Питерские улочки

Он наклонился, будто поправляя наручники, и его губы оказались в сантиметре от уха Саши. Его шепот был едва слышным, но твердым, как сталь:

– Молчи. Ничего больше не говори. Никому. Я тебе помогу. Но ты должен сделать всё, как я скажу. Доверься.

Он увидел, как в глазах Саши мелькнуло слабое недоумение, смешанное с крошечной искрой надежды. Парень едва заметно кивнул.

Затем Беннет резко выпрямился. Его лицо стало официальным и бесстрастным. Он повернулся к Погодину и сделал усталый жест рукой.

– Ладно. Хватит здесь театр устраивать. Показания записали, вещдоки изъяты. – Его голос звучал так, будто он уступил доводам оперативника. – Повезешь в отдел, оформим. Классика, да. Мелкий сбыт. Ночь на дворе, правда, зря время потратил.

На лице Погодина появилось выражение глуповатого удовлетворения. Он решил, что давление начальства подействовало, и строптивый следователь сдался.

– Правильно, Николай Сергеич. Нечего тут с ними церемониться. Я сам оформлю, всё честь по чести. Можете не беспокоиться.

– Нет, – сухо прервал его Беннет. – Я поеду с вами. Оформление все равно на мне, как на следователе, ведущем оперативный выезд. Да и посмотрю, чтобы всё было «без сучка, без задоринки», как учит начальство. – Он произнес последнюю фразу с едва уловимой, но для Погодина понятной иронией.

Оперативник нахмурился, но спорить не стал. «Главное – пацан в клетке, – вероятно, думал он. – А следователь пусть пишет свои бумажки».

Сашу грубо затолкали в салон патрульной машины. Беннет сел рядом с водителем. Всю дорогу до отдела он молчал, глядя в темное окно, но его мозг работал на пределе. Он должен был сделать две вещи: во-первых, формально, по всем правилам, оформить задержание, чтобы у Погодина и Григорьева не было формального повода для претензий. Во-вторых – и это было главное – найти способ передать информацию о Саше тому, кто действительно захочет его защитить. Тому, кто еще не был частью этой гнилой системы. Адвокату. Но как его найти? Сергея Петровича, участкового, он не мог просить – неизвестно, кому тот служит.

В отделе все прошло по накатанной. Беннет составил протокол задержания, поверхностно допросил Сашу как обвиняемого, дав тому понять взглядом: «Молчи». Он внес в протокол все «улики» и стандартные формулировки. Со стороны казалось, что он просто механически выполняет работу. Погодин, наблюдавший за этим, постепенно расслабился. Все шло по плану. Парня поместили в камеру временного содержания до решения суда об аресте.

Беннет вернулся в свой кабинет, закрыл дверь. Теперь ему нужен был «чистый» канал. Он вспомнил о молодом адвокате, о котором утром болтал один из следователей – мол, открылся какой-то энтузиаст на Моховой, наивный, берется за копеечные дела. Фамилия… Фостер. Да, Фостер.

Это был риск. Но другого выбора не было. Беннет нашел в общедоступном справочнике номер и адрес. Он не мог позвонить сам – его телефон могли прослушивать. Нужен был посредник. Им стала вахтерша тетя Катя, добрая женщина, которая всегда сочувствовала «несчастненьким». Беннет, сделав вид, что разбирает вещи задержанного, «случайно» оставил на ее стойке конверт, на котором был написан только адрес: «Моховая, адвокат Фостер». Больше ничего. Ни подписи, ни объяснений.

– Теть Кать, – сказал он, уже уходя, – если кто спросит про этого Воронова, скажи, что у него никого нет. Но… если вдруг мать придет или адвокат – передай им, что дело № такое-то такое-то. Пусть не теряют времени.

Он посмотрел ей в глаза, и в его взгляде было что-то такое, что заставило пожилую женщину серьезно кивнуть.

– Поняла, Николай Сергеич. Без лишних разговоров.

Так, тонкой, почти невидимой нитью, Беннет связал судьбу Саши с человеком, о котором ничего не знал, кроме того, что тот, возможно, еще не научился не верить людям. А сам он, вернувшись к груде бумаг, сделал вид, что эта ночь для него закончилась. Внутри же буря только начиналась. Он подставил себя, пошел против системы, и теперь ему предстояло наблюдать за движением фигур на этой шахматной доске, где пешкой был невинный парень, а королями – люди вроде Виктора и, как он теперь подозревал, его собственный начальник.

