Питерские улочки

– Нет. Не видели в этом необходимости.

– А видели ли вы в необходимости привлечь понятых при личном обыске подсудимого, как того требует статья 184 УПК РФ? В протоколе в графе «Понятые» стоят прочерки.

– Была оперативная необходимость. Подсудимый мог уничтожить улики.

– То есть, вы в очередной раз пренебрегли процедурой, гарантирующей чистоту получения доказательств, – голос Фостера окреп. Он чувствовал, как судья перестала смотреть в бумаги и внимательно слушает. – Перейдем к вещественным доказательствам. Пакет №1 с предположительно наркотическим веществом. Согласно акту осмотра, он был изъят вами и передан в отдел. Кто его опечатал?

– Я. На месте.

– Сразу? В протоколе указано, что с момента изъятия до опечатывания и регистрации в качестве вещественного доказательства прошло три часа. Где находился пакет все это время? Кто имел к нему доступ? Где соблюдение непрерывной цепочки улик?

Прокурор Иванов вскочил, красный от гнева:

– Протестую, уважаемый суд! Защита использует перекрестный допрос не для выяснения обстоятельств, а для спекуляций и наведения тени на офицера! Он пытается очернить работу сотрудников полиции, которые рисковали, задерживая преступника!

Судья подняла руку.

– Протест отчасти обоснован. Господин Фостер, задавайте конкретные вопросы, а не делайте выводы.

– Спасибо, ваша честь. Конкретный вопрос: можете ли вы, свидетель Погодин, гарантировать, что в течение этих трех часов в пакет не могли быть подброшены наркотические вещества или, наоборот, изъяты оттуда?

– Объект был под постоянным контролем, – сквозь зубы процедил Погодин, но его уверенность дала трещину.

Фостер не отпускал. Он обрушился на протокол допроса Саши, составленный в ночь задержания, указав на стандартные, «шаблонные» фразы, которые не мог употреблять перепуганный парень. Он цитировал пункт 1 Постановления Пленума ВС РФ № 19, указывая на необходимость особой тщательности проверки доказательств по делам о наркотиках. Он указывал на отсутствие в деле результатов дактилоскопической экспертизы купюр и пакетов, которая могла бы подтвердить или опровергнуть контакт Саши с деньгами.

С каждым его аргументом, подкрепленным ссылкой на кодекс или решение Верховного суда, прокурор Иванов хмурился все больше. Погодин сидел, стиснув челюсти, его наглый взгляд сменился злым, пристальным. Беннет на задней скамье едва сдерживал улыбку.

Когда Фостер закончил, в зале повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом пера судьи. Она удалилась в совещательную комнату на несколько долгих часов. Фостер не мог сидеть, он ходил по пустому коридору, кусая губу. Он сделал все, что мог. Но суд – это лотерея, где закон часто проигрывает административному ресурсу.

Когда судья вернулась и начала монотонно зачитывать резолютивную часть, Фостер почти не дышал.

«…руководствуясь статьями 302, 307 УПК РФ, суд находит в действиях подсудимого Воронова состава преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 228 УК РФ, не усматривает на основании п. 2 ч. 1 ст. 24 УПК РФ уголовное дело прекращаетьс… подсудимого приговаривают к двум годам исправительных работ, и полностью оправдывают…»

Саша ахнул и разрыдался, уткнувшись лицом в решетку. Его мать, сидевшая в зале, утонула в беззвучных рыданиях. Фостер ощутил головокружительную волну облегчения и триумфа. Он выиграл. Закон сработал.

Он не видел, как Беннет, не дожидаясь конца формальностей, вышел из зала, его лицо было напряженным. И уж точно не мог знать, что в тот самый момент в кабинете Григорьева звонил телефон, и голос Виктора Рейнольдса произносил ледяным тоном: «Этот адвокат… и этот следователь. Они оба стали проблемой. Позаботься о парне в камере. А с ними… мы разберемся отдельно».

День суда. Поздний вечер. Кабинет подполковника Григорьева.

Он не смотрел на Погодина, стоящего навытяжку, а вертел в руках дорогую шариковую ручку.

– Решение суда известно. Оправдан. Формальности. Выходит завтра утром.

Погодин молчал, ожидая продолжения.

– Он выйдет, – Григорьев наконец поднял глаза. В них не было ни злобы, ни волнения. Только холодный расчет. – И начнет болтать. Адвокат этот, Фостер, его уже на крючок поймал. Дал надежду. Такие, получив надежду, начинают вспоминать детали. Могут вспомнить и то, чего вспоминать не следует. Например про Виктора

– Так он же молчал как партизан, – пробурчал Погодин.

