Питерские улочки

– Время – кровь. Твоя кровь. Говори.

(Флешбек девушки, вставленный в её сознание на долю секунды: детская комната, она лет десяти, сидит на подоконнике. За дверью слышен взволнованный голос отца: «Это уже не отмывка, Виктор! Это торговля людьми! Я не могу! Я все солью!» Голос матери, умоляющий: «Саша, молчи, ради Бога…» Потом стук в дверь. Грубые голоса. Её забирают в спальню, приказывают не выходить. Сквозь щель она видит, как двух мужчин в черном уводят отца, у него на голове мешок. Мать рыдает на полу.)

Вернувшись в настоящее, её взгляд становится еще пустотнее. Дилер, увидев в её глазах окончательный приговор, выпаливает адрес – заброшенный цех на окраине.

– Спасибо за сотрудничество, – говорит она и, не меняя выражения лица, делает контрольный выстрел в голову. Садится в машину и уезжает, даже не оглянувшись на тело.

Сознание вернулось к Беннету с резкой, пульсирующей болью в левом боку. Он лежал на полу в прихожей, в луже собственного пота и крови. Свет из окна резал глаза. Он попытался встать, и тело ответило пронзительной судорогой. Рана. Он осторожно приподнял куртку и футболку. Импровизированные швы, наложенные в полубреду, выглядели чудовищно: грубые узлы, стянутая кожа, запекшаяся по краям кровь. Но кровотечение, похоже, остановилось. Это была не глубокая колотая рана, а длинный, глубокий резаный разрез, задевший мышцу, но, по счастью, не повредивший внутренние органы.

Он дополз до ванной, с трудом поднялся. В зеркале на него смотрело бледное, покрытое щетиной лицо с лихорадочным блеском в глазах. Оказание помощи было жестокой необходимостью. Он достал свою походную аптечку, купленную когда-то в военном магазине. Внутри, среди бинтов и антисептиков, лежала стерильная игла с хирургической нитью и маленький флакон лидокаина в ампулах. С дрожащих от слабости рук он набрал анестетик в шприц и, скрипя зубами, обколол края раны. Онемение наступило неполное, но достаточное, чтобы терпеть. Затем, при свете лампы, с помощью пинцета и иглодержателя, он промыл рану хлоргексидином и наложил еще несколько аккуратных, профессиональных швов, поверх старых. Руки дрожали, пот заливал лицо. Закончив, он обработал швы йодом, наложил стерильную марлевую салфетку и затянул все эластичным бинтом вокруг торса, создавая компрессию. Выпил две таблетки кеторолака от боли и антибиотик на всякий случай, чтобы избежать заражения.

Затем был долгий, почти обморочный душ. Он стоял под почти кипятком, смывая с себя грязь, кровь, запах страха и переулка. Вода окрашивалась в розовый цвет. После душа он снова перевязал рану, уже чистыми бинтами, надел свежее белье и темную, свободную рубашку, которая не давила на повязку. Хромота была заметной, но он старался двигаться ровно, превозмогая боль с каждым шагом.

В отделе полиции №78 царило утреннее оживление. Беннет, миновав вахту с многозначительным взглядом тети Кати, направился к своему кабинету. Но долго там посидеть не удалось. Молодой оперативник, пробегая мимо, бросил:

– Николай Сергеич, слышали? Вчерашнего «Народного Мстителя» чуть не взяли на Петроградке! Девчонку одну, правда, зацепили. Сообщницу. Говорят, адвоката себе уже наняла – тот самый, Фостер, что Воронова отмазал.

Беннет замер. Фостер. Значит, девушка – та самая Анна – не осталась без защиты. Странное, теплое чувство облегчения, смешанное с тревогой, промелькнуло в груди. «Хорошо. Очень хорошо. Упрямый идеалист. Он не даст ее просто так сломать. Но черт… теперь он еще больше на виду у Рейнольдса.»