В течение следующих двух недель Беннет раздвоился. Днем он был следователем Беннетом – слегка уставшим, слегка циничным, четко выполняющим указания. Он ходил на планерки, где Григорьев раздавал задания, кивал, когда тот говорил о «приоритетах» и «стратегических задачах». В кабинете он формально вел дело Воронова, не выказывая особого интереса, перекладывая бумаги с места на место. С коллегами он обсуждал футбол, жаловался на начальство как все, пил кофе из общей машины. Он стал мастером иллюзии нормальности.

«Ну что, Николай Сергеич, по тому делу с травкой у вокзала как?» – мог спросить кто-то из сослуживцев.

«Да так, – отмахивался Беннет, не отрываясь от монитора. – Мелкая сошка. Суд назначил, пускай адвокат развлекается. Не самое интересное дело в моей практике».

Он даже как-то «забыл» продлить срок содержания Саши под стражей, сделав вид, что у него завал, и парня перевели в СИЗО под более «надежный» присмотр – что было частью плана тех, кто его подставил. Беннет лишь развел руками: «Бюрократия, сам понимаешь».

Но ночью просыпался другой человек. Человек, которого грызла ярость и чувство беспомощности. Первым делом он нашел «левый» гараж на окраине города, в районе Ржевки. Через цепочку полуподпольных автомехаников, связанных с угонщиками, за наличные, без договоров, он купил старый, ничем не примечательный «ВАЗ-2109» чёрного цвета. Машина была чиста от баз, с перебитыми номерами на агрегатах. Идеальный призрак. В том же гараже, от пожилого «арматурщика» с трясущимися от алкоголя руками, он приобрел «ствол» – самодельный пистолет «Оса» без номера, холодный и тяжелый. Не оружие профессионала, но инструмент устрашения. Беннет спрятал его в тайнике под задним сиденьем машины.

Надев темную куртку с капюшоном и простую черную полумаску, скрывавшую нижнюю часть лица, он выезжал в промзоны и спальные районы. Он знал места, где тусовались «шестерки» и мелкие дилеры. Его методы были грубыми, но эффективными. Он не был полицейским в эти часы. Он был тенью, страхом, который настигал их из темноты.

Однажды ночью он загнал в тупик за забором стройки молодого парнишку, торговавшего «спайсом». Прижал его к бетонной стене, ствол под ребра.

– Кому сдаешь выручку? Кто твой верх?

– Отстань, мент! Я никого не знаю! -

Щелчок взведенного курка был красноречивее слов.

– Я не мент. Менты тебя в участок отвезут. А я здесь и сейчас тебя брошу в той бетономешалке. Говори. Последний раз спрашиваю.

Парень, обмочившись от страха, выпалил имя районного «смотрящего». Беннет нашел того «смотрящего» в его же квартире, вломившись через балкон. Тот был крупнее и злее.

– Ты кто такой?! Я тебя узнаю, а ты мне всю семью вырежешь!

– Меня не узнает никто. А твоя семья в безопасности, пока ты говоришь. Кто над тобой? Кто новый хозяин?

«Смотрящий» смеялся сквозь сломанную губу.

– Хозяин? Он тебя, придурок, сожрет с потрохами. Он не хозяин. Он… тень. Его боятся те, кого мы боимся.

– Имя.

– Не знаю имени. Слышал только… «Босс Рей». Больше ничего! Клянусь!

Босс Рей. Рей. Рейнольдс. Так, крупица, которая нечего не даëт.

Но самая показательная сцена произошла в полуразрушенном ангаре, где Беннет нашел одного из «беспредельщиков», старого вора в законе, ныне опустившегося до роли сторожа при подпольном цехе. Тот уже не боялся ни тюрьмы, ни смерти. Но когда Беннет, пригрозив расправой, спросил о новом порядке в городе, о том, кто собрал весь трафик в одни руки, в глазах старика появился не страх, а тот самый животный, первобытный ужас.

– Мальчик… в маске… – просипел он, глядя куда-то мимо Беннета, в темноту. – Ты играешь с огнем, который сожрет тебя и следов не оставит. Он тебя везде найдет. Даже здесь, в этой дыре. Его люди везде. В полиции, в суде… даже в церкви, может. Лучше отстань. Пока можешь. Имя его… имя его даже думать страшно.