– Молчал, когда был в клетке. А на свободе, с адвокатом-идеалистом за спиной? Это не риск, Погодин. Это прямая угроза оперативной обстановке и… нашему общему благополучию. Ты же понимаешь, о каком «благополучии» речь. О Викторе.

Погодин побледнел. Одно упоминание Рейнольдса действовало безотказно.

– Что прикажете, товарищ подполковник?

– Камера временного содержания. Он там до утра. Ты дежуришь. Стандартная процедура. Сделай так, чтобы процедура стала… окончательной. Без свидетелей. Без шума. Самоубийство. Оправданный, не вынес позора. Все поймут. Все захотят понять.

Григорьев откинулся в кресле.

– Это приказ?

– Это – необходимость. И твой шанс закрыть все хвосты. Аккуратно.

Этой же ночью. Камера временного содержания. Саша, несмотря на оправдательный приговор, был в камере один. Эйфория сменилась нервной дрожью. Он ждал утра, чтобы выйти на свободу и… боялся этой свободы. Шаги в коридоре заставили его вздрогнуть. В глазке на мгновение мелькнула тень. Дверь открылась без стука.

Вошел Погодин. Один. В руках у него была не папка с документами на освобождение, а сверток в полиэтилене.

Саша понял, что дело не чисто. Он прекрасно помнил как Погодин дал ему тот самый свёрток, прекрасно помнил, что Погодин заодно с Виктором. Но страх сковал его, Саша надеялся, что Погодин не знает.

– Встать. Осмотр камеры, – его голос был глухим, лишенным интонаций.

Саша беспомощно поднялся. Он хотел что-то сказать, спросить про документы, но взгляд Погодина остановил его. Это был взгляд на вещь.

– Руки за спину.

Саша повиновался. В следующее мгновение он почувствовал острую боль в шее – удар резиновой дубинкой по гортани. Он захрипел, не в силах крикнуть, и рухнул на колени. Погодин действовал с пугающей, выверенной жестокостью. Он надел латексные перчатки, достал из свертка полосу ткани, оторванную от казенной простыни. Одним движением, используя вес и силу, он накинул петлю на шею еще живого, задыхающегося Саши, и, упираясь коленом ему в спину, начал душить. Это не было повешение. Это было удушение с последующей инсценировкой. Саша бился в судорогах, его ноги стучали по бетонному полу, руки пытались схватить петлю – отчего на запястьях и предплечьях остались характерные синяки-ссадины. Погодин ждал, пока тело обмякнет.

Затем началась работа. Он протер пол, убрал следы борьбы. Поднял безжизненное тело, закинул петлю за перекладину решетки, на которую крепилась старая перегородка. Придал телу видимость повесившегося. Аккуратно положил под ноги табуретку, которую потом можно было «случайно» задеть. Осмотрелся. Все чисто. Только в воздухе висела тяжелая тишина и запах свежей смерти. Погодин вышел, заперев дверь. В журнале дежурного он сделал запись: «03:00 – проведен плановый обход. Задержанный Воронов А.С. обнаружен повесившимся на простыне в камере №3. Медикам и начальству сообщено».

В пять утра Беннет стоял на пороге, вдыхая тошнотворный микс хлорки, старого страха и нового, резкого запаха смерти. Свет от люминесцентной лампы выхватывал жуткие детали: неестественно вывернутое тело, снятое с перекладины и уложенное на носилки; синеватое лицо Саши; и главное – те самые синяки на его руках. Следы захвата, борьбы, а не отчаянного хватания за петлю.

Рядом, развалясь, стоял Погодин. Он «давал показания» прибывшему следователю из отдела собственной безопасности МВД, но его взгляд, встретившись с взглядом Беннета, был пустым и холодным. В нем читалось не потрясение, не даже профессиональная отстраненность, а спокойная, почти насмешливая уверенность. «Что ты сделаешь?» – словно говорили эти глаза.

Начальник оперативной службы, тоже вызванный на место, тяжело вздыхал:

– Ну что, яснее ясного. Парень не вынес позора. Оправдали, а совесть заела. Бывает. Трагедия, конечно, но… что поделаешь.

Следователь ОСБ кивал, листая журнал:

– Никаких нарушений режима со стороны дежурного не усматривается. Обход по графику, все зафиксировано. Чистое самоубийство.

