Дело о Поющем Скрипаче

– Он… он принёс мне вечерний бренди, как всегда, – захлёбываясь, прошептала леди Агата, её голос, обычно такой властный, дрожал и срывался на высокой, истеричной ноте. – Я сделала всего один глоток… он был таким горьким! Ужасно, отвратительно горьким! Я выплюнула… а он… он уже стоял вот так… и смотрел на меня этим своим взглядом… а потом просто… просто рухнул. Как подкошенный.

Марина, отбросив все личные обиды, с феноменальной собранностью опустилась на колени рядом с телом Фёдора. Она, не брезгуя, осторожно приоткрыла его веки, оценивая реакцию зрачков, затем наклонилась и понюхала его губы, сморщив нос.

– Цианистый калий, – коротко, без эмоций бросила она, и в её голосе зазвенела холодная, отточенная сталь. – Классика жанра. Пахнет горьким миндалем, но не все это чувствуют. Кто-то подсыпал смертельную дозу в бренди. Но цель была не Вы, леди Агата. Цель был он. Его убрали. Как ненужного свидетеля. Того, кто слишком много знал или слишком много видел.

Я подошёл к прикроватному столику из красного дерева. Там стоял серебряный, с гравировкой поднос с хрустальным графином и второй, нетронутой стопкой. Я наклонился, всматриваясь в крошечные, похожие на сахар, белые кристаллы, ещё не успевшие полностью раствориться на дне разбитой стопки. И тут мой взгляд, скользя по паркету, упал на маленький, почти невидимый, смятый клочок бумаги, закатившийся под резную юбку кровати. Я поднял его, развернул дрожащими пальцами.

Это был обрывок пожелтевшей нотной бумаги. На ней были нацарапаны те самые, уже знакомые несколько тактов злополучного ноктюрна. И снова, выведенные тем же изящным почерком, слова:

«Твой смех – моя вечная ночь».

– Скрипач, – прошептал я, и по спине пробежали ледяные мурашки. – Он был здесь. Он оставил свою визитную карточку.

Внезапно из глубины коридора донёсся новый звук. Не скрипка. Быстрые, неровные, нервные шаги, прихрамывающие, но стремительные. В дверях, залитый светом из коридора, появился граф Алессандро. Он был без своей изящной трости, и его хромота была теперь гораздо заметнее, отчего его фигура казалась неустойчивой, почти комичной в этой трагической обстановке. Его лицо, обычно застывшее в маске холодной вежливости, было искажено смесью неподдельной тревоги и сдерживаемой ярости. Его чёрные, влажные от пота волосы спадали на высокий лоб, а глаза, цвета тёмного шоколада, метались по комнате, с болезненной быстротой останавливаясь на теле Фёдора, на бледной как полотно леди Агате, на нас с Мариной.