Беннет настаивал. И тогда старик, понизив голос до шепота, словно боялся, что стены услышат, выдавил:

– Рейнольдс. Виктор Рейнольдс. И это все, что я скажу. Больше – убей, не скажу.

На следующий день этот старик исчез. Ангар стоял пустой. Будто его и не было.

А в отделе тем временем зрела официальная версия ночного кошмара. На одной из утренних планерок подполковник Григорьев, его лицо было озабоченным и серьезным, обратился к собравшимся следователям и операм.

– Коллеги, есть информация, которую нельзя игнорировать. В городе объявился новый элемент. Не бандит, не обычный преступник. Самозванец. Мститель в маске.

В зале повисло удивленное молчание. Беннет, стоя в конце стола, смотрел в свои записи, сохраняя бесстрастное выражение лица.

– По нашим данным, – продолжал Григорьев, – этот субъект действует с крайней жестокостью. Он похищает, избивает, применяет незаконные методы допроса к лицам, причастным, как он считает, к преступной деятельности. Фактически, занимается самосудом. – Он сделал паузу для значимости. -Но что самое опасное – он ставит под удар наши оперативные разработки, запугивает потенциальных свидетелей, сеет хаос. Его действия дестабилизируют обстановку в городе. И, что совершенно недопустимо, порочат честь мундира, так как некоторые из пострадавших заявляют, что нападавший… имел выучку и манеры сотрудника правоохранительных органов.

Взгляды некоторых коллег невольно скользнули по лицам соседей. Беннет почувствовал легкий холодок под лопатками, но не поднял глаз.

– В связи с этим, – голос Григорьева стал твердым и властным, – я получаю санкцию от вышестоящего руководства на приоритетную работу по этому направлению. Мы должны выявить и обезвредить этого «ночного мстителя» в кратчайшие сроки. Все силы, вся информация – на этот фронт. Я лично курирую операцию. И для начала… – он посмотрел прямо на Беннета, – …Беннет, я поручаю это дело тебе. Ты опытный, упертый. И, как мне кажется, после истории с «Молотом» у тебя есть мотивация проявить себя. Подготовь материалы, запроси у оперативников все данные, доложи о первых версиях. И даю добро на санкцию прокурора на задержание и арест по статье 203 «Самоуправство» с отягчающими. Этот психопат в маске должен быть в клетке. Быстро и тихо. Всем понятно?

В зале раздалось нестройное «Так точно». Беннет медленно поднял голову и встретился взглядом с Григорьевым. В глазах начальника он прочитал не просто приказ. Он прочитал вызов. И холодное, расчетливое знание. Это была ловушка, поставленная мастерски. Заставить его самого охотиться на самого себя. Или сдаться.

– Понял, товарищ подполковник, – ровным голосом ответил Беннет. – Займусь «ночным мстителем». Разработаю план.

Он вышел из кабинета с чувством, будто игра только что перешла на новый, смертельно опасный уровень. Теперь он был не только охотником в маске, но и официальной мишенью для самого себя. А где-то в тени, наблюдая за этой игрой, стоял человек по имени Виктор Рейнольдс, один только шепот о котором заставлял трепетать от ужаса даже отпетых негодяев.

пару дней назад телефон в офисе Фостера разорвал тишину резким, неприятным звонком. На том конце провода был тот самый хриплый голос.

– Фостер? Это Сергей Петрович. Слушай сюда. Есть пацан, Воронов Саша. Задержали у Витебского с наркотиками. Дело пахнет керосином, но… мать его в слезах. Они нищие. Адвоката по назначению ему – все равно что пулю в лоб. Ты хотел помогать? Вот твой шанс.

Фостер нахмурился, прижимая трубку к уху.

– Сергей Петрович, вы же сами говорили – никаких наркотиков. Ничего серьезного. А это…

– Я знаю, что говорил! – голос участкового сорвался на сиплый шепот. – Но тут… тут другое. Его, походу, внаглую подставили. Видел я этих оперативников, которые его вели – рожи, как у палачей. Мне секретарша намекнула… чтобы я тебе передал. Так что я ничего не знаю, понял? Делай, что хочешь. Но если ввяжешься – будь готов, что и тебя могут в грязь втоптать.

Щелчок в трубке. Фостер долго сидел, глядя на телефон. Это была либо ловушка, либо проверка. Или секретарша действительно хотела, чтобы он взялся за это дело. Он позвонил матери Саши. Ее голос, полный отчаяния и безнадежности, развеял последние сомнения. Он взялся за дело, зная, что гонорара не будет. Это было принципиально.