Мысль прервал резкий звонок внутреннего телефона. Голос секретарши был ледяным:

– Николай Сергеевич, вас немедленно к подполковнику Григорьеву.

Кабинет подполковника Григорьева был, как всегда, безупречен и холоден. Сам Григорьев не предложил сесть. Он сидел за столом, разглядывая Беннета.

– Ну что, герой нашего времени, проспался? – начал он без предисловий. – Вчера, когда по всем отделам гоняли тревогу по твоему личному «хобби», этого «народного мстителя», тебя, как я понимаю, на месте не было. Где пропадал, Беннет?

Беннет стоял по стойке «смирно», стараясь переносить вес на здоровую ногу.

– Неважно себя чувствовал, товарищ подполковник. Пищевое отравление. С вечера.

– Пищевое отравление, – Григорьев повторил с плохо скрываемым сарказмом. – Удобно. Очень. Прямо клиническая картина: весь город в уширенном плане поиска, а у тебя – несварение. А пока ты… «отравлялся», твоя новая напарница, Юлия Кэмпбелл, проявляла похвальную инициативу. Прибыла на место одним из первых, участвовала в преследовании. Для начала карьеры – неплохо.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

– С сегодняшнего дня она твоя тень. Ты будешь ее курировать, обучать, вводить в курс наших дел. И, что самое главное, – следить, чтобы ее инициатива не переросла в глупость, которая поставит под удар оперативную работу или, того хуже, репутацию отдела. Она подает надежды. Не дай ей эти надежды похоронить в погоне за сенсациями. Ты понял меня, Беннет?

В голосе Григорьева звучал не просто приказ. Это была ловушка. Приставить к нему надзирателя в лице амбициозного новичка. Ограничить его свободу, его ночные вылазки. Заставить его играть по правилам.

– Так точно, товарищ подполковник, – ровным, безэмоциональным голосом ответил Беннет. – Понял.

– Отлично. Она уже ждет. Можешь идти.

В коридоре, прямо у кабинета Григорьева, его уже поджидала она. Молодая женщина, лет двадцати пяти. Ростом чуть ниже его, стройная, с собранными в тугой профессиональный узел светлыми волосами. Ее лицо было интрегующим, с острым, цепким взглядом серо-голубых глаз, которые сразу все замечали. Она была в новенькой, идеально отглаженной форме, и вся ее осанка кричала о решимости, дисциплине и неутоленной жажде действий.

Увидев Беннета, она выпрямилась еще больше и сделала четкий, почти армейский шаг навстречу.

– Следователь Юлия Кэмпбелл, к вашим услугам, Николай Сергеевич! – ее голос был звонким, уверенным, без тени заискивания. – Мне выпала честь проходить стажировку под вашим руководством. К сожалению мой прошлый наставник вышел на пенсию. Я ознакомилась с вашими делами, особенно с материалом по обвиняемому Степанову. Блестяще проведенная операция, жаль, что… в суде не сложилось. Я готова перенимать ваш опыт и работать на результат.

Она говорила быстро, четко, как заученный текст, но в ее глазах горел настоящий, не поддельный огонь. Огонь того, кто еще верит в систему, в смысл мундира, в то, что можно все исправить правильным протоколом и усердием. Беннет смотрел на нее и видел в ней… себя. Себя шестилетней давности. И это зрелище вызывало не раздражение, а глухую, усталую боль.

Он едва заметно кивнул, стараясь, чтобы его лицо оставалось непроницаемым.

– Кэмпбелл. Понял, что вы ознакомились. Теперь забудьте половину из того, что там написано. Бумажная работа и реальная работа – это две разные вселенные. Вы будете делать то, что я скажу, когда я скажу, и так, как я скажу. Без самодеятельности. Без геройства. Ваша инициатива вчера едва не привела к тому, что под перекрестный огонь попала гражданская. Это непростительно. Понятно?

Юлия не смутилась. Ее взгляд стал еще более сосредоточенным.