– Конечно, самоубийство, – проговорил Григорьев, появившись в дверях камеры. Он был в идеально отглаженной форме, будто только что пришел на службу, а не был разбужен среди ночи. Его взгляд скользнул по Беннету. – Печальный инцидент. Но, к сожалению, в нашей работе такое случается. Оформите все как положено, Беннет. Акты, протокол осмотра. Закройте дело.

Все говорили об очевидном. Все были готовы принять эту чудовищную, удобную ложь за истину. Беннет смотрел на бесстрастное лицо Григорьева, на самодовольную маску Погодина, на покорные спины коллег. Он слышал в ушах хриплый шепот Саши во дворе: «Они меня подставили!» И видел его слезы в зале суда, когда тот услышал слово «оправдан».

В этот момент в нем что-то переломилось окончательно и бесповоротно. Огромный внутренний замок, удерживающий его в рамках системы, закона, устава, сломался с тихим, ледяным звоном. Гнев, отчаяние и чувство полной беспомощности сплавились в одно – в стальную, неумолимую решимость.

Он понял, что его ночные вылазки в маске, его нелегальное расследование – это не отклонение от пути. Это и был единственно верный путь. Закон, который он присягал защищать, стал здесь орудием убийц. Система, в которой он служил, была частью преступления. Бороться с этим, оставаясь в рамках правил, было невозможно. Это было все равно что пытаться тушить пожар бензином.

Он молча кивнул Григорьеву, взял блокнот для составления протокола. Его лицо стало таким же бесстрастным, как у судьи на процессе. Но внутри уже бушевала иная буря. Буря мщения. Если закон бессилен защитить невинных, значит, ему нужна иная сила. Если система покрывает убийц, значит, эту систему надо сломать. И он знал, с чего начнет. У него теперь было имя – Виктор Рейнольдс. И было понимание, что следующей ночью «ночной мститель» выйдет на охоту не для того, чтобы запугать мелких дилеров. Он выйдет, чтобы найти правду. Или снести тех, кто эту правду похоронил в камере вместе с телом Саши Воронова. Он переступил черту. И назад дороги не было.

Глава 2

Петербургское утро ворвалось в комнату не светом, а скорее, грязновато-серым свечением, которое с трудом продиралось сквозь слой пыли и зимних подтеков на стекле. Луч, упрямый и назойливый, лег прямо на веки Фостера, заставив его застонать и повернуться к стене. Но сна уже не было. Последние дни он работал на пределе сил, спасая Сашу.

Он лежал, не открывая глаз, слушая, как за стеной соседи начинают свой день: скрипнула водопроводная колонка, захлопнулась дверь, завелась с перегаром старая «Лада». Каждое утро одно и то же. Он медленно поднялся с дивана, который служил ему кроватью. Спина ныла от неудобной ночи. Утренние процедуры начались с автомата, без участия сознания.

Маленькая кухня, заставленная посудой со вчерашнего ужина. Он включил старенький электрочайник. Пока вода закипала, он стоял, уставясь в бежевые обои с пятнами от влаги, пальцами растирая виски, пытаясь разогнать тяжелые мысли о Саше, о его матери, о пустом зале суда, который теперь казался ему трибуной правосудия.

В ванной комнате, где ржавел стык между ванной и стеной, он щедро плеснул ледяной воды в лицо. Вода стекала по щетине, которую он уже несколько дней не брил. В зеркале на него смотрел человек, который смог спасти жизнь человеку. Почистил зубы жесткими, почти агрессивными движениями, будто хотел счистить с себя привкус этой недели.

Одежда была выбрана бессознательно: чуть помятая, но чистая белая рубашка, темные брюки, простой пиджак. Все это висело на спинке стула, готовое к выходу, еще со вчерашнего дня. Он натянул все это, не глядя, не поправляя складки. Единственным осознанным жестом было потянуться к верхней полке шкафа и достать коробку. В ней лежали галстук и запонки – подарок на окончание университета. Он взял галстук и запонки, одевая их также бессознательно из-за тяжести недели.

Чай он допил уже на ходу, обжигая губы, не чувствуя вкуса. Ключ, кошелек, телефон. Механическая проверка карманов. Выход из квартиры сопровождался глухим щелчко замка.