Встреча в СИЗО прошла в тесной, пропахшей дезинфекцией комнате. Саша Воронов, одетый в казенную робу, был похож на загнанного зверя. Его глаза метались, руки дрожали, он вздрагивал от каждого звука за дверью.

– Саша, меня зовут Леонид Фостер, я твой адвокат. Мне нужно услышать от тебя всю правду. Только правду.

– Правду? – парень горько усмехнулся, звук вышел сдавленным. – Кому она нужна, эта правда? Они меня убьют. Они уже сказали… если хоть слово на суде – конец. Мне в камере наговорили…

Фостер наклонился ближе, понизив голос.

– Саша, я здесь, чтобы тебя защитить. Но я не могу защищать воздух. Начни с начала. Что было в тот вечер?

– Я уже все говорил тому следователю… Беннету, кажется… – Саша украдкой посмотрел на дверь в углу комнаты, и снова опустил глаза. – Я ничего не продавал. Шел домой, через двор. Ко мне подошел мужик… в темной куртке, капюшон натянут. Сказал: «Держи, передашь человеку, который подойдет». Сунул пакет в карман. Я… я растерялся. Сказал, что деньги даст. А через минуту на меня уже бегут, кричат «Стоять, полиция!».

– Кто этот мужчина? Ты его раньше видел? Может, запомнил что-то?

– Нет… Нет, лица не видел. Капюшон, воротник поднят. Рост… средний. Голос… обычный. Ничего особенного. – Он замолчал. Саша врал Фостеру, не рассказал о том, что поведал Беннету, так как не знал стоит ли доверять адвокату.

– А почему ты не выбросил пакет, не отказался?

– Я… я испугался. Он так посмотрел… и убежал. А я замер. И потом… все случилось так быстро.

Фостер понял, что здесь и сейчас он не добьется большего. Саша был парализован страхом.

– Хорошо, Саша. Запомни: с этого момента ты не говоришь о деле НИКОМУ. Ни сокамерникам, ни надзирателям, ни другим следователям. Только со мной. И если тебе будут угрожать – любым способом дай мне знать. Мы будем бороться.

В глазах Саши не было веры, лишь покорность обреченного.

Расследование Фостера началось с места задержания. Двор у Витебского вокзала был унылым и грязным. Фостер, в своем единственном приличном костюме, чувствовал себя инородным телом. Он методично осмотрел каждый угол. И увидел ее – маленькую, пыльную камеру наблюдения на стене соседнего продуктового магазина. Не городскую, а частную.

Управляющая магазином сначала и слышать не хотела о записях.

– Какие записи? У нас камера для галочки, ничего не пишет.

– Я адвокат. По делу о подставном задержании. Если записи нет, мне придется ходатайствовать о проведении экспертизы на предмет умышленного уничтожения доказательств. Это будет долго, и магазин окажется в центре внимания полиции на месяцы.

Угроза бумажной волокиты подействовала. Ему дали посмотреть архив. Качество записи было отвратительным, изображение зернистым, снятое с большой высоты. Но на ней было видно, как Саша, действительно, одиноко стоял во дворе. К нему быстрым шагом подошел человек в темной, бесформенной куртке с капюшоном, наглухо застегнутой. Быстрый жест – и он что-то сунул парню в карман. Через какое-то время в кадр вбежали двое других людей и скрыли Сашу от обзора. Лицо человека в капюшоне разглядеть было абсолютно невозможно – ни черт, ни возраста. Он мог быть кем угодно, но доказать это не было ни малейшей возможности. Для суда эта запись была лишь подтверждением, что кто-то что-то передал Саше, но не более того.

Тогда Фостер пошел по квартирам. Это была изнурительная работа. Большинство дверей не открывали. Кто-то грубо посылал его. В одной из квартир на третьем этаже, окна которой как раз выходили во двор, его впустила пожилая женщина, Анна Семеновна. Ее квартирка пропахла лекарствами и одиночеством.

– Я видела, – сказала она тихо, попивая чай из граненой кружки. – Сидела у окна, бессонница. Видела, как того мальчишку… окружили. И видела я, как к нему перед этим подошел один тип. Быстро так, сунул что-то и убежал.

– Вы можете описать этого человека, Анна Семеновна?

