфло не прокатит.

Они вышли из участка в холодные сумерки. Первая битва была выиграна – они закрепились в деле. Впереди была война в суде. Но теперь у Фостера был не только груз вины за Сашу, но и конкретная цель – спасти Анну. И впервые за долгое время он чувствовал не безысходность, а холодную, ясную злость и готовность сражаться. Рядом с ним, засунув руки в карманы и что-то бурча себе под нос о формулировках ходатайства, шагал его новый союзник. Они были слабы, малочисленны и почти без ресурсов. Но у них было право. И теперь они знали, как им пользоваться не как щитом, а как мечом.

Заброшенная промзона у Обводного канала, ночь, моросит дождь, превращая пыль в грязь. Молодой дилер, Петя по кличке «Шнырь», лихорадочно шаря по карманам, бежит через двор, постоянно оглядываясь. Он только что видел, как его напарника убила незнакомая девушка. Из темноты переулка внезапно вырывается темно-серый Volkswagen Golf GTI без номеров. Двигатель ревет. Машина не сбавляет скорости, а наоборот, прибавляет. Фары слепят. Шнырь в ужасе замирает, пытаясь отпрыгнуть, но поздно. Глухой, мокрый удар. Его тело отбрасывает на ржавую дверь гаража.

Из машины выходит девушка. Движения экономичные, точные. Черные спортивные штаны, темная ветровка, капюшон, стягивающий темные волосы. Лицо в тени, виден только острый подбородок. Она подходит к хрипящему, пытающемуся ползти парню, ставит ногу ему на грудь.

– Ты везешь «гвозди» для команды Степанова на север, – ее голос низкий, без эмоций, как чтение инструкции. – Кто встречает? Где точка передачи?

– Я… я не… – пускает пузыри крови.

Девушка достает пистолет с глушителем, не целясь, стреляет ему в колено. Крика почти нет – только хрип.