В офисе на Моховой царил не просто беспорядок. Это был хаос, материальное воплощение его внутреннего состояния. Центром вселенной был стол. На нем горой лежали папки: одни – с делами, которые он откладывал, другие – пустые, в ожидании дел, которые так и не приходили. Между ними, как острова в океане бумаг, стояли пустые картонные стаканчики из соседней кофейни с засохшими на дне коричневыми разводами. Обертка от шоколадки, несколько ручек без колпачков, стопка свежих, неразобранных счетов и официальных уведомлений из МФЦ и налоговой.

Фостер сел, и тишина офиса, нарушаемая лишь гудением системного блока, навалилась на него всей своей тяжестью. Он должен был что-то делать. Хоть что-то. Начать с малого. Разобрать этот стол. Упорядочить хаос. Может, тогда и в голове прояснится.

Он вздохнул, глубоко, будто готовясь к погружению, и начал. Механически, почти с отвращением, он стал сортировать бумаги. Квитанции за аренду – в одну стопку. Рекламные листовки из юридических изданий «Повысьте свой статус!», «Семинар по налоговому праву!» – прямиком в мусорную корзину. Официальные уведомления – во вторую стопку, на «потом». Его пальцы, привыкшие листать кодексы, сейчас казались неуклюжими и медленными.

И вдруг, под стопкой счетов за конец сентября, его пальцы наткнулись на что-то иное. Конверт. Простой, белый, дешевый конверт формата А5. Без марки. Без штампа. Без обратного адреса. Только его имя, фамилия и адрес: “Моховая, адвокат Фостер” Ничего лишнего. Анонимность была абсолютной и от этого леденящей.

Сердце Фостера, до этого бившееся ровно и устало, сделало один тяжелый, гулкий удар где-то в области горла. Внутренний трепет, холодная волна предчувствия, пробежала по спине. Кто? Зачем? Почему здесь, среди его беспорядка? Он помнил, что как-то получил его по почте, но из-за суматохи бросил его на стол и забыл.

Он медленно, почти боясь, вскрыл конверт канцелярским ножом. Внутри лежали три листа бумаги, сложенные втрое. Бумага была обычной, офисной, чуть мятая по краям, как будто ее долго носили в кармане. И почерк… Это был не машинный текст. Это были живые, торопливые, неровные строчки, выведенные шариковой ручкой, которая иногда рвала бумагу от нажима. Почерк молодого, испуганного человека. Узнаваемый почерк. Сашин почерк.

Фостер замер, и время вокруг него словно замедлилось. Шум улицы за окном приглушился. Он начал читать, и с каждой строчкой воздух в комнате становился гуще и холоднее.

«Я, Воронов Александр, даю эти показания добровольно. Боюсь, что со мной что-то случится, поэтому пишу это…»

Текст был сырым, эмоциональным, полным страха, но от этого только более убедительным. Это не были отшлифованные юридические формулировки. Это была исповедь. Саша описывал не абстрактного «человека в капюшоне», а давал детали, которые Фостер тщетно пытался вытянуть из него в СИЗО: «…рост примерно как у следователя Беннета, но шире в плечах. Коренастый. Когда он поворачивался, я видел на шее, над воротником, темную родинку, размером с горошину. Голос у него хриплый, грубый, как будто горло простужено. Он сказал мне: "Стоять смирно, щенок, и ждать".»

И далее, самое страшное, то, что Саша так и не сказал вслух: «В автозаке, когда нас везли, он сел рядом со мной. Больше никого рядом не было. Он наклонился так близко, что я чувствовал запах табака и чего-то кислого… и прошипел прямо в ухо: "Заткнись навсегда. Если жизнь дорога. Забудь, что видел. Хозяин Рей не прощает болтунов. Он видит всех". Я даже дышать боялся.»

И в конце, словно выдох, записанная главная тайна, причина всей этой жестокой машины подставы: «А хозяина я видел раньше, у старых складов за вокзалом. Он выходил из черной машины. Очень высокий. В длинном, как в кино, светлом пальто. На руке, когда он поправлял перчатку, блеснул перстень. С большим красным камнем, как кровь. Он разговаривал с криминальным главой района. Они о чем-то договаривались. Я случайно увидел. Думал, они меня не заметили. Видимо, заметили…»

Фостер дочитал последнюю строчку. Листки выскользнули из его ослабевших пальцев и мягко упали на стол, поверх разобранных счетов. В ушах стоял звон. Комната поплыла.

– Боже правый… – вырвался у него хриплый, сдавленный шепот. Не молитва, а стон полного осознания.