– Понятно, Николай Сергеевич. Я учту. Но позволю себе заметить, что на месте происшествия я действовала в рамках устава, пытаясь предотвратить бегство подозреваемого. Гражданская была задержана по всем правилам, ей оказана медицинская помощь. Но я принимаю вашу критику.

Она была умна. Очень умна. И это делало ее еще более опасной.

– Хорошо, – буркнул Беннет. – Следуйте за мной. Начнем с того, как неправильно оформляются вещественные доказательства в делах, где слишком много начальственного внимания. У вас будет шанс проявить себя на бумаге. Пока что.

Он развернулся и пошел к своему кабинету, скрывая хромоту, но чувствуя, как каждый шаг отзывается огненной болью в боку. За его спиной раздался четкий звук каблуков – Юлия Кэмпбелл следовала за ним, неотступно, как и было приказано. Его тень. Его новая, самая большая проблема. И, возможно, единственный шанс остаться в рамках системы, пока он готовил свой удар из тени. Но теперь для любого удара ему нужно было сначала обмануть бдительные, полные энтузиазма глаза, которые смотрели ему прямо в спину.

Черный матовый Maybach скользил по набережной Невы бесшумно, как тень. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь едва слышным гудением двигателя и тихим звуком джаза из хрустальных динамиков. Воздух был прохладен, пахло дорогой кожей и свежесрезанными лимонами в мини-баре. В мягком кресле, откинувшись назад, сидел Виктор Рейнольдс. Он был одет в кашемировое пальто цвета антрацита, на его длинных, ухоженных пальцах лишь один акцент – массивный золотой перстень с кабошоном рубина темно- кровавого оттенка. Он медленно вращал его, и камень ловил редкие проблески уличного света, отбрасывая на потолок кровавые блики.

Напротив него, на откидном сиденье, сидел Степанов. Он выглядел неуклюже в этой роскоши, его коренастое, сильное тело было зажато в дешевый спортивный костюм. Он нервно потирал ладони, покрытые шрамами и татуировками.

– Поставка будет регулярной, – пробасил Степанов, стараясь говорить уверенно. – Десять «единиц» в месяц. Из Белоруссии. Качество отменное, без примесей. Пистолеты, автоматы, патронов – сколько угодно.

Виктор не повернул головы, продолжая смотреть в темное стекло, за которым проплывали огни Дворцовой набережной.

– Степанов, «единицы»… это железо. Холодное, бездушное. Оно имеет цену на вес. – Его голос был тихим, бархатистым, без повышения тона, но каждое слово падало с весом свинцовой плиты. – Меня больше интересуют «двойки». Люди. Ресурс, который нельзя просто купить. Люди, которые умеют держать рот на замке. Которые понимают слово «дисциплина». Которые выполняют приказы, а не играют в бандитов из девяностых.

Степанов нахмурился.

– У меня есть люди. Проверенные.

– Твои «проверенные» позволили тебе сесть, – мягко заметил Виктор, наконец поворачивая к нему свой ледяной, серый взгляд. – Мне нужны не те, кто прячет ствол за пазухой. Мне нужны те, кто умеет его применять тихо и вовремя. И забывать об этом на следующее утро. Ты можешь обеспечить таких? «Двойки» с чистой биографией, без хвостов, готовые к… переезду на новые места работы?

Степанов понял. Речь шла не просто о бандитах, а о потенциальных киллерах, «чистильщиках», внедряемых в структуры. Он кивнул, почувствовав возможность.

– Могу. Пятерых. Из бывших, с опытом. Молчаливых, как рыбы.

– Хорошо, – Виктор снова отвел взгляд к окну. – За это… район за Выборгской стороной, от Свердловской набережной до Парнаса, будет твоим. На пробу. Ты будешь там «смотрящим». Но помни: весь трафик, все сборы – через общий счет. Никаких левых схем. Никакого беспредела. Ты – лицо, я – мозг и кошелек. Нарушишь дисциплину – вернешься в ту камеру, откуда тебя достали. И на этот раз ключ потеряют. Договорились?