Старушка покачала головой.

– Темно. И он… как будто знал, куда смотреть. Спиной ко всем окнам. Лица не видать. Но по походке… не хулиган какой-то. Собранный. Как военный или… милиционер. – Она испуганно оглянулась, будто сказала что-то страшное. – Я больше ничего не знаю. Писать ничего не буду. Мне жить здесь. Старушка скрыла тот факт, что так же видела как этот незнакомец, после передачи, снял кофту, штаны и маску. Под этим всем был офицер полиции Погодин. Она боялась, что за ней могут прийти, если она огласит эту информацию.

Фостер уговаривал ее почти час. Он объяснил, что показания могут спасти невиновного. В конце концов, дрожащей рукой, она написала простыми словами: «Я, такая-то, видела как неизвестный мужчина что-то передал парню, после чего того задержали. Подпись». Большего он добиться не смог. Никаких описаний «типа».

Работа с материалами дела, которые ему в итоге предоставили, вызывала оторопь. Протокол осмотра места происшествия был составлен скупо, будто его заполняли в спешке: не указаны точные координаты, не описаны потенциальные места укрытия или наблюдения. В протоколе личного досмотра не было ни одного свидетеля со стороны, кроме самих оперативников – Погодина и его напарника. Акт экспертизы вещественных доказательств был готов неаккуратно быстро, а сами «свертки» с наркотиком, как отметил Фостер в своем ходатайстве, были упакованы в идеально чистые, новые пакетики, без единой отпечатка пальца, кроме… нечеткого отпечатка самого Саши, сделанного, по версии защиты, когда пакет ему сунули в карман.

Каждый раз, запрашивая дополнительные экспертизы или действия, Фостер натыкался на стену. Следователь, формально ведущий дело, не Беннет, тот уже был отстранен под предлогом «загруженности по другим направлениям», отвечал формальными отписками: «не усматривается необходимости», «не имеет значения для дела». Было ясно: систему не интересует установление истины. Ее интересует быстрый и удобный приговор.

Фостер, однако, не сдавался. Он скрупулезно фиксировал каждое нарушение, каждую нестыковку. Он строил защиту не на доказательстве невиновности Саши, а на доказательстве процессуальной несостоятельности обвинения. Его стол был завален распечатками статей УПК, решениями Верховного суда по аналогичным делам. Он создавал фундамент для сноса дела в суде. Но понимал, что сносить будут не логику, а стену равнодушия и коррупции. И самой слабой, самой уязвимой точкой в этой стене был его собственный, перепуганный до полусмерти, клиент.

Суд по делу Саши Воронова начался в конце ноября в одном из районных судов Петербурга. Зал заседаний, выцветший и пропахший пылью и остывшим табаком, был почти пуст. На скамье подсудимых, за решеткой, сидел Саша, ссутулившись, стараясь не смотреть ни на кого. На прокурорских местах – молодой, слишком ухоженный и уверенный в себе помощник прокурора Иванов, с беглым, презрительным взглядом, скользящим по залу. Со стороны защиты – бледный Фостер Леонид Андреевич, сжимающий так крепко папку с документами, что костяшки пальцев побелели. На задней скамье, в тени у выхода, сидел Беннет, его лицо было непроницаемой маской наблюдения. В душе он всеми силами надеялся на то, что Фостер выйграет дело.

Судья – женщина лет шестидесяти с усталым, абсолютно бесстрастным лицом, похожим на восковую маску, – открыла заседание монотонным голосом. После оглашения формальностей, слово взял прокурор Иванов.

– Уважаемый суд, – начал он, расхаживая перед своим столом, – государственное обвинение считает вину подсудимого Воронова Александра полностью доказанной. Мы имеем классический и, увы, частый случай: мелкий, но от этого не менее общественно опасный сбыт наркотических средств. Обвинение основывается на неопровержимой совокупности доказательств. Во-первых, – он сделал театральную паузу, – задержание с поличным в момент совершения преступления, предусмотренного частью 1 статьи 228 Уголовного кодекса РФ. Во-вторых, собственноручные признательные показания подсудимого, данные в присутствии защитника по назначению в ходе первоначальных следственных действий. В-третьих, заключение химико-криминалистической экспертизы № 347/у, однозначно идентифицирующее изъятое вещество как тетрагидроканнабинол (марихуану). Никаких сомнений в причастности подсудимого не остается.