Он держал в руках не просто оправдание. Он держал разоблачение. Именное, детальное, смертельно опасное разоблачение коррумпированного оперативника Погодина, старого крышу района и намек на того, кто стоит за ним – на «хозяина Рея». Это было оружие. Но в руках Фостера, в его уязвимом положении, это было также и смертным приговором для самого Саши, если бы эти сведения стали известны тем, о ком в них шла речь.

Его взгляд упал на пустой конверт. Анонимный отправитель. Тот, кто рискнул, чтобы правда вышла наружу. В его пересохшем горле мелькнула догадка, почти невероятная: Следователь Беннет. Тот самый усталый, циничный следователь, который в суде смотрел на него беззлобно. Тот, кто, возможно, тоже видел эту ложь, но был связан по рукам. Тот, кто мог иметь доступ к вещам Саши… или мог получить эти показания иным, нелегальным путем.

Но сейчас это не имело значения. Значение имело только одно: у него на руках была правда, за которую могли убили парня. И он, Леонид Фостер, должен был теперь решить, что с этой правдой делать. Страх и чувство чудовищной ответственности сдавили его грудь так, что стало трудно дышать.

Фостер вылетел из своего офиса, не замечая, как хлопнул дверью. На улице он почти бежал, сжимая в кармане пальто свернутые в трубку листы. Бумага казалась раскаленной, жегшей ему бедро через ткань. Мысли метались, как перепуганные птицы: «Нужно его увидеть. Сейчас же. Объяснить, что эти показания у меня. Что он в еще большей опасности. Увезти его отсюда, спрятать, хоть к матери, хоть черт знает куда…»

Он влетел в знакомое здание отдела полиции на Литейном, с размаху толкнув тяжелую дверь. В сердце стучало: «Поздно, уже поздно», но он гнал эту мысль прочь.

За стойкой вахты, как и всегда в это время, сидела тетя Катя. Она методично пережевывала бутерброд с колбасой, глядя на маленький транзисторный радиоприемник, из которого тихо лилась какая-то попса. Увидев вбежавшего Фостера, она замедлила жевание, ее круглое, доброе лицо омрачилось. Она тяжело, со свистом, выдохнула и опустила глаза, отодвигая тарелку.

– Леонид Андреевич… – начала она голосом, в котором не было обычной простодушной бодрости. – Вы за своим-то? За оправданным?

– Да, Катерина Ивановна, – Фостер попытался взять себя в руки, но его голос все равно сорвался на высокой, нервной ноте. – Мне срочно, критически нужно увидеть Воронова. Прямо сейчас. Это вопрос… это вопрос жизни.

Тетя Катя медленно покачала головой. В ее влажных, немного выцветших глазах внезапно блеснула непрошенная слеза. Она смахнула ее тыльной стороной ладони, грубо, по-мужски.

– Не увидите вы его больше, родной. В расход его списали. Окончательно. Ночью-то… накричались они тут, сирены, скорая. Пацан твой… в камере… повесился. На простыне. Говорят, самоубийство оформили. Что, мол, не вынес, что оправдали, совесть замучила. Чушь собачья, я-то знаю…

Мир для Фостера не просто поплыл – он рухнул, провалился куда-то в беззвучную, ледяную пустоту. Он инстинктивно схватился за холодный пластик стойки, чтобы не упасть. Голос его стал чужим, глухим:

– Самоубийство? Это… это невозможно, Катерина Ивановна! Он ждал утра! Ждал свободы! Он… он боялся, но хотел жить!

– Я что знаю, то пою, – прошептала старушка, наклоняясь к нему через стойку, ее дыхание пахло чаем и хлебом. – Дежурным по камерам был Погодин, тот самый, что его и паковал. Он всё и замел. Протокол осмотра, акт – всё как по писаному. Чистое самоубийство, рапорт написал. Начальство уже кивнуло, закрывать велели. Тишь да гладь.

Она оглянулась на пустой коридор, затем снова пристально посмотрела на Фостера.

– Тебя, кстати, вчера вечером какой-то мужчина спрашивал. Не по форме, понимаешь? Не по делу, а так… Приметил. В гражданке, но по стойке – не свой, мусор. Строгий такой, холодный. Глаза пустые. Оглядел тут все, будто прочесывал местность, спросил, не заходил ли адвокат Фостер. Я сказала, нет. Он постоял, засек выходы, и ушел. Будто на хвост тебя сесть хотел. Звали его толи Волков, то ли Вилков, то ли ещё как.

Каждое ее словечко из полицейского жаргона – «в расход», «паковал», «замел», «прочесывал», «засек», «на хвост» – било по Фостеру, как молотком, вгоняя ужасную реальность глубже в сознание. Это был не официальный язык, а язык кухонь и коридоров, язык правды, лишенной всяких прикрас.