Степанов почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это был не вопрос.

– Договорились, Виктор.

Машина плавно остановилась у сквера. Степанов, не прощаясь, выскочил и растворился в сумерках.

На его место, как по мановению волшебной палочки, сел другой человек – Габриэль Волков. Он был полной противоположностью Степану: худощавый, в идеально сидящих очках в тонкой металлической оправе, в дорогом, но неброском сером костюме. Его лицо было лицом бухгалтера или мелкого чиновника – совершенно заурядным, ничем не примечательным. Но его глаза, цвета мокрого асфальта, были абсолютно пустыми. В них не было ни мысли, ни эмоции, только готовность.

– Новости, Габриэль? – спросил Виктор, снова вертя перстень.

Волков открыл тонкий кожаный планшет.

– По бизнесу. Автосалон на проспекте Энгельса вышел на плановую прибыль. Казино «Золотой дракон» увеличило отмыв на пятнадцать процентов после подключения новой сети обменников. С поставками из Голландии небольшая заминка – задержали одного из курьеров на финской границе. Он знает только своего непосредственного контакта, цепочка оборвана на нем. Я уже дал указание «решить» вопрос, чтобы он не заговорил. Местные власти из комитета по имуществу подписали, наконец, соглашение о передаче нам тех самых складских помещений у Балтийского вокзала. Благодарность уже переведена на их зарубежные счета.

Виктор кивнул, удовлетворенно. Волков был не просто подручным. Он был операционным директором его империи, превращавшим насилие и страх в сухие цифры и юридические документы.

– А что по нашим… назовем их «нештатными ситуациями»?

– По адвокату Фостеру. Он получил анонимным путем полные показания того пацана, Воронова. Те, где упоминается Погодин и… косвенно, вы. Пока он не предпринял публичных шагов. Вероятно, боится или выжидает. Он взял новое дело – защищает ту девушку, которую взяли вчера при попытке задержать «мстителя».

– Идеалист, – беззлобно констатировал Виктор. – А следователь Беннет?

Волков нахмурился, это была единственная эмоция за весь разговор.

– Он копает. Неофициально. Вытаскивает с улиц шестерок, давит на них. Он вышел на след Погодина и, возможно, уже слышал имя. Он… стал проблемой. Я внес его в список приоритетных задач. С ним уже работают.

Виктор задумчиво постучал ногтем по тонированному стеклу. Звук был сухим, как щелчок затвора.

– Адвокаты… Интересный феномен. Система имеет иммунитет к идеалистам. Их либо ломают, либо покупают, либо находят на них компромат. Пока просто наблюдайте за Фостером и его новым помощником. Не привлекайте внимания. Пусть система сама попробует его перемолоть. Если у нее не получится… тогда мы включимся. Аккуратно. Создадим ему такую ситуацию, из которой не вывернется даже со всей своей верой в закон. – Он сделал паузу. – А с Беннетом… Да, ускорить процесс. Но, Габриэль, аккуратно. Он все-таки следователь. Его исчезновение или очевидное убийство вызовет волну. Нужно, чтобы это выглядело как несчастный случай. Или… как результат его собственной, нелегальной деятельности. Встреча с тем Мстителем, например. Ты понимаешь?

Волков кивнул. Он всегда понимал.

– Будет сделано.

Наступило молчание. Виктор смотрел на Волкова, и в его холодных глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее… интерес.

– Ты никогда не спрашиваешь, зачем, Габриэль. Не сомневаешься.

Волков слегка склонил голову.

– Вы дали мне все. Более чем достаточно.

– Я дал тебе инструмент, – поправил Виктор. – Но мотив был твой. Помнишь нашу первую встречу? Тот подвал на окраине, где ты, пацан, с пустыми глазами сидел над телами своих родителей? Кредиторы из конкурирующей группировки. За пару тысяч рублей долга.

Волков не дрогнул, но его пустой взгляд на секунду стал еще глубже, еще чернее.