Фостер почувствовал, как в горле пересохло. Он поднялся, стараясь, чтобы его голос не дрогнул с первого слова.

– Уважаемый суд, защита полностью отрицает предъявленное обвинение и считает, что дело построено на грубейших нарушениях уголовно-процессуального закона, которые делают все собранные доказательства недопустимыми. В связи с этим, прежде чем перейти к существу обвинения, защита заявляет ходатайство.

Судья медленно перевела на него взгляд.

– Излагайте.

– Защита ходатайствует о приобщении к материалам уголовного дела и исследовании в судебном заседании записи с камеры наружного наблюдения, расположенной по адресу происшествия. Данная запись была получена защитой в порядке статьи 86 УПК РФ и имеет непосредственное отношение к установлению обстоятельств задержания.

Прокурор Иванов тут же вскочил.

– Протестую, уважаемый суд! Защита пытается ввести в дело сомнительные материалы, добытые с нарушением процедуры. Качество предоставленной записи, как указано в приложенной справке, крайне низкое. Идентификация лиц невозможна. Данная запись не имеет доказательственного значения и не соответствует критериям относимости и допустимости, установленным статьей 88 УПК РФ.

Фостер не отступил:

– Уважаемый суд, запись подтверждает ключевой тезис защиты: к подзащитному подошел неизвестный и что-то передал. Это прямо опровергает версию обвинения о «сделке», которую якобы наблюдали оперативники. Вопрос качества касается не относимости, а оценки доказательств, что является прерогативой суда. Мы также готовы предоставить для консультации специалиста в области видео-технической экспертизы.

Судья, помолчав, постучала карандашом по столу.

– Ходатайство удовлетворяется. Запись приобщается к материалам дела, флеш-накопитель опечатывается в конверт №1 вещественных доказательств. Возражения прокурора отклоняются. Суд примет качество записи во внимание при оценке.

Это была первая, крошечная победа. Фостер продолжил, чувствуя, как адреналин начинает придавать сил.

– Защита также обращает внимание суда на письменные показания гражданки А.С. Мироновой, проживающей в доме напротив. Она также подтверждает факт передачи неизвестным лицом какого-то предмета подсудимому непосредственно перед задержанием. Данные показания были приобщены к делу на стадии предварительного следствия, но, как видно из протокола, детально не проверялись.

Прокурор махнул рукой:

– Показания лица, не являющегося очевидцем самой «сделки», а лишь наблюдающей часть эпизода из окна, в темноте, не могут опровергнуть совокупность прямых улик.

Ключевым моментом стал вызов и перекрестный допрос свидетеля обвинения – старшего оперуполномоченного отдела полиции Погодина. Тот вошел в зал разваленной, уверенной походкой, сел, откинувшись на спинку стула. Его взгляд, скользнувший по Фостеру, был откровенно наглым и насмешливым.

Прокурор задал наводящие вопросы, и Погодин, как по учебнику, изложил версию: информация о готовящемся сбыте, наружное наблюдение, лицезрение передачи пакета и денег, задержание.

Фостер встал для перекрестного допроса. Сердце колотилось, но голос звучал четко.

– Свидетель Погодин, вы утверждаете, что вели наружное наблюдение за подсудимым. Ваши действия в рамках ОРМ (оперативно-розыскных мероприятий) были санкционированы?

– Да. Было устное указание руководителя.

– То есть, вы не оформляли рапорт о проведении ОРМ, не составляли схему расположения, не фиксировали в оперативных документах ход наблюдения?

– Устное указание было достаточно. Ситуация была оперативной.

– По вашему мнению, достаточно. Однако, в соответствии с ФЗ «Об оперативно-розыскной деятельности» и ведомственными инструкциями, результаты ОРМ, служащие основанием для задержания, должны быть задокументированы. Где эти документы?

– Их нет. Мы действовали по ситуации, – голос Погодина стал жестче.

– «По ситуации». Перейдем к протоколу осмотра места происшествия, который вы составляли. Обращаю ваше внимание на план-схему. На ней не указаны окна жилых домов №3 и №5 по Загородному проспекту, из которых в ночь задержания открывался прямой визуальный контакт с местом. Почему?

Погодин слегка замешкался.

– Эти детали не имели значения для фиксации.

– Не имели значения? Или вы не хотели, чтобы кто-то из жителей этих окон, потенциальных свидетелей, был опрошен? Вы их опрашивали?