– Погодин… и этот человек… – Фостер с трудом выговорил.

– Два сапога пара, – кивнула тетя Катя многозначительно. – Ты, Лёнька, смотри у меня. Ты им поперек дороги встал. Они этого не любят. Теперь ты у них на карандаше. Бегай тише, воды не мути, а то и тебя под чистую вынесут, как твоего пацана. И бумажки эти… – она мельком кивнула на его карман, откуда торчал край конверта, – прячь надежнее. Это не бумажки, это патроны. И в тебя из них стрелять могут.

Фостер больше не мог там находиться. Запах казенной столовой, медикаментов и страха стал невыносим. Он оттолкнулся от стойки, кивнул тете Кате, которая смотрела на него с беспомощной жалостью, и, почти не видя дороги, выскочил на улицу.

Холодный октябрьский ветер, несущий с Невы ледяную сырость, ударил ему в лицо, но не смог пронять до живого, не развеял то жуткое, ватное онемение, что сковало его изнутри. Он стоял, прислонившись к шершавой стене здания, и давился рыданиями, которые не могли вырваться наружу.

Мысли были ясны и невыносимы: «Я подписал ему смертный приговор. Своим рвением, своей верой в закон. Они увидели во мне угрозу, а в нем – слабое звено. И устранили. А я… я даже не успел ему показать, что у меня есть его слова. Что его правда не умерла.»

А теперь у него на руках были не просто показания. У него были доказательства убийства. Улики, указывающие прямо на Погодина и на того, кто стоит за ним. Но эти улики были отравлены. Они были пропитаны кровью Саши. И чувство вины, смешанное с яростью и леденящим страхом, сдавило его горло так, что он едва мог дышать. Он сжал в кармане кулак так, что бумага хрустнула. «Патроны» – как сказала тетя Катя. Теперь ему предстояло решить: спрятать эти патроны, чтобы спастись самому, или зарядить ими оружие, чтобы выстрелить в тех, кто все это устроил. И второй путь вел прямиком в темноту, откуда только что ушел «строгий мужчина» и где на него уже, возможно, готовили новый самовыпел.

Той же ночью Беннет, затянутый в темный трикотаж и в черной полумаске, давил на газ своего чëрного «ВАЗа». Гнев после смерти Саши жёг его изнутри. Он искал любую зацепку, любой след, ведущий к Погодину или его покровителям. На одной из темных, безлюдных улиц Петроградской стороны. Внезапно его взгляд, выхватывающий из темноты каждое движение, зацепился за сцену у подворотни на одной из безлюдных улочек. Двое, по виду местные гопники, прижали к стене девушку. Один вырывал сумку, другой держал ее за плечи. А третий, постарше, с каменным лицом, стоял в стороне, выполняя роль наблюдателя и, вероятно, подстраховки. Девушка молча, отчаянно сопротивлялась – не кричала, а билась, что было еще хуже.

Инстинкт следователя зашептал холодно и рационально: «Не твое дело. Обычный грабеж. Отвлечешься, потеряешь наводку. Позвони в 02 и проезжай мимо. Цель важнее». Но он уже видел в ее замерших от ужаса широких глазах отражение глаз Саши Воронова – того же бессильного ужаса перед несправедливой жестокостью. Рациональность сгорела в одно мгновение, сожженная накопившейся яростью.

Он резко свернул в тень арки, заглушил двигатель. Действовал на автопилоте, но этот автопилот был отточен годами службы. Проверил, не заедает ли кобура с самодельной «Осой» под мышкой. Натянул капюшон. Вышел бесшумно.

Подойдя сзади к группе, он не кричал. Его голос прозвучал низко, сдавленно, но с той неоспоримой интонацией приказа, которую узнает любой, кто когда-либо его боялся:

– Отойти от нее. Руки на стену. Быстро.

Парни вздрогнули, обернулись. Увидели неясную фигуру в темном и ствол в руке. Грабитель с сумкой замер в нерешительности. Но наблюдатель, тот самый третий, не замешкался. Пока внимание всех было приковано к Беннету и пистолету, он резко рванул сбоку, не в лоб, а по дуге. Его движение было не пьяным и не уличным – быстрым и точным. Удар ребром ладони по лучезапястному суставу Беннета был мастерским. Пистолет с противным металлическим лязгом отлетел в сторону и закатился под помойный бак.