– Помню.

– Я тогда сказал тебе, что этот город – зверинец. В нем либо едят, либо едят тебя. Твои родители выбрали неправильную роль. Я предложил тебе не просто месть. Я предложил тебе изменить правила всего зверинца. Не стать сильнейшим зверем в клетке, а стать тем, кто держит ключи от всех клеток. Кто решает, кого кормить, а кого… отправлять на утилизацию. Ты согласился. И стал идеальным инструментом. Без сомнений, без жалости, без ненужных эмоций. Потому что все эмоции ты оставил в том подвале.

Виктор откинулся на спинку кресла.

– Именно поэтому я доверяю тебе «ускорение» процесса с Беннетом. Потому что ты не увидишь в нем человека. Ты увидишь угрозу системе. И устранишь ее с той же холодной эффективностью, с какой мы выводим деньги через офшоры. Это не личное. Это – бизнес. Бизнес по контролю над городом.

Волков снова кивнул, его лицо оставалось каменным.

– Я понимаю. Ничего личного.

– Совершенно верно, – тихо сказал Виктор, и Maybach снова тронулся с места, бесшумно растворяясь в ночном потоке машин, словно его и не было. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом кожи кресла, когда Волков делал очередную пометку в своем планшете, планируя «несчастный случай» для следователя Беннета.

Старое здание бывшего НИИ, окраина, пару дней спустя. Здание вставало из темноты, выбитые окна, облупившаяся штукатурка, проржавевшие пожарные лестницы. Вызов поступил ровно в 22:47. Диспетчер зачитал детали, слишком чёткие для обычного хулиганства: «Слышны крики, угрозы, возможно, огнестрельное оружие. Сообщила женщина, представилась уборщицей, потом связь прервалась». Адрес. Всё сошлось.

На место выдвинулась усиленная группа – шесть человек. Старший группы, лейтенант Гордеев, седой ветеран с шрамом через бровь, на подъезде принял решение разделиться.

– Волков, Белов, Петров – главный вход, лестница, проческа этажей. Я с Зайцевым – с чёрного хода, поднимемся по грузовой. На связи каждые три минуты. Аккуратнее, тут пахнет дерьмом.

Сержант Зайцев, молодой, ещё не обстрелянный парень, лишь нервно кивнул, проверяя затвор своего «Вепря». Чёрный ход представлял собой заваленную мусором дверь в полуподвале. Воздух внутри был спёртым, пах плесенью и крысиным помётом. Фонари выхватывали из мрака облупившиеся стены и груды хлама.

– Ни черта не видно, товарищ лейтенант, – прошептал Зайцев, стараясь не споткнуться.

– Тише. Прислушивайся.

Они продвигались по узкому коридору, ведущему, судя по плану в голове Гордеева, к центральной лестнице. И вдруг из-за угла, прямо на них, выплыла фигура. Девушка. Молодая, в порванной светлой куртке, лицо и руки в грязи, из-под спутанных тёмных волос на лбу стекала алая полоска. Она шла шатающейся походкой и, увидев их, ахнула и рухнула бы на пол, если бы Гордеев не подхватил её.

– Спасите… Боже… они там… наверху… – её голос был сдавленным, полным слёз и ужаса. Она вцепилась в бронежилет Гордеева, пряча лицо. – С оружием… они убили сторожа…

Гордеев инстинктивно прижал её к себе, одной рукой пытаясь удержать, другой – нажать кнопку на рации.

– Второй вход, я у грузовой. Есть гражданская, жива, в шоке. Говорит о вооружённых… – он начал было докладывать, его внимание полностью приковала к дрожащей девушке и её словам.

И в этот момент всё изменилось. Девушка перестала дрожать. Её хватка из беспомощной стала железной. Она оттолкнулась от него ровно настолько, чтобы освободить пространство для движения. Из-за спины, из-под куртки, плавным, отработанным до автоматизма движением появился компактный пистолет Glock 26 с удлинённым, цилиндрическим глушителем.

Зайцев, стоявший в полушаге сзади, лишь успел расширить глаза.

– Лейтен…

Два глухих, сливающихся в один звук хлопка. Не громче хлопка в ладоши. Первая пуля вошла Гордееву под каску, в основание черепа. Вторая – почти в то же мгновение – Зайцеву в центр бронежилета, но выше защитной пластины, под ключицу. Гордеев рухнул, издав булькающий звук, руки инстинктивно потянувшись к горлу. Зайцев отлетел к стене и осел на пол, кашляя кровавой пеной, но всё ещё в сознании, оглушённый шоком и болью.

Девушка, теперь уже не жертва, а хищник, сделала два спокойных шага вперёд. Она откинула капюшон и стряхнула с лица грязные волосы. В свете упавшего на пол фонаря Зайцева открылось лицо неземной, холодной красоты и абсолютно пустых, тёмных глаз.

– Виктор Рейнольдс, – произнесла она. Голос был тихим, ровным, без тени недавней истерики. В нём звучала не просьба, а требование. – Где его найти? Сейчас.

Зайцев, захлёбываясь кровью, пытался дышать. Боль была огненной.

– Я… клянусь… не знаю… – он выдавил сквозь хрип. – Я просто сержант… дежурный…

– Врёшь, – констатировала она без эмоций. Пистолет опустился. Ещё один приглушённый хлопок. Пуля раздробила коленную чашечку Зайцева. Его крик, дикий и полный агонии, разорвал тишину подвала.

– АААРГХ! Чёрт! Мать твою!

– Громко, – заметила девушка. – У каждого в вашем отделе, в вашем управлении, есть «особая папка». Дела, которые не расследуются. Заявки, которые теряются. Кто её курирует? Кто передаёт указания от Рейнольдса? Одно имя. Или следующая пуля – в другое колено.

Зайцев плакал от боли и бессилия. Сквозь туман в сознании пробивались образы: папка, которую раз в месяц приносил сам подполковник Григорьев… намёки старших… разговоры в курилке…

– Бутик… – прохрипел он, спазмы сдавили горло. – «Элит-стиль»… на Миллионной… управляющий… Михаил… он… он передаёт распоряжения… шефу… Больше не знаю, блин, убей меня, давай!

Девушка внимательно смотрела на него несколько секунд. Она анализировала его голос, глаза, непроизвольные спазмы. Он сказал правду. Всю, что знал. Он был мелким винтиком, который видел лишь соседние шестерёнки. Её глаза оставались пустыми. Ни злорадства, ни сожаления. Только холодная констатация факта: функция источника информации исчерпана.

– Слишком мало, – тихо сказала она. – И слишком поздно.

Пистолет поднялся. Зайцев, плача, зажмурился. Последний хлопок прозвучал для него как щелчок выключателя. Кира тут же развернулась, скользнула обратно в темноту коридора и растворилась в ней, не оставив ничего, кроме двух тел, луж крови и леденящего душу ощущения, что в городе завёлся новый, невероятно опасный и беспощадный хищник, который только что сделал свои шаги в войне против империи Виктора Рейнольдса, не брезгуя при этом перешагивать через трупы тех, кто носил ту же форму, что и её главная цель.

Один из вечеров тянулся мучительно долго для Беннета. Каждый шаг отдавался тупой болью в боку, которую он тщательно скрывал, стараясь двигаться ровно. Юлия Кэмпбелл, его новая «тень», оказалась не просто навязчивой – она была чудовищно эффективной и дотошной. Она не болтала попусту, а задавала точные, неудобные вопросы, моментально схватывала суть и постоянно находилась в полушаге от него, словно чувствуя его желание улизнуть.

– Николай Сергеевич, вот здесь, в деле о краже со взломом на Литейном, – она положила перед ним папку, – показания свидетеля противоречат данным с камеры на соседнем доме. Камера зафиксировала подозреваемого в это время в другом месте. Почему это не отражено в